Помоги проекту - поделись книгой:
Лунную лодочку
Манит к себе луна.
Лунную лодочку
Тихонько качает волна.
Лунный рассвет
И отблеск далеких планет
Путь пусть укажут тебе
В лазурную даль,
Где растает печаль.
Спи, мой сынок, сладко спи, малыш,
Скоро рассвет, что же ты не спишь?
Пусть Элберет Гилтониэль,
С небес глядящая,
Откроет врата облаков
В сиянии звёздных слез,
И разорвёт пустоту Млечный Путь —
Вечный мост.
И в чистом небе вспыхнет свет,
Это свет новых звёзд.
А сейчас, мой котенок, просто засыпай,
Я не буду мешать,
Просто посижу и спою: «баю-бай».
Примечание: колыбельная Светланы Хатрусовой.
Часть 2. Владыка Снов
Пока Гарри был маленьким, Петунья его терпела, годков до четырех точно. Потому что воевать с малышом как-то не актуально для взрослой адекватной леди. Спокойно и безэмоционально, в духе персонажа Диккенса, в течение трех лет обихаживала, одевала и кормила племянника. Навязанного ей, между прочим, себе его она не просила!.. Вот ей-богу, попадись ей Гарри в эпоху того же Диккенса, она в момент сдала б мальчишку в работный дом.
Но так как на дворе расцветали восьмидесятые годы двадцатого века и королевой Викторией давно уже не пахло, то пришлось смириться с наличием подкидыша и оформлять на него все необходимые бумаги, положенные нынешнему времени.
И тут же морально дистанцировалась от племянника, едва тот пошел в первый класс подготовительной младшей школы Литтл Уингинга. Сочла Петунья, что её долг по воспитанию лишнего нахлебника выполнен, и полностью переключила своё внимание на родного, горячо любимого Дадлика. А Гарри был подвинут в угол и забыт. Основные навыки она ему привила: одеваться-обуваться умеет, причесываться научен, ест сам, что ещё нужно-то?..
А так как подкидыш жил в доме и поневоле мозолил глаза (не умел он пока становиться невидимкой), то Петунье пришло в голову припрячь мальчишку к работе, убив тем самым двух гипотетических зайцев, во-первых, заполучила себе бесплатного домработника, а во-вторых, пацан был всё время занят и ерундой не страдал.
Чепухой в проблемах Гарри Петунья считала всё. Это только Дадлик был гениальным в её глазах, со всеми его фантазиями и прихотями. Вечные сынишкины «почему?» были для Петуньи прямо-таки кладезем мудрости, преисполненными самыми наиглубочайшими смыслами. Это тебе не Гарри Поттер с его дурацкими и жалкими вопросами! Племянник был для Петуньи досадным обстоятельством, которое однажды появилось на крыльце её дома в злосчастнопамятный вторник. Он был ненавистен, нелеп, неуклюж, весь никакушный и никчемный, абсолютно лишний и вообще не нужный.
Но, с другой стороны, Гарри подкупал своим покладистым нравом и солнечным неконфликтным характером, безропотно берясь за любую работу. Без жалоб подбирал остатки еды со стола, кротко донашивал одежду с плеча Дадли и целыми днями возился в саду на заднем дворике, исчезая так надолго, что порой казалось: у них нет никакого Гарри Поттера.
Гарри хоть и не показывал виду, на деле же очень страдал от такого к себе обращения. Но, не видя любви Дурслей, он вскорости научился отвечать взаимностью — ответной нелюбовью. И всё-таки чувства не подавишь, так что временами обида прорывалась, когда Гарри видел, как обнимают и целуют толстого Дадлика, треплют за пухлые щечки, гладят по головке. Гарри такой ласки не доставалось, и он начинал тосковать о тех, кто мог бы о нём позаботиться — о родителях. Он не знал, что с ними случилось, как не помнил того, в каких обстоятельствах очутился в доме дяди и тёти. А после того, как его в школе пожурили за то, что он ничего не знает о маме и папе, Гарри рискнул обратиться к тётке с вопросом.
— Тётя Петунья, а что случилось с моими мамой и папой? Как их звали? Меня в школе спросили…
Ну, ради учителей Петунья решила проявить толику уважения и нехотя ответила:
— Лили и Джеймс Поттер. Погибли в автокатастрофе. Ты выжил. Всё, отстань! Больше не приставай ко мне со своими дурацкими вопросами!
Гарри отстал. Ушел в осенний сад, забился в самый дальний уголок, съежился маленьким-маленьким комочком и отдался горю — родителей нет в живых, никто из них не бросал его, они просто погибли. За ним никто никогда не придет. Осознав это в полной мере, Гарри заплакал, изо всех сил обнимая колени и сжимаясь как можно крепче, но рыдания рвались наружу громким безудержным воем. Ведь было так больно…
Прозвучало в памяти полузабытое. Или придуманное?
А это откуда? Тоже воспоминание? И какой прекрасный голос… Это мама? Это мама ему пела? Гарри сжался в совсем-совсем крохотный плотный комочек, обвил руками голову, и зашептал, как заклинание:
Это было единственное, что он помнил. Остальное, про маму, он придумал, присочинил к лодочке, так ему было легче. Как будто частичка мамы воссоединилась с его придумкой. Стала с ним одним целым.
Лунная лодочка… Какая она? По каким рекам плывет? И куда? Выбравшись из зарослей белого люпина, Гарри заторопился в дом. Прошмыгнул в комнату и начал лихорадочно рыться в ящиках стола Дадли. Вот альбом — быстренько оторвать лист. Теперь найти карандаши… Вот они! Отошел в свой угол, сел на кушетку и, подложив под бумажный лист большую книгу, принялся рисовать.
Если лодочка лунная, то она, наверное, похожа на луну, вернее, на половинку луны. Держа в уме этот образ, Гарри изобразил полумесяц, плывущий над волнами. Их Гарри вывел синим карандашом — три длинные волнистые линии. А потом черным, самым ярким и жирным карандашом, написал песню, пришедшую к нему в саду. Четыре строчки прекрасно уместились под рисунком, на чистой половине листа.
Насладиться моментом вдохновения Гарри, однако, не дали — принесло Дадли. Увидев, что Поттер вторгся на его территорию, толстяк устроил скандал с истерикой.
— Ма-а-ама! Он мои вещи портит! Ворюга, пусть убирается из моей комнаты!
На крики сыночка примчалась Петунья, обозрела выдвинутые ящики, раскрытый альбом и племянника, сжавшегося на кушетке с уликами в руках: похищенными карандашами и вырванным листом, и озверела.
— Ты! Маленький негодяй! Как ты посмел взять чужое?! Пошел вон из комнаты, вандал!
А так как Гарри оцепенел и с места не сдвинулся, тётка подошла и грубо схватила. Зажала под мышкой и вынесла прочь. Гарри пискнул, выпустил карандаши, но крепко сжал пальцами драгоценный листок с песней. Спустившись в прихожую, Петунья без раздумий зашвырнула мальчишку в чулан и захлопнула дверь.
В чулане оказалось не очень темно — в щели воздуховода на двери вовнутрь проникал свет. В полосатых лучах хаотично плясали пылинки, а освещения вполне хватало, чтобы разглядеть на полках банки с краской, коробки с кухонной химией, стопки половых тряпок, тазики и миски. Когда глаза привыкли к полумраку, Гарри присел на перевернутое ведро и прислонился к двери, подставив под лучи листок с рисунком. Лунная лодочка была с ним, её не отобрала разозленная тётка, видимо, не заметила. И стихи… крохотный кусочек из прошлого. Значит, вот такую песню пела ему мама? И звали её Лили Поттер…
— Я Гарри, — тихо сказал он. — Мою маму звали Лили, и она вместе с папой разбилась на машине. Папу звали Джеймс Поттер.
По крайней мере будет что ответить на вопросы воспитателей. Но песня так и осталась отдельно от Лили Поттер. В памяти Гарри не было образа матери, и он не смог связать её с голосом. Голосом, что нежно пел ему про лунную лодочку.
Вырванный лист из альбома Дадли и украденные карандаши стали последней каплей тёткиного терпения, и Гарри был навсегда выселен из детской комнаты. Кушетку тоже отправили в чулан вслед за мальчиком, и это несмотря на то, что в доме пустовали две спальни. Все вещи с полок из кладовки Петунья вымела, Вернон, кряхтя и охая, кое-как пропихнул кушетку в ограниченное узкое пространство чулана и установил её напротив входа с таким расчетом, чтобы в торцевой стене меж дверью и лежанкой осталось место для навесного столика. Это переселение, как ни странно, обрадовало мальчика, пусть не комната, но зато его собственное, отдельное помещение!
Эту каморку он с любовью обжил: разложил на полках свои вещички, состоявшие из потрепанной старенькой одежки, нескольких солдатиков, утерянных кузеном в разное время и подобранных Гарри. И листочек с рисунком лунной лодочки.
Она вплыла к нему в сон, огромная, в полнеба, сияющая лунная ладья, резная, крутобокая. Качаясь на искрящихся волнах, яхта-лебедь подплыла к деревяным доскам причала, и с высокого борта на Гарри кто-то посмотрел. Кто-то неуловимо неописуемый, безликий и сверкающий, как сама ладья. Его пристальный взгляд потревожил сквозь сон маленького мальчика, и он заворочался, одновременно желая и проснуться, и спать дальше, чтобы рассмотреть видение в подробностях.
***
Трое валар: Манвэ Сулимо — Король Арды, Повелитель валар и Владыка Ветров, Ирмо — Владыка Снов, известный также как Лориэн, и Аулэ — Владыка Земной Тверди, неспешно парили в своих Чертогах Безвременья. Пропарив вдоль колонн Туманностей, первый и третий вопросительно посмотрели на второго, почувствовав его нетерпение. Того прямо-таки распирало от желания что-то им рассказать.
— Я нашел малыша! — выплеснул Ирмо слова-мыслеобразы.
— Где?! — Сулиме и Аулэ аж споткнулись в воздухе. — И как?
— Проник к нему сном! — торжествуя, сообщил Владыка Снов.
Ах, ну да, у сновидений же нет границ. Все трое замолчали, паря по Чертогу и думая, как донести это открытие до своих подопечных, вольных народов Арды, что безуспешно уже который год прочесывали земные юдоли в поисках потерянного мальчика.
— Надо дать проводника Элронду, — наконец остановился Манвэ Сулиме.
— Кого? — вопросительно прошелестели двое остальных валар. — И каким образом? Снова влезать в смертную оболочку?
— Я найду! — пообещал Ирмо-Лориэн. — Я кое-что приметил в том странном мире, где сейчас находится маленький эльфлинг.
Сказал и сгинул, покинув Чертоги Безвременья. Владыки Ветров и Земной Тверди остались дожидаться Владыку Снов, взволнованно колыхаясь подобно световым фантомам, по-другому я не знаю, как описать эти сгустки света…
Вернулся Лориэн, к счастью, быстро, если это уместно говорить о месте, где не существовало никакого понятия времени.
— Нашел! — ликующе воскликнул он, брызгая образами каких-то стремных существ в черно-дымных балахонах.
— Назгулы? — от ужаса Сулиме с Аулэ чуть не дезинтегрировались.
— Нет-нет! — вспыхнул Ирмо. — Дементоры! В их образе нам не нужно брать хроа, а можно остаться в состоянии фэа, и при этом мы будем видимы земному миру.
— А-а-а… — двое валар переглянулись. По крайней мере так выглядела пауза в их молчании. Значит, можно перейти в физическое состояние, и при этом не облачаться в телесную оболочку? Хм-мм, а в этом смысле они, пожалуй, удобные, дементоры…
Что ж, спустились на землю из своих небесных хором, примерили шкурку дементоров, прикрывшись сверху в целях приличия балахонами, переглянулись меж собой и вздрогнули. Рожи у дёмушек, помните, какие? Пришлось срочно изобретать маски из подручных материалов — дерева, костей, травы, шерсти и прочего. После чего валар разделились, отправившись каждый по своим делам. Сулиме направился к Элронду, а Ирмо с Аулэ — на поиски проводника.
Нашли его неподалеку от развалин Минас Миранна, в табунке вольных скакунов.
Меарас, порода диких лошадей, живших некогда на севере Средиземья, к настоящему времени распространилась по всему Валинору и Западу. Продолжительность их жизни равнялась людской, разум и сила являлись совершенно исключительными. Они превосходили обычных лошадей в той же степени, в какой эльфы — людей.
Одну из таких и начал подзывать Аулэ — бурую кобылку. Но то ли цвет накидки, то ли грива из травы и шерсти, то ли само дементорово в нём что-то отпугивало. Лошадка жалась, шарахалась, косила пугливым глазом и то отбегала, то честно пыталась подойти…
— Она слишком молода, — заметил Ирмо. — Может попробуешь кого постарше позвать?
— Нет! — сердито отозвался Аулэ. — Мне как раз молодая нужна. Больше шансов, что она найдет эльфлинга как своего будущего хозяина. Ты бы сосредоточился: показать ей надо.
— Понял, — кивнул Ирмо и тоже принялся подманивать: — Иди сюда, малышка. Ты красавица, хорошая, подойди ко мне, прошу…
А лошадка и правда была прекрасна, удивительной масти — серебро на меди. Имя она носила тоже очень красивое — Верба. В жилах её текла кровь Светозара, легендарного скакуна, коего Гэндальф привез с собой из Средиземья в Неувядающие Земли в конце Третьей Эпохи, выполнив данное коню обещание никогда не расставаться с ним.
Наконец, уговаривая и разведя руки в стороны, валар отжали лошадку к стенам заброшенной крепости. Там они ещё немного поуговаривали, прося не бояться и выслушать… Верба, видя, что двуногие не собираются её ни валить, ни стреноживать, уговорам вняла: прислушалась к мудрым речам, благо что умом природа не обидела, а щедро одарила знанием людских языков.
Вот теперь Ирмо смог заняться важным делом. Присев на корточки у стены крепости и став визуально меньше, он сконцентрировался, вызывая в памяти образ маленького мальчика, спящего в чулане под лестницей. Протянул руки к лошади. Интуитивно чувствуя важность происходящего, Верба подошла поближе к страшному верзиле в красной накидке и костяной маске с косматой копной из конского волоса. Всё ещё побаиваясь, она остановилась напротив и опасливо вытянула шею, опуская морду к протянутым к ней костлявым ладоням.
— Давай, девочка, смотри… — шепнул вала, легкими касаниями рук передавая Вербе мыслеобразы. Расширив глаза, дикая дочь Ветра жадно впитывала образ юного эльфлинга. — Запомни его… — выдохнул Ирмо. — Найди его…
Ох… Так вот в чём нужна её помощь! Найти похищенного маленького сына эльдар!..
— Да, девочка… Именно… — всё глубже проникал в лошадиное сознание завораживающий голос духа. Всё ярче и полнее вплеталось в память кобылки изображение спящего мальчика. — Ищи его… Ориентируйся на слова «лунная лодочка», пусть они приведут тебя к малышу. И, прошу тебя, дитя Ветра, проведи к нему отца. Именно ему нужна сейчас твоя помощь. Он сейчас находится в Дол Таурус…
Прянув назад, Верба грациозно развернулась изящным пируэтом и сорвалась в летящий галоп. Проводив кобылку взглядом, Ирмо выпрямился и послал в Музыкальные сферы сообщение Сулимо.
Тот как раз нашел Элронда. Полуэльф уныло кружил на исхудавшем коне вдоль болот, кочуя от врат к вратам. Второй конь отдыхал в рощице. Несчастный отец изъездил весь Западный Предел, заглянув во все самые глухие уголки своих земель, открыл кучу новых мест, неизвестных ранее, прежде чем найти искомое. Ну, долину-то он нашел, да вот только врат в ней оказалась тьма-тьмущая, как колечек в гномьей кольчуге. Поди найди нужные. Элронд пунктуально заглянул во все врата, во всех мирах побывал. Иногда с риском для здоровья, ибо атмосфера не во всех была пригодна для дыхания.
В последнем он, увы, попал в плен к ящеролюдям, которые продержали пленника аж два года, пока не решили съесть. Но к счастью, на них напал соседний клан мирмилеонов, жуткого вида инсектоиды, похожие на муравьев, но величиной со льва. С рептилоидами у них была вечная война. Воспользовавшись тем, что враждующие расы отвлеклись выяснением отношений, Элронд под шумок сбежал. Отлежавшись неделю дома и поправив здоровье, он взял новых коней и вернулся в долину для дальнейших поисков. Теперь Элронд был осторожнее, наученный горьким опытом, он не бросался очертя голову, а аккуратно исследовал местность, не отходя далеко от врат. Сына отныне искал сердцем, включив все свои чувства на полную катушку. Поняв, что ребёнка здесь нет, Элронд благоразумно возвращался в свой мир, отмечал Врата и ехал к следующим.
Конь остановился сам, попросту уперевшись лбом в препятствие, выросшее на пути. Изможденный Элронд поднял красные провалившиеся глаза и еле-еле сфокусировался на пришельце. Удивляться и падать с коня он не стал — для этого совсем не осталось сил. Сулиме, облаченный в синюю хламиду и в некое подобие африканской маски с перьями, был немножко разочарован, так как был уверен, что у него сногсшибательная внешность. Три метра высоты, это же круто смотрится, верно? Но ладно, оставим лирические глупости.
— Элронд, — воззвал Сулиме. — Ирмо нашел твоего сына, он знает примерное его местонахождение. Твой проводник вот-вот прибудет со стороны Минас Миранна. Остановись! Подожди его!
Надежда, откуда бы она ни пришла, порой так окрыляет. Воспрянув духом, Элронд развернул коня к рощице, там он спешился и расседлал взмыленное животное. От спины буквально пар повалил, когда были сняты седло, вальтрап и потник.
— Прости, дружище, совсем я загнал тебя… — вздохнул Элронд, виновато поглаживая мокрую шею, затем вынул скребок и принялся очищать потемневшую шкуру. Конь кротко ткнулся носом в его ладонь, мол, понимаю и не сержусь. Продолжая оглаживать верного скакуна, Элронд перевел взгляд на Манвэ, и только теперь по достоинству оценил его облик. — И ты прости, Сулиме. Слишком сильно я устал. Но что это за образ?
— Ирмо говорит — дементора, — вала любовно провел рукой по одеянию. — Удобное хроа, не требует привыкания, и фэа свободна от привязанности. Оно из того мира, где твой сын.
Поделиться книгой: