Помоги проекту - поделись книгой:
Они стояли полукругом. Человек шесть, разного роста, возраста и пола, но до странного одинаковые в своих засаленных олимпийках и трениках с растянутыми коленями. Они напоминали какую-то на редкость неудачливую спортивную команду, потрепанную, но не сдавшуюся. Завидев Макара бродяги расступились, открыв еще одного «спортсмена», растянувшегося на траве.
– Слышь, пацан, скорую надо вызывать. – Рыжеволосый бродяга утер нос, и Макар с удивлением понял, что это женщина. – А то кончится Санька. Вон как разбарабанило!
Макар подошел поближе, окунулся в густую вонь нечистых тел, точно в гнилое, затянутое ряской болото. Несчастный Санька хрипел, царапая распухшее горло. Глядя на него, Макар совершенно точно понимал: скорая не успеет. В голове всплывали выдержки из учебников и конспектов. Отек Квинке, анафилактический шок… Макар опустился на колени, вполуха слушая болтовню рыжей.
– Ему рыбы нельзя, вообще нельзя, а Витя бычков в томате приволок… Я грю, Саньк, ну нельзя ж тебе рыбы! А он выпил уже, храбрый стал, уйди, грит, дура… – Она наклонилась к синеющему лицу Саньки и выкрикнула: – Ну, кто теперь дура?! А?!
– Студент, сотик давай звони! – Рядом присел давешний лысый проводник. – Саня же!
Он многозначительно потыкал пальцем в умирающего товарища. Остальные согласно загудели. Санька захрипел, бешено вращая выпученными глазами. И Макар решился.
– Двое сюда, руки ему держите! – бросил он за спину. – И еще один нужен, голову держать…
– А скорую чё? – нахмурилась рыжая. – Сдохнет же придурок!
– Я скорая, – буркнул Макар, вынимая из кармана украденный на практике скальпель. – Спирт есть? Продезинфицировать надо…
Его уверенность со скоростью электрической искры переметнулась на бродяг. Два бородатых мужика, с виду крепких, уселись Саньке на руки. Лысый проводник ухватил товарища за голову, крепко вжал в траву. Ноги Саньки выделывали коленца, в нелепом танце отстукивали пятками о землю. Даже когда Макар уселся ему на грудь, ноги продолжали жить своей жизнью.
Откуда-то из-за спины появилась рука с бутылкой «Онежской», скальпель скупо омыло водкой. Резкий запах дешевого спирта отогнал вонь немытых тел. Шея Саньки от грязи и загара стала коричневой, отросшая черная щетина топорщилась. Макар пробежался пальцами, выискивая место для надреза. Сонная артерия застучала в подушечки – не задеть бы… Хрипы с трудом пробивались сквозь сдавленное горло Саньки, но Макар пока еще чувствовал его несвежее дыхание.
Пальцы Макара замерли,
скачущие мысли
собрались.
Руки не дрожали. В этом месте, чуть ниже адамова яблока, под натянутой кожей находится перешеек щитовидки. В учебниках сказано: скальпель должен быть очень острым, чтобы избежать отслоения… избежать отслоения чего там… к черту! Макар мысленно прочертил пунктир по смуглой шее и решительно чиркнул по нему скальпелем, рассекая надвое кожу и плоть. Крови вылилось немного, как и должно. Довольно улыбаясь, Макар обернулся, требовательно протягивая руку, и похолодел. Успокоившиеся было мысли вновь запрыгали обезумевшими зайцами…
И среди них одна – страшная, чудовищная, простая, как глоток паленой водки и такая же горькая: у них нет. У них ни хрена нет! Да и откуда у сборища запойных бомжей расширитель Труссо?! У них даже…
– Ручка?.. – умоляюще пробормотал Скворцов. – Ручка?! Ручка нужна! Что-нибудь полое! Шариковая ручка, ну же!
Бродяги смотрели на него, как бараны на новые ворота. Они не понимали, чего от них хочет этот молодой студентик, внезапно подхвативший косноязычие. А Макар все бормотал одно и то же слово, как лысый бродяга, что несколько минут назад выпрашивал у него телефон.
– Ручка нужна, понимаешь?! – Сквозь слезы Скворцов посмотрел на рыжую алкоголичку, с интересом присевшую рядом с Санькой. – Шариковая…
Макар коленями ощущал: грудная клетка под ним больше не вздымается. И ноги. Санькины ноги перестали скрести землю. Напряженные черты лица расслабились, поплыли. Бродяги сомкнули кольцо, пытаясь разобраться, что же произошло. Рыжая сообразила первой.
– Мать твою, да ты ж его убил, падла криворукая! – заголосила она. – Ты ж ему… ты ж горло ему! Скотина!
Скворцов попытался встать. Ноги не держали, руки ходили ходуном, и Макар шлепнулся задом на остывающее тело.
