Алые воды "Карибского супа"

— …Короче, — подытожил Чайник, — надо смотреть в оба и не зевать. И учиться ещё. Ты же вроде учёный, читать-писать там умеешь, а Бесник, говорят, с ошибками часто пишет, и сеньор Кхецо тоже, дак ты мягко намекни, что ты, мол, грамотный, авось не станут бить и хорошо устроишься.

Морис до этого смотрел вдаль, но теперь обернулся на Келда.

— Извини, мне непонятно, зачем ты мне всё это рассказываешь? Вижу, хочешь помочь, только здесь никто просто так ничего не делает, а с меня взять нечего, один долг у меня уже есть.

Келд удивлённо поморгал.

— Дак это… долг мой же! Я же до этого самый младший тут был, теперь ты самый младший, я вот тебе и помогаю. Дак, значит, принято. Но Бесник хороший капитан, хоть и злой. Мы в засаду ни разу не попали и к нашему горлу, значит, ножи не представили ещё. И-извини, я… это… на гальюн того…

Келд хотел побежать, но Морис поймал его за руку.

— Не спеши, не описаешься. Ты лучше мне скажи: действительно капитана Бесника мужчиной считаешь или по привычке говоришь.

Чайник аж засмеялся, отчего едва не испортил предсказание Мориса.

— Конечно, капитан Бесник мужик! А что ему бубенцы срезали, дак здесь и не такое бывает, здесь целиком отрезают. Слыхал, что сталось с Бартоломью? Дак ему и вовсе оторвали, во! Ты не переживай только, всё будет хорошо, я тебе помогу, но не сейчас! — и Келд поспешно вырвался и убежал в сторону пункта назначения.

— Всё будет хорошо… — вслух повторил Морис, вздохнул и вернулся во мрак утробы "Гумилитии".

Он не слышал плеска за бортом.

1. Лукреция Борджиа — сестра знаменосца церкви Чезаре Борджиа и незаконнорожденная дочь Папы Римского Александра VI. Её образ в литературе и кинематографе довольно неоднозначен, однако считается, что она была всего лишь пешкой в руках своих брата и отца.

2. Гумилития — римско-католическая святая, основала ряд монастырей.

3. Всеми пятью пальцами крестятся католики.

4. Линь — тонкий трос, обычно из пеньки. Короткий отрез такого троса с узлом на конце и называли линьком, он использовался для телесных наказаний матросов.

Глава 3. Следы зубов

Чтобы наловить рыбы, команде "Гумилитии" требовалось три дня: день на то, чтобы добраться до места, день на ловлю и день на возвращение.

Снялись с якоря рано с утра. Чайник пытался было учить Мориса лазать по реям и вантам, но быстро выяснилось, что пусть и худой, однако привыкший к сидячему обращу жизни молодой человек на такие трюки категорически не способен: всего на высоте двух метров над палубой он начинал истошно вопить. Со снастями тоже ничего не вышло: Чайник сам их не знал, действуя скорее интуитивно, и после шести часов плавания Морис всё ещё не отличал шкот от галса, а кливер от марселя, заработав второе прозвище — Балласт. Ему ещё повезло, что он не страдал морской болезнью, иначе его унижали бы ещё больше. Сам того не желая, он способствовал продвижению Чайника — Бесник через Кхецо произвела его в матросы, а на Мориса велела сгрузить всю грязную работу, которой до этого занимался Чайник.

Чистя от грязи "тело святой", Морис с восхищением смотрел на Бесник, которая наверху ловко перебиралась по брусьям и реям, точно птица с ветки на ветку, прячась за парусной кроной высоких прямых деревьев. Птица, которая так больно его клевала. Насмешки команды раздирали уже нанесённые раны и добавляли новых, и Морис чувствовал, что светлое полотно его души превращается в грязное решето.

— Эй, Сопляк! Хорош глазеть на капитана! — боцман Фил Хрипун пнул нового юнгу, когда тот сидел на корточках, драя щёткой палубу возле борта, и тот упал на колени.

— Ай, моё колено! — сморщился от боли Морис.

— Потом коленца будешь выкидывать, Балласт! Драй, чтобы огнём горела! Тебя этот корабль кормить и поить будет! — Голос у Фила действительно был хриплый, поэтому он лишний раз кричать не любил. Морис так и не понял из объяснений Чайника, где и как Хрипун его сорвал.

— Спасибо, уже сыт по горло, — еле слышно пробормотал Сопляк-Балласт, за что следующий пинок боцмана дал ему возможность разглядеть грязь на палубе получше.

Морис понимал, почему надо, например, мыть посуду, штопать парусину (точнее, штопала Хэм, а Морис держал куски материи, подавал ей нитки и обрезал их, сам бы он исколол все пальцы), смолить деревянные части корпуса, но для него оставалось загадкой: на кой чёрт ему надо чистить пушки, точить пики, ножи и прочее холодное оружие, проверять узлы на абордажных крюках и рассыпать порох по кулькам, если они собираются ловить рыбу? Или же они будут брать на абордаж иберийские корабли?

— Меньше слов, больше дела, пороховая мартышка[1], — огрызнулся на это канонир Ламарк.

— Я ж вроде юнга, — заискивающе улыбнулся ему Морис.

— Мартышка ты, а не юнга. Юнга станет мужиком, а ты так и останешься сопляком. Здесь тебе юридическое образование как пятая лапа.

Но вот наступил вечер, они благополучно приближались к точке, и ад для Мориса большей частью закончился.

Он был настолько вымотан, что не смог с первого раза залезть в свой гамак, спровоцировав волну смеха со стороны команды, а когда залез, то не мог уснуть: болело всё тело. Ворочаться тоже не мог, потому что тогда кто-нибудь да начинал ругаться, что ему не даёт поспать криворукий балласт.

Ему всё чудилось, что вокруг корабля кто-то плавает, но были ли то акулы, большие рыбы или же сами русалки, неясно: голова тоже плохо соображала, и проще всего было окончательно уйти в тупую прострацию и действовать как животное, без мыслей и эмоций.

О борт что-то ударилось. Лёгкая на подъём часть команды проснулась и вопросительно смотрела друг на друга. Начались перешёптывания, в которые Морис не вслушивался, пока наверху не свистнула Бесник.

К "Гумилитии" течением несло лодку, но была ли она пустой или гребец спал, в темноте оставалось непонятным. Однако, когда лодку притянули поближе и посветили фонарём, от увиденного в ней всех охватил ужас.

Чайник завизжал и бросился прочь. Матросы испуганно зашептались, кто-то сплюнул через плечо и постучал по фальшборту, кто-то помянул морского дьявола. Бесник произнесла "С нами благословение божье!" и осенила себя крестом. Кхецо тоже вознёс к небесам молитву. Хэм прошептала что-то про злых духов в обличье плоти. Даже Морис, решивший ни на что не реагировать, побледнел и почувствовал приступ дурноты.

— За борт, не на палубу, сам мыть будешь! — Бесник рывком придала Морису нужное положение в нужном месте, и тот порадовался, что наконец его бьёт не грубый мужчина, а девушка.

Человек в лодке был мало того что мёртв — он был частично съеден. Конечности прежде, чем обглодать до костей, вырвали из суставов и потом положили рядом. Голову расковыряли, вытащив глазные яблоки и мозг. Верхней одежды не было, оружия, бумаг, кошелька и прочих предметов тоже, даже серьга из уха была вынута. Хладнокровный Йорек — единственный, кто, по крайне мере внешне, не ужаснулся от увиденного, задрал несчастному рубашку: половой член был вырван, печень и сердце вытащили, вспоров живот, остальное не тронули. Ламарк, в прошлом врач, определил, что, когда над человеком из лодки совершились все эти мытарства, он ещё был жив, то есть его не придушили и не дали захлебнуться в море прежде чем разорвать.

Кем бы ни являлся убийца, он обладал разумом человека. Причём никто из команды не желал бы с ним столкнуться.

* * *

Шлюпка поначалу шла под парусом, но затем ветер изменился, и пришлось помогать себе вёслами. Жюльен плыл от Аматора на север к небольшой группе маленьких рифовых островков. Между ними часто был чуть ли брод, и даже средний корабль сильно поцарапал бы днище. А на маленькой шлюпке легко лавировать.

Вот вдали уже показался их штаб — маленькая хижина, сложенная из досок, веток и парусины. Не самая прочная постройка, но тем не менее ей уже лет восемь. Раньше они с сестрой часто бывали здесь вместе, когда им хотелось отдохнуть от постоянных визитов в доме отца и грязи улочек Аматора. Тогда они были ещё юны и взрослые скучные игры их не интересовали, пусть их активно посвящали в дела. Им было хорошо вдвоём, они купались, ловили ярких рифовых рыбок, коптили над маленьким костерком куски свинины и потом совершенно безо всяких манер и этикетов хрустели ими вприкуску с сухарями. Иногда они объедались апельсинами, иногда всерьёз ловили рыбу, и сестра, обнаружив, что Жюльен быстро реагирует на отравленную рыбу, давала сначала ему кусочек пожевать — но не глотать! Едва у него начинал опухать язык, они швыряли рыбу в воду акулам — они были маленькие, серовато-зелёного цвета и смешно тыкались носами. Иногда дети ловили черепах, чтобы смотреть, как она шлёпает по песку обратно к воде. Они подмечали, где черепахи откладывают яйца, и потом отбивали черепашат от прожорливых чаек. По ночам они смотрели на звёзды через телескоп, который раздобыл для них отец. Их интересовало всё: море, девственные заросли, небеса и сама суша. Уже потом, повзрослев, Кристина и Жюльен начали читать книги, написанные умными людьми, и стали мечтать о поступлении в университет в далёкой Европе, чтобы наконец понять, как устроен этот мир.

Но нельзя только восхищаться Карибами — надо ещё выжить.

Кристина прониклась в сложные взаимодействия слов на бумаге и слов живых людей. Она тренировалась метать ножи сначала в деревянный столб, а потом ей удалось пригвоздить к нему человека. Она придумала, как отравлять людей ядом из рыбы, она научилась носить на своём лице маску развратной дурочки, а потом срывать её, когда обманутому было уже поздно принимать контрмеры. Сестра была старше и всегда заботилась о Жюльене после смерти матери, и потому тот не считал зазорным делать то, что она говорит, однако ему были не то чтобы противны все эти интриги, а скорее казались чем-то лишним, ненужным во взаимоотношениях между людьми. Почему нельзя жить в этом мире честно по правилам? Почему правила не работают? И почему, раз все такие умные, в мире столько зла, и как господь допустил это? Кто-то находил на это ответы в Библии, но самому Жюльену изучение Библии принесло лишь очередное чувство горечи за несовершенство человека по сравнению с природой.

Когда они коротали дни в этой хижине, мир казался им прекрасным. Жаль, это время уже не вернуть: он будет в хижине один. Уже который раз…

Если бы Жюльен не был так поглощён воспоминаниями, а смотрел по сторонам, он бы не так спешил определять своё ближайшее будущее.

Шлюпка качнулась, Жюльена бросило назад, но он не ударился спиной о кормовую часть, а коснулся лопатками чего-то мягкого, упругого, мокрого…

Его грубо подняли за волосы, напротив его горла зависло зазубренное лезвие. Когда Жюльен взглянул вперёд, то обнаружил, что теперь в шлюпке их трое: он, его подушка с сюрпризом и странная женщина, сидящая напротив. У неё была бледная, местами точно обожжённая солнцем кожа, мокрые волосы неестественного цвета — то ли фуксии, то ли лаванды — были частично собраны в два пучка возле макушки, а частично рассыпаны по широким плечам. Сама она казалась одновременно костистой и разбухшей, но больше разбухшей. Из одежды на ней был серый сарафан. Переведя взгляд ниже, Жюльен едва не потерял сознание: ног у женщины не было. Они слиплись в некое подобие то ли рыбьего, то ли дельфиньего хвоста.

Значит, перед ним русалка, и он уже покойник.

Русалка в свою очередь разглядывала Жюльена, и лицо её становилась всё более хмурым. Подушка за спиной фыркала, точно пыталась чихнуть, и от этого её грудная клетка часто поднималась, касаясь спины Жюльена.

Тут русалка заговорила. Язык был чем-то похож на латынь, и пусть не вся речь оказалась понятной для Жюлена, благодаря совместному с Кристиной самообразованию он понял примерно половину слов.

— Табео, приметы не совпали, твои разведчики ошиблись.

Подушка возразила, её голос был более хриплый и по тону ниже:

— Моя истинная археса, они не ошиблись, они указали не то направление. Но нельзя исключать…

— Проверь метку! — сказала русалка.

Табео перестал держать Жюльена и схватил его сначала за правое запястье, затем за левое.

— Ничего, — мрачно заметила собеседница. — Но нельзя исключать, что он может помогать ей.

— Я понял вас, моя археса.

Когда лезвие надавило на горло, в голове у Жюльена зашумело, так что толком не расслышал сигнала, на который быстро обернулась русалка.

— Тревога, они увидели сушеходов на кораблях! У меня нет времени на ненастоящего слугу той, чьё имя несёт горе. Поступай с ним на своё усмотрение и помни об осторожности! — с этими словами русалка быстро упала из шлюпки в воду и с негромким всплеском скользнула вдоль толщи воды. Это было так изящно, что Жюльен на время перестал ощущать дыхание смерти. Которая всё ещё держала страшное оружие у его горла. Тем не менее о ней стоило помнить, и мозг Жюльена, привыкший к передрягам, стал активно соображать.

Этот Табео наверняка его убьёт, ведь, чтобы не делать этого, нужны два условия: полезность Жюльена лично для него и невозможность скрыть убийство. По первому пункту пролёт был однозначным, насчёт второго тоже не радужно: они далеко от Аматора, здесь корабли не ходят, труп легко спрятать в рифах, рыбы его быстро объедят. Сестра, разумеется, перевернёт все Карибы, если он пропадёт, вот только русалка об этом не знает и для неё это не аргумент — под водой Кристина словно дельфин плавать не может.

Значит, надо убедить русалку, что он полезен.

Жюльен постарался быстро произнести по-латыни, примешивая галлийские слова:

— Если ты убьёшь меня, я не найду вам человека.

Грудь ударилась в спину сильнее — должно быть, Табео усмехнулся.

— Мы сами найдём, — ответил он, неожиданно по-галлийски, пусть и прозвучало коряво.

Жюльен быстро нашёл аргумент.

— Я сын местного правителя и потому могу найти любого человека на острове. Вы не можете найти его на острове, только в воде, потому что у вас нет ног и очень бледная кожа, которую прокусят клопы и москиты и сожжёт солнце.

Дыхание стало чуть медленнее, рука с ножом на короткое расстояние отдалилось от шеи.

— Ты знаешь имя? — негромко спросил Табео прямо в ухо, отчего у Жюльена по телу пробежали мурашки.

— Мы контролируем почти весь этот остров и поддерживаем связь с несколькими соседними. Я найду его и приведу к вам, если буду жив. Мёртвым я ни на что не годен, во мне мало мяса.

Жюльен краем уха слышал, что русалки за ложь могут и на части разорвать, тем не менее он привык легко давать пустые обещания и потому никого не собирался искать.

Тем не менее Табео поверил: перестал держать за волосы и убрал руку с ножом. Жюльен получил возможность шевелиться, а потому осторожно переполз с края шлюпки на середину и развернулся лицом к гостю, наконец увидев того, кого до этого только осязал и слышал.

Ему пришло в голову, что, наверное, всех русалок считают женщинами потому, что мужчины мало чем от них отличаются. Перед ним был тощеватый юноша с гладкими чертами лица и тела и уже знакомой Жюльену опухлостью, однако в отличие от нырнувшей русалки у него на коже брызгами сиреневато-бурой краски зияли огромные пигментные пятна. Два из них слились и изобразили вокруг глаз кривую разбойничью маску. "Другой ему и не надо", — неожиданно подумал Жюльен. В дополнение к этой своей красоте Табео сделал проколы над глазами и под губой и вставил туда платину, серьги в ушах у него были только в верхней части. Волосы были бордового цвета, длинные и собранные сзади, но виски обриты. Такой причёски Жюльен пока ни у кого не видел. Словом, и без своего бледного хвоста, покрытых слизью жаберных прорезей и зазубренного ножа Табео показался ему жутким. Нет, это нельзя так оставить.

Глаза у Табео округлились. Он увидел то, чего не мог понять: Жюльен плакал.

Когда русалки испытывают печаль, ужас или гнев бессилия, их лицо темнеет и сморщивается. Но у этого человека лицо краснело и становилась влажным. Табео почти не имел дел с людьми, он и так испытал стресс, когда касался незнакомого живого существа, а сейчас был и вовсе растерян, пусть его лицо оставалось почти бесстрастным.

— Меня все ненавидят! — воскликнул Жюльен, проливая слёзы и между тем следя за глазами оппонента. — Никто не лю… любит м-меня, все желают лишь с-смерти… Я просто пе… пешка в р-руках сестры…

На пару мгновений он позволил себе закрыть глаза ладонями.

— С-сестры? — переспросил Табео, уточняя, правильно ли он расслышал.

— Да, мо… моя сестра, — последнее слово Жюльен произнес как можно чётче, не прекращая плакать и вздрагивать плечами. — Настоящий тиран, она вертит мною как х-хочет… Я так больше не могу, я так хочу уйти отсюда!

Зрачки у Табео всё расширялись, и Жюльен отметил, как задрожали его губы и края жаберных прорезей на шее.

— Сестра — твоя археса? — спросил Табео.

Жюльен немного успокоился, шмыгая носом, прежде чем ответил.

— Д-должно быть, ес… если я правильно понял то, о ч-чём вы пытаетесь мне сказать.

Нож Табео давно лежал на дне шлюпки. Он поднял руки и протянул ладони к лицу Жюльена, точно хотел согреться у огня. Тот исторг из себя новый всплеск рыданий, потёр свои вечно сонные глаза, затем стал вытирать мокрые руки о свою рубашку.

Табео знал, что этот жест по отношению к существу, которое он почти не знает, считается как нарушение личных границ, но этот сушеход выглядел таким несчастным и подавленным, вдобавок страдал от той же беды, что и он. А Табео и так поступил с ним очень грязно, когда приставил нож к горлу, а не целился, скажем, из арбалета или духовой трубки. И всё же он обнял его.

Чужое, неизвестное тело затрепетало, сердце забилось, дыхание, идущее исключительно только лёгкими, резко участилось. У самого Табео организм точно получил иглу адреналина. Но затем это несчастное, сухое, нервное существо начало успокаиваться. Однако Табео охватило странное, медленно нарастающее подъёмом тёплых вод волнение. Как будто одновременно погружаешься на дно, чувствуя приятное давление толщи воды, и всплываешь. Подобное было с Артемидой, но оно быстро ломалось от очередные болевые ощущения, а теперь не было ничего, что мешало бы наслаждаться поджаривающим, нарастающим, глушащим шумом в голове.

Он промазал!

И тем самым подписал себе смертный приговор, так как из-за того, что плечо зажато, второй удар вряд ли получится.

Лезвие скользнуло по слизи и потому не прорезало горло, а ткнулось в одну из жаберных прорезей. Потекла кровь, но её явно было мало, чтобы Табео пал, задыхаясь и захлёбываясь.

Водный юноша зашипел от боли и быстро пережал горло Жюльена руками, царапая кожу острыми длинными ногтями. В глазах у того начало темнеть, однако он сделал замах освободившейся рукой.

Но вновь неудача — Табео быстро перехватил запястье и так резко и глубоко воткнул туда ноготь большого пальца, что крепко сжимаемый кортик выпал.

Жюльену ничего не оставалось кроме как, цепляясь сознанием за края реального мира, попытаться разжать широкие, перепончатые кисти.

Но Табео не спешил его убивать. Кровь стекала от шеи на плечо и грудь, но он более не обращал на свою рану внимания. Жюльен, ещё до того как его схватили за горло, заметил среди пигментных пятен шрамы от когтей и острых зубов и решил, что перед ним воин, часто дерущийся врукопашную с другими русалками и ходящий, точнее, плывущий на каких-нибудь акул с одним гарпуном.

Табео немного ослабил хватку, оказавшейся неожиданно цепкой для его тонких рук, и в лёгкие Жюльена наконец ворвался живительный кислород.

— Ты попытался меня убить, — сообщил ему Табео.

— Это Карибы… — прохрипел Жюльен. — Здесь играют марионетками…

Табео непонимающе наклонил голову вбок.