Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну вот что, дорогая сестрица, хватит мне и Петунье тут нервы трепать, собирай свои вещички и выметайся отсюда, денег я тебе дам достаточно, чтобы ты в гостиницу устроилась, на большее не рассчитывай.
Лили это равнодушно выслушала, а потом сообщила дохлым голосом:
— Мне всё равно. Сгинь, толстый жирный боров, пока я тебя в жабу не превратила… — подумав, она поправилась: — Хотя из тебя выйдет только хряк, кастрированный самец свиньи.
Вернон нагнулся, поднял обнаглевшую родственницу, на вытянутых руках отнес в ванную комнату, посадил в эмалированную емкость и включил ледяной душ. Визг Лили был сравним с иерихонской трубой, аж кафельная плитка потрескалась. А Вернон добавил ещё децибел, проревев:
— О ребёнке подумай, дура! Думаешь, ему очень здорово сидеть в грязных памперсах рядом с дохлой мамашей?!
От Лили одни зеленые глазища остались, сидит в ванне, мокрая насквозь, обняв руками колени, и оцепенело на Вернона моргает. Полюбовавшись на черное дело своих рук, Вернон удовлетворенно кивнул и вышел с чувством выполненного долга. Хоть и грубая тактика, да сработала. Лили одумалась и взялась за ум, вспомнила, что помимо магического мира есть ещё и обычный, маггловский. Собрала документы и принялась искать работу. Обладая достаточным умом, она придумала совместить магию с работой в музее — стала искусным реставратором, немало картин и ваз эпохи Мин были спасены и проданы в хорошие коллекции. Вскоре она стала известной мастерицей, обзавелась постоянными клиентами и подолгу разъезжала по разным командировкам на всякие исторические экспедиции и раскопки.
Гарри, бывало, по полгода не видел мать и очень-очень радовался, когда она возвращалась. Правда, первое время ребёнок порой забывал мамку, и его приходилось заново знакомить с ней. Первые шаги Гарри и первые зубки достались Петунье и Вернону, мама была в командировке.
В одной из таких командировок в Венесуэле Лили встретила новую любовь — Факунду Арагону. Горячий бразильский мачо покорил её сердце своей перламутровой улыбкой кинозвезды, выгоревшими на солнце пшеничными волосами и холодными синими сапфирами на месте глаз. Несмотря на солнечную внешность, душа его оказалась ледяной — Факунда не любил детей и был жутким собственником, совсем как сама Лили, и ревновал её не то что к столбу, но и к чайнику, стоило ей присосаться к носику попить, так тут же начинал брюзжать, что она слишком интимно пьет. В общем, нашла балетка пару, да и тот сапог.
Теперь Лили хорошо если раз в год заедет на Тисовую проведать сына и родственников. Покидав на пол ворох пакетов с южноамериканскими брендами и завалив Тунью и Вернона с Дадликом ненужными сувенирами, торопливо чмокнув Гарри куда-то в район уха, она рассеянно выслушивала сбивчивые вопросы сына и, ответив невпопад на пару-тройку из них, выпархивала за дверь, исчезая снова на год.
Ладно, хоть письма не ленилась писать на радость маленькому Гарри. Их было немного, и все их Гарри хранил в коробке из-под имбирного печенья. Сам Гарри писал маме помногу и часто, на каждый значительный день календаря. Сначала это были детские каракули четырехлетнего малыша из двух-трех слов: «Пьивет маМа, юлбью. Скучяю, кагда пиедешь? и У миня ддень роздения, а тебья нету, но я всё авно тебя любью и жду». Письма пятилетнего, шестилетнего и семилетнего Гарри становились длиннее и подробнее, в которых брошенный сын продолжал писать всё то же, что любит, ждет и скучает.
Написав очередное письмо в никуда мифической матери, Гарри отдавал конверт тёте Петунье и, поддернув штанишки, с радостным гиканьем уносился в гостиную, где начинал сражаться с Дадли в парную игру на приставке, стараясь зацапать лучший джойстик, тот, что с целыми кнопочками…
На самом деле Гарри не скучал по вечно отсутствующей мамаше, привык, как и все дети, у которых родители вечно в разъездах, командировках или геологических экспедициях.