– Ручка… – тупо повторил он.
И в этот момент что-то тяжелое и твердое врезалось ему в голову.
Скворцов потер затылок, точно ожидая обнаружить там шишку семилетней давности. Пальцы зарылись в отросшие волосы. Конечно, никакой шишки не оказалось, но тогда… О, тогда разъяренные бомжи вдоволь потоптались по Макару, чудо, что ничего не сломали. Оказавшись в полицейском УАЗе, Макар поначалу даже обрадовался.
Потом был домашний арест, и затяжной судебный процесс, и безразличный, вечно невыспавшийся адвокат, и усталый прокурор, глядящий сквозь обвиняемого. Как во сне, когда хочешь остановить происходящее и не можешь, с жизнью Макара творились страшные вещи. Позорное отчисление из университета, мерзотные статейки в местных газетах, и самое страшное – многим очень не понравилось, что судья ограничился условным сроком, решив не ломать мальчишке жизнь из-за какого-то бомжа, который не этим летом, так следующим, сам умер бы от паленки или ножа. Вот только общество внезапно прониклось судьбой невинно убиенного бродяги Саньки и жаждало возмездия. Меньше всего общество желало признавать, что само и порождает таких вот Саньков.
Спящий Енот раскатисто всхрапнул, попытался перевернуться на бок, но запутался в одеялах и вновь распластался морской звездой. Странно, но вид этого грязного, убогого человека вызывал у Макара почти что нежность. Бомжа Саньку никто не жалел, потому как бомж Санька был дрянь-человечишка. Просто обществу хотелось крови. Той, что вытекла из разрезанной Санькиной трахеи, обществу не хватало и на один зуб. Енот тоже дрянь, а вот, поди ж ты, почему-то жалко его… Может, потому, что прощаться со старым миром оказалось тяжелее, чем виделось Макару?
Быстро, пока не передумал, он зажал Еноту рот и полоснул скальпелем по бьющейся артерии. Дымящаяся кровь выстрелила на рукав, залив манжеты плаща едва не по локоть, в воздухе запахло свежим мясом. Испуганно взметнулись голуби, вмиг наводнив округу шумом сотни крыльев. Серые ничего не понимающие глаза Енота распахнулись, уставившись в небо. Он что-то промычал в ладонь Макару, попытался отодрать ее, но не смог. Так и вертелся, как огромная гусеница, не способная покинуть кокон. Две минуты спустя он истек кровью.
Скворцов для верности посидел еще немного. Встал, осторожно снимая обслюнявленную ладонь с мертвого лица. Под ботинками омерзительно чавкнуло, но Макар не стал смотреть вниз. Он увидел достаточно красного на сегодня.
Вытертый скальпель вернулся в карман. Скворцов побаивался, что острое лезвие прорежет подклад, но иного способа носки пока не придумал. Впрочем, скальпель вел себя мирно, лежал спокойно, ткань не дырявил. Конечно, неплохо было бы приспособить под него ножны или кобуру… Направляясь к машине, Макар с сомнением посмотрел на висящий на поясе ПМ: выбросить или оставить? Гулкое эхо шагов металось между мертвыми домами, нереально громкое, напоминающее топот копыт.
Иногда Макар останавливался и резко оборачивался через плечо. Пугающий перестук умолкал. Енот лежал неподвижно – первый и единственный мертвец нового мира, не считая тех, что гнили в могилах до того, как Земля очистилась. Где-то есть еще выжившие, такие же грешники, как Макар и Енот. Немного, но есть. Каким-то чудом они выпали из общего уравнения, зависли между небытием и посмертием. Предстояло отправить их туда, где им самое место, туда, куда он отправил Енота, и тогда Макару это зачтется. Оранжевые глаза, смеющиеся среди пламени, сказали ему об этом.
Напуганная голубиная стая возвращалась к насиженному месту. Хлопая крыльями, птицы рассаживались на брусчатке, на скамейках, на ворохе одеял. Один особенно наглый голубь опустился мертвецу на голову. В бороде Енота застряло много крошек. Голубь хотел есть.
Кормилица
Вологда, сентябрь
Ребенок заплакал ровно в четыре часа утра. Как и вчера. И позавчера. И всю прошлую неделю. Он плакал так уже несколько месяцев – ровно в четыре. Начинал с тихих всхлипов, плавно переходящих в полноценный рев маленького голодного человека. Под самое утро, когда ночь едва-едва начинала сдаваться. Колдовское время, таинственное и неприятное, наполненное кошмарами всех возможных сортов. Время, когда разум выпускает своих чудовищ на волю, порезвиться.
Раньше, когда города еще были заселены людьми, Лиза даже не подозревала о существовании этого страшного часа. Он был в ее жизни, да. Жил на циферблате старых механических часов, в программе передач для полуночников. Но при этом находился как бы в другом, параллельном мире. Реальