Redrum

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{ИНТ. ЗАГОРОДНЫЙ КОТТЕДЖ ПОДВАЛ — ВЕЧЕР}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Алена открывает глаза, ничего не понимая, оглядывается. Она в каком-то подвале с массивной железной дверью с глазком. В крохотное зарешеченное оконце проникает тусклый закатный свет. У противоположной стены, спиной к Алене сидит девушка в грязном сарафане и с колтуном давно немытых волос.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

АЛЕНА

Эй! Ты знаешь, где мы?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Девушка не отвечает. Алена встает, слышится звяканье. Алена видит, что прикована к стене за правую лодыжку. Цепь достаточно длинная, и Алена подходит к девушке, трогает ее за плечо. Тело девушки безвольно падает вбок и назад.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

АЛЕНА

А-а-ах, ч-черт!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Девушка давно мертва — труп мумифицировался. На лбу, руках и между ключицами видны надрезы в виде оккультных символов.

Несколько секунд Алена стоит неподвижно, потом охлопывает карманы джинсов. Там ничего нет.

Алена внимательно осматривается, замечает заколку в волосах мертвой девушки. Алена решительно выдергивает заколку из спутанных грязных прядей.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

_{ИНТ. ЗАГОРОДНЫЙ КОТТЕДЖ ХОЛЛ — ВЕЧЕР}

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Аделаида Карловна разговаривает по сотовому телефону.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

АДЕЛАИДА КАРЛОВНА

…избавишься от машины, возвращайся ко мне. Есть еще дело… Девчонка очнулась раньше времени, да еще и оказалась не так проста. Одна я не справлюсь… Минуту…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Аделаида Карловна отодвигает трубку от уха и прислушивается.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

АДЕЛАИДА КАРЛОВНА

Что «сколько»? Как всегда: год. И год сверху за дополнительную услугу… С какой стати? Нет, это чересчур!

Пять лет или… Тогда будь любезен: поторопись. Я должна подготовить все до двенадцати.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Автор пишет только половину книги: другую половину пишет читатель».

Дж. Конрад

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Игорь Кременцов

Пшеница

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ 1. Вокруг колыхалось море пшеницы, и машина, как субмарина, всплывшая из пучины, грелась на солнце. В распахнутые дверцы рвался ветер.

Закончился бензин. Мужчина опёрся о капот, задумчиво жуя колосок. Женщина присела поодаль.

Его звали Александр. Её — Рахиль. Он был худ, высок, с небольшими залысинами, что гармонично смотрятся у мужчин с приятными лицами. Она, в противоположность мужу, маленького роста. Миловидна, со смуглой кожей и крупными карими глазами.

— Как думаешь, кто теперь будет жать это?

Он кивнул на пшеницу. Вопрос предназначался, чтобы скрасить молчание.

Жена одёрнула юбку.

— Не знаю. Я не смогла сходить в туалет. Хочется, но я не могу! — Она стукнула кулачком в дверцу. — Этот шелест.

Александр обхватил её ладони.

— Прости, — Рахиль закусила губу.

Он чувствовал вину. Ночью, когда жена спала, Александр решил ехать сквозь пшеницу. Под облаками гудели бомбардировщики.

Справа раскинулось поле, хранящее память былого плодородия. В застарелых плужных рытвинах, под сплетением трав, таились следы людей и отпечатки копыт. Свидетельство — что землю любили. Её вспахивали, наполняя семенем, а она рождала символ жизни — хлеб.

До прихода войны.

Поле слева было противоположностью первому. Так бывают, схожи братья, один из которых снедаем недугом, тогда как второй полон сил.

Дорога легла пыльной, выщербленной гранью между прошлым и настоящим.

Александр свернул влево. То ли густота колосьев успокаивала. То ли по ту сторону он надеялся увидеть мир без тени смерти.

Машина съехала с дороги при первых признаках зари. Утих мотор. Стало слышно, как миллионы стеблей двигаются по ветру. Зёрна на вкус оказались сухими и пресными.

На мгновение в дыхании ветра послышался звон детского голоса: «Рахиль-пшеница, Рахиль-пшеница! Нынче хлебу уродиться!». Александр решил, что это от усталости.

Едва солнце припекло достаточно, чтобы внутри стало душно, проснулась Рахиль.

— Где мы?

Он бросился объяснять, что срезал, потому что это сэкономит бензин. К тому же вдали от дороги увеличивался шанс избегнуть встречи с самолетами.

— Мы прибудем в (N) раньше и догоним твою семью. Возможно, удачно перехватим их на вокзале.

Супруга побледнела.

— Какая сегодня луна? — Этим вопросом она удивила.

Александр не знал.

В (N) они не попали. К полудню дорога исчезла за горизонтом, и выяснилось, что поездка затягивается. Волны пшеницы колыхались, наводя сонливость.

— Останови, — бросила Рахиль.

На попытки узнать, что происходит, она гневно мерила мужа взглядом.

— Шорох. Ты слышишь, как она шуршит? Какая мерзость.

— Просто колосья. — Александр неловко провел по карте ногтем. — Ещё пару часов. По дороге получился бы крюк.

Он поцеловал её в висок, чувствуя губами, как между черепом и кожей пульсирует венка.

Александр поразился исполинскому размеру земли, пущенной под пшеницу. В военное время даже крохотный хлебородный клочок мог считаться роскошью.

Вечером выявилась странная особенность. В почве, кроме ровных, один к одному, колосьев, не было иной растительности. Между стеблями прослеживалось единое расстояние — примерно дюйм. Можно было поклясться, что и зёрен везде поровну.

Могло ли это быть природным стремлением к идеальности?

— Погаси фары, — Рахиль предостерегающе коснулась мужниного плеча.

— Ты заметила? Тут ничего нет. Мошки, и птиц, что ею питаются. Может, это химикаты, чтобы пшеница росла как с картинки? Если хлеб отпугивает живность, то чёрта с два я буду его есть. Впрочем, скоро всем придётся не доесть не только хлеба. — Александр горько усмехнулся. — Боишься, что сверху нас заметят?

Она неопределённо кивнула. Поле погрузилось во мглу. Вскоре прозвучало тревожное:

— Поедем обратно? Сейчас.

— Что происходит? — Преодолевая сопротивление, Александр обнял жену.

— Мне не нравится это место. Оно плохое. Ты не поймёшь… — Рахиль зажмурилась. — Оно шелестит. Это так противно.

Она сорвала пучок колосьев.

— Это настоящее? Ты видел пшеницу? Она другая! Не такая, как…. Как эта. — Она с ненавистью швырнула добычу. — Вот… ужалила меня.

Рахиль засмеялась, но от её смеха по коже бежал озноб. По ладони текла тёмная струйка.

Он зарылся лицом в её волосы.

— Мы поедем завтра. Угробим бензин, но поедем. А сейчас нужно поспать. — Он не упомянул, что догнать её семью, находившуюся в эвакуации, будет невозможно.

Рахиль настояла, чтобы машина была заперта.

Вскоре Александр пробудился из-за странного чувства. Судя по всему, жена не сомкнула глаз, по-кошачьи поблескивающих в лунном свете.

— Что случилось?

— Варда, Варда, Варда… — слетало с ее губ. Он испугался припадка. У Рахили не было эпилепсии, но кто знает…

Он опустил стекло, впуская прохладу.

— Закрой! Сейчас же! — Жена встрепенулась.

Александр смочил её лицо водой, и лишь тогда в карих глазах появилось что-то осмысленное.

— Поедем отсюда. Разворачивайся! — Он подчинился. Что-то, чего она испугалась, вдруг всколыхнуло в нем оторопь.

Пшеница шелестела чересчур громко и размеренно. Словно не ветер двигал колосья, а они сами, по велению чего-то тёмного, скрывающегося в душной ночи, толкались туда-сюда.

— Что такое Варда? — Александр взглянул на жену. Она уснула. Или делала вид, потому что веки подрагивали.

Шух-шух-шух…

Он тоже стал замечать.

К полудню в ход пошла канистра с бензином. Александр понял, что обратно они проехали почти столько же, но асфальт впереди так и не замаячил.

Жена отказывалась от воды и хлеба с сыром.

— Ты что-то увидела там? — Александр спросил напрямую. Она молчала. — Да сколько можно! Что я сделал не так!?

Рахиль разомкнула губы.

— Это плохой путь. И пшеница — не пшеница вовсе. Я не знаю… Зачем ты сюда свернул!?

— Она с ненавистью смотрела на мужа. — Да, видела!

— Что? — От жары и запаха бензина закипала злость.