Салли Энн в два года стала просыпаться с удивленным вопросом, проснется, потрет кулачками сонные глазки, посмотрит по сторонам и спросит:
— А где гайи?
Северус и Мэри не понимали и играли в угадайку:
— Гавайи? Гайки? Галки? Грелки?
На все эти наводящие вопросы Салли мотала головкой, надувала пухлые щечки, кривила губки и хныкала:
— Да нет, нет, гайи. Гайиии-и-и…
Потом, когда научилась вылезать из детской кроватки, начинала ходить по комнате, заглядывать за дверь, под стол и за кресла, ходит и кого-то ищет, зовет:
— Гайи, ты здесь? И тут нету Гайи… И здесь нету… — устанет от поисков, подойдет к маме с папой и с плачем снова вопрошает: — Ну где же Гайи?
Северус и Мэри растерянно смотрят на дочку, меж собой переглядываются и ломают головы, начинают гадать, кто же такой этот загадочный Гайи?
— Может, это её воображаемый друг? — неуверенно предположила Мэри. Северус недоуменно пожал плечами, сожалея, что не может заглянуть в голову двухлетней крохи и разгадать её умственную кашку. Через полгода Салли смогла сказать, что она ищет Галли, своего блатика.
— Будем делать? — флегматично поинтересовался Северус, оглядывая стройную фигуру жены. Та замахала руками, запротестовав:
— Да ну тебя! И так едва-едва пришла в норму! Нет-нет, Северус, пощади, не сейчас…
— Так она же брата хочет, вон, ищет, — Северус ткнул пальцем в сторону дочки, деловито топающей по комнате и таскавшей за собой на веревочке плюшевую собачку, бойко командуя ей:
— Иси, иси, Лой, иси Галли!
К четырем годам Салли перестала искать загадочного Гарри, научившись отличать свои провидческие видения от реального мира. Родители же, видя, что дочурка успокоилась, так и не стали делать второго ребёнка, решив ограничиться одним. Тем более, что у Северуса и так был целый Хогвартс. А к седьмому году жизни Салли, казалось, и вовсе забыла, что когда-то к ней в видениях приходил Гайи.
Вот так и росли параллельно в разных городах, ничего не зная друг о друге, Гарри и Салли Энн, дети разных матерей и одного отца.
Глава 3. Отвергнутый
В начале декабря восемьдесят седьмого года на Тисовую нагрянул гость. Прожег ледяными сапфирами обитателей дома номер четыре, оглядел гостиную, холл и кухню, совмещенную со столовой, и желчно осведомился, заставив Петунью вздрогнуть:
— Где Лили?
В ходе расспросов выяснилось следующее: с конца августа Лили записалась в африканскую экспедицию, доехала с бригадой до Кении и… пропала. Её искали два месяца, а после того, как застрелили двух львов-людоедов, в их пещере нашли кости белой женщины с остатками рыжих волос, поиски свернули, так как стало ясно, что Лили Поттер стала жертвой львов.
Но он, Факундо Арагона, в это не верит, его пламенное любящее сердце подсказывает, что Лили жива, ради чего он и приехал сюда — удостовериться и продолжить поиски пропавшей возлюбленной.
Было довольно тошнотно смотреть, как двухметровый громила сидит на стуле, шмыгает крупным пористым носом, утирает лопатами слезы и бьет себя пяткой в грудь, клянясь своей бразильской мамой, что никогда не забудет Лили и всегда-всегда будет её ждать. Вы только скажите, где она?..
Насилу Вернону удалось вытолкать Лилькиного хахаля за дверь, не прибегая к помощи полиции. Оставшись одни, супруги Дурсль озабоченно переглянулись — и что Гарри-то сказать? Вот не было печали…
Известие о пропаже матери Гарри воспринял так, как и положено ребёнку — расстроился, поплакал по ночам, пописался в постель, а потом успокоился вдруг, закаменел и попросил не упоминать о ней. Ясно-понятно, решил, что мама его бросила. На робкие объяснения тёти и дяди, что его маму львы скушали, обиженный ребёнок ответил так.
— Тётя, дядя, мама же ведьма, ну как её лев-то скушает? Меня вот самого собаки избегают, чувствуют во мне колдуна, а вы говорите — лев… Не надо мне ничего объяснять, бросила она меня, вот и всё. Да её никогда и не было рядом. Я не помню и не знаю её.
А о том, что мальчик с Тисовой улицы — колдун, знали все собаки в округе: однажды тихий сонный городок всколыхнула волна ужаса. С севера на юг его пересекла пегая собака — грязная и тощая, она бежала как-то деревянно, боком. Встречные псы бесновались, увидев её, кидались было, чтобы разорвать, но тут же отскакивали назад и, поджав хвосты, убегали, так и не укусив пришелицу. До тугодумов-людей как-то не сразу дошло, что она бешеная. Пока до них доходило, и они, спохватившись, кидались к сейфам за «бульдогами» и пневматическими винтовками, больная псина успела доковылять до детской площадки, на которой резвились и играли дети. Увидев всклокоченную черно-белую дрянь с оскаленной пастью, испуганные дети с плачем и криками разбежались кто куда, кроме Дейва Питерса, сидящего в коляске по причине годовалого возраста и оказавшегося на пути у бешеной собаки.
Гарри, убегающий вместе со всеми, оглянулся на плач Дейва, увидел его мать, отчаянно спешащую к сыну с конца улицы, со стороны травмпункта, и понял, не успеет мать на костылях допрыгать. Вернулся к Дейву и попытался сдвинуть с места громоздкую коляску, что оказалось не под силу семилетнему пацанчику, тем более, что и колеса у неё были застопорены тормозными зажимами. На то, чтобы отжать тормоза, у Гарри элементарно не хватило времени — бешеная дворняга подковыляла совсем вплотную… И тогда он просто закричал на неё:
— Не трогай! Пошла прочь! — и Дейва собой загородил, отважный маленький герой. Собака словно на стену налетела, невидимую. Налетела и свалилась замертво. Так силен был магический выброс перепуганного Гарри… Ну да, попробуйте не испугаться, когда на тебя прет оскаленная смерть, с нереально острых клыков капает желтая пена, и рычит ещё, рычит!
Потом, правда, вивисекторы при вскрытии дохлой собаки найдут свою версию и успокоят общественность, скажут, что псина склеила ласты от кровоизлияния в мозг, и руками разведут, мол, вовремя это случилось, не успела детишек покусать.
То, что он волшебник, Гарри знал с пеленок, мама-то была хоть и урывками в его жизни, но была и кое-что сумела втолковать малышу, поглощала излишки его сырой магии, после научила направлять её от себя, например, на розовые кусты тёти Петуньи, дескать, поверь, цветам ничего не будет. Так что неприятностей Дурслям Гарри и не доставлял особенно, к семи годам он уже вполне сносно управлялся со своей магией и умел контролировать её.
Мамино «предательство» огорчило его, но не сломило. Гарри привык к тому, что мама у него вроде и есть, и в то же время её как бы и нет.
С течением времени, после целого года без единого письма от мамы, Гарри смирился с мыслью о том, что она, возможно, погибла. Ведь письма перестали приходить, а ему некому стало писать. Именно тогда Гарри задумался об отце. Спросил Петунью:
— А где мой папа живет? Можно ему позвонить или написать?
— Не знаю, Гарри, — тётя выключила плиту и повернулась к племяннику. — Позвонить ему нельзя, он волшебник, и телефона в его доме нет, а написать… как раз нам нечем, совы нет, чтобы ему письмо отправить. Была бы у них голубиная почта, но и тогда не всё так просто, ведь голуби летят обычно в голубятню.
— Совы живут в лесу, но иногда залетают и в поселки поохотиться возле амбаров или конюшен… — задумался Гарри. — Тётя Петунья, а давай к мистеру Эмберу съездим, он фермер, и у него большое хозяйство. Его сын в школе рассказывал, что им совы мешают спать — гремят и ухают так громко.
— Чем гремят? — удивилась Петунья.
— Ведрами, — поднял брови Гарри. — Сами-то они бесшумно летают, но мышка, крыса или хорек среди садового инвентаря прячутся и спасаются, так что когда сова их ловит, то невольно всё опрокидывает, вот всё и падает, и гремит-грохочет.
— Какой ты у меня умный! — Петунья восхищенно взлохматила волосы племяннику и вздохнула. — Не получится, Гарри. На фермах охотятся обычные совы, такие письма не отнесут, а, скорей всего, потеряют где-нибудь в лесу, растреплют и размочат. У колдунов волшебные птицы служат, специальные совы-письмоносцы.
— Жаль… — приуныл Гарри, опустив голову, принялся ковырять пальцем микроскопическую дырочку на скатерти, пытаясь её расширить и увеличить. Петунья осторожно спросила:
— А чего ты вдруг про отца вспомнил?
— Ну, я подумал… — Гарри вздохнул. — Раз мамы теперь нет, то обо мне дальше, наверное, папа должен позаботиться, да?
— Вообще-то у тебя есть мы, — как можно мягче попыталась перенаправить упаднический настрой мальчика Петунья. Она его понимала: ребёнок внезапно почувствовал себя осиротевшим: пока была мама — всё было в порядке, но теперь, когда её не стало, малышу стало неуютно от осознания того, что он, возможно, полный сирота. Весомая причина для расстройства.
— Я знаю, — Гарри выжал из себя жалкую улыбку.
Лили Поттер объявили без вести пропавшей, потому что скелет всё же опознали родственники, это была некая Дебора Мэйфильд, пропавшая в Кении двумя годами ранее. Ну, Гарри и Дурслям от этого стало ненамного легче, теперь их терзала неизвестность и страх напрасного ожидания: вот ждешь-ждешь кого-то, а потом вдруг выяснится, что зря ждали — человек давно мертв…
Петунья после некоторых колебаний решила рискнуть: одела восьмилетнего племянника потеплее, собралась сама, и на пригородной электричке отправились в Лондон, доехали до Чаринг Кинг Кросс и, сойдя на нужной станции, пошли по цеховым улицам, при этом Петунья взяла Гарри за руку и попросила поискать старинную вывеску бара «Дырявый котел». Гарри послушно завертел головой, высматривая требуемое. Наконец увидел и так сильно удивился, что Петунья по дрожи маленькой ладошки в руке поняла — Гарри нашел то, что она просила.
— Где? — наклонившись к мальчику, спросила она.
— Вот, — кивнул Гарри. — Между книжной лавкой и магазином компакт-дисков.
Петунья проследила за его взглядом и тоже увидела узкую черную дверь с продырявленным котлом под козырьком. Благодарно тряхнула Гарри за плечи.
— Отлично! Нам сюда.
Вошли, постояли на пороге, привыкая к полумраку, царившему внутри помещения, довольно неприглядного, кстати — всё в нем было черным: и высокая стойка из мореного дуба, и деревянные панели на стенах, то ли крашеные черной краской, то ли почерневшие от времени, потолок был покрыт копотью, а пол просто грязный — заплеванный и загаженный. Чистюля Петунья едва удержалась от того, чтоб не сбежать отсюда, но, пересилив себя, всё же дошла до стойки, ступая по полу, как кошка по мокрому асфальту. Добравшись до бармена, она с усилием выдавила просьбу открыть им проход в Косой переулок. Бармен смерил её уничижительным взглядом, но просьбу выполнил — провел их за стойку и вывел на задний дворик, где, кроме мусорного бака и чертополоха, ничего не было. Здесь он снова окунул Петунью в ничтожность, облив высокомерным презрением, достал из-за пазухи палочку, ткнул в кирпич и ушел. Глядя, как открывается проход, Гарри напряженно спросил:
— Тётя, а почему он так плохо смотрел на тебя?
Эх… наблюдательный ребёнок. Петунья грустно улыбнулась.
— А мы для волшебников сродни грязи под ногами, нас так и называют даже — магглы.
Гарри нахмурил реденькие бровки, крепенько задумавшись. Потом, придя к какому-то умозаключению, неодобрительно покачал головой. Но свое мнение пока оставил при себе, молча следуя за тётей по косо-кривой улице, заставленной бочками и цистернами и заваленной хламом перед всеми лавчонками.
В магазин «Совы у Илопса» Петунья заходила, как в газовую камеру, прижав к лицу платок. Гарри боязливо прижался к тёте, испуганно глядя на мерцающие во мраке глаза — их было много и все такие… злобные, немигающие, жуткие. Глазастая тьма была полна шорохов и какого-то кислого запаха. Пахло застарелым мелом, пыльным пером и прокисшим молоком. Снова привыкнув к темноте, Петунья с Гарри пробрались почти на ощупь к стойке продавца.
— Здравствуйте, нам нужна почтовая сова, — глухо, сквозь платок проговорила Петунья.
— Таких полный магазин, — флегматично отвечал продавец. — Вам какую: сипуху, болотную, полярную, неясыть или ушастую?
— А как выглядит неясыть? — заинтересовался незнакомым словом маленький мальчик. Продавец оживился.
— О, это очень крупные совы, есть два подвида неясытей: обыкновенная и бородатая. Правда, их не очень охотно покупают из-за их рациона и несколько своеобразного характера: эти совы едят только живую пищу — мышей и птиц, и их тяжело приучить к совиным вафлям или филейной нарезке, которой многие владельцы предпочитают кормить домашних сов.
Гарри нерешительно глянул на тётю — берем эту или ещё поищем? Петунья, однако, сочла, что живая пища положена всем совам без исключения, а значит, им, по сути, без разницы, какую брать. В результате, когда они вышли на улицу и проморгались от резкого перехода из тьмы на свет, вместе с ними в просторной клетке моргала крупная серая птица с черным пятном под клювом, так называемая бородатая неясыть. По обеим сторонам от клюва у совы был характерный пучок белых лицевых перьев — индивидуальная особенность всех неясытей, снабженных таким вот приметным эхолокатором.
Увидев её на свету, Гарри пришел в щенячий восторг — птица была словно присыпанной перцем и солью, и так густо-густо, что казалась пепельной, глаза её, янтарные, таинственно сверкали из глубин угольно-черной «подводки», как у какой-то модницы, голова была совершенно круглая, как по циркулю вычерченная… абсолютно неотразимая птица!
— Тётя Петунья, а как мы её назовем? — взволнованно пропищал Гарри, прыгая вокруг тёти очумевшим тушканчиком. Петунья, поневоле дергая головой вверх-вниз вслед за личиком племянника, досадливо ответила:
— Давай сначала понаблюдаем за ней, хорошо? Ты слышал, продавец сказал, что у этих сов своеобразный характер? Вот давай узнаем её получше и назовем.
Гарри согласился с этим доводом и попросился погулять тут. Петунья была не против, и они неспешно прошлись по улочке вдоль странных магазинов со странными товарами: пергаменты и перья во «Флориш и Блоттс», магазин мантий, а зайдя в один с, казалось бы, нормальным названием «Аптека», здорово офигели, увидев, что там продается всё что угодно, кроме стандартных лекарств. Нет, пузырьки и склянки там на полках тоже наличествовали, но столь нелепого цвета и консистенции, что Петунья глаза протерла, читая названия на бирках: мандрагоровая выжимка (эээ-э, мандрагор выжимают?), драконья желчь (о как, драконы существуют?), слизь глизена (кто или что это такое?), про последних — толченая шкура руноследа и тертый рог единорога — Петунья даже и думать не рискнула. В бочках была вообще жутяра непонятная: мокрицы, глаза златоглазок, печень рогатых жаб, потрошенные флоббер-черви… н-да-а-а, не аптека, а лавка ужасов, где находится сырье для транспортировки в иностранные музеи кунсткамер. Впечатленная всем увиденным, она спросила аптекаря:
— Для чего всё это?
— Для приготовления зелий, — пожал тот плечами. — Мастера-зельевары готовят из всего этого лекарственные снадобья.
— И что, никого не отравили? — против воли съехидничала Петунья, представляя себе микстурку на основе слизи глизена или свежевыжатой мандрагоры. В ответ фельдшер руками развел.
Дома покупку выпустили из клетки и стали за ней наблюдать. Сова сперва лежала возле клетки, крутя головой во все стороны чуть ли не на триста шестьдесят градусов, какие вам жалкие сто восемьдесят? Оглядев всё вкруговую, сова сменила ракурс — как-то хитро вывернув голову и глазея на всех вверх ногами, при этом продолжая прижиматься к полу брюшком.
— Да что она, гуттаперчевая, что ли?! — не удержался дядя, следя за совиными выкрутасами. Гарри засмеялся: и правда, у совы голова, как будто на шарикоподшипниках, во все стороны свободно вращается.
Поздно вечером, уложив мальчиков спать, Петунья долго сидела на кухне, пытаясь сочинить как можно более деликатное письмо.
Вложив сочинение в конверт, Петунья привязала его к лапке совы.
— Отнеси это мистеру Поттеру, Балто.
Внимательно посмотрев на неё, сова распахнула крылья и вылетела в ночь сквозь открытое окно. Да, неясыть назвали Балто. Дядя Вернон настоял на том, чтобы вызвать ветеринара-орнитолога, он хотел убедиться, что птица здорова, ничем не больна и никого не заразит. Что ж, специалист по птицам, узнав, что им подарили ручную сову, тщательно обследовал её и просветил новых хозяев, что она, во-первых, здорова, а во-вторых он, извините, самец. Выписал им сертификат-лицензию на содержание и ушел. А Дурсли после недолгих дебатов порешили назвать канатного плясуна Балтазаром.
Пепельный красавец вернулся на следующую ночь с другим посланием, скомканным и не привязанным — почтальон сжимал его в лапе. Почерк был летящим и неряшливым, а точки в некоторых местах просто проткнули пергамент насквозь, отчего создавалось впечатление, что письмо писали «сквозь зубы» и едва не матюгаясь. Содержание это, увы, подтвердило.
Петунья опустила на стол мятый грязный пергамент, весь в протыканных точках, и растерянно уставилась в стену — вот те раз, а Гарри-то Лили на стороне нагуляла… И поди знай, кто отец.
Глава 4. Палочки для близнецов
Долго ещё сидела на кухне оцепеневшая Петунья, комкая грязный дырявый пергамент… А потом сверху донесся крик, Петунья посмотрела в потолок и, подхватившись, поспешила наверх — успокаивать очередной кошмар Дадлика.
Когда она вошла в комнату сына, из соседней спальни выглянул недовольный Гарри — его разбудили крики Дадли. Сердито подтягивая сползающие трусишки, разбуженный пацан солдатиком пошлепал на кухню.
Идя к раковине, чтобы налить себе воды, Гарри увидел на столе смятый лист. Необычный цвет сразу заинтересовал его — точно такой же, как в тех волшебных магазинах, да это же пергамент! — вот бы потрогать его… Забыв о том, что хотел попить, Гарри подошел и взял лист. Затаив дыхание, разгладил шуршащую бумагу, пощупал и разочарованно вытянул рожицу — на ощупь загадочный пергамент оказался совсем как оберточная бумага или тот же пергамент для выпечки… А он-то думал — она из кожи.
Вздохнув, Гарри от нечего делать вчитался в строчки, благо коротко там написано, мало, всего пара-тройка фраз. Смысл прочитанного не сразу до него дошел, ведь многих слов он просто не понял по малолетству. Но отдельные строки: «он не мой ребёнок, семейное Древо Поттеров и не пишите мне больше» достаточно четко прозвучали. Перечитав ещё раз, Гарри понял и всё остальное: его мама изменила папе, и тот теперь обманутый рогоносец… Сам он рожден неизвестно от кого.
Здорово, прекрасно, ну просто отлично. Понятно теперь всё: и долгие отлучки матери, и полное отсутствие отца, и дебильное ощущение неполной семьи…
Обиженно посмотрев на пергамент, Гарри положил его на стол и молча покинул кухню, чувствуя, как что-то царапается и ноет у него внутри. Забравшись под одеяло, мальчик дал волю своей тоске: тихо и беззвучно завыл. Наутро с постели встал совсем другой мальчик — не прежний Гарри Поттер, наивный и глупый простачок, а разозленный, смертельно раненый звереныш. Внутренне. Внешне Гарри старался вести себя как обычно: улыбался, здоровался со всеми, помогал по дому, бегал к школьному автобусу, учился… но внутри он уже был другой — злой и недоверчивый.
Поделиться книгой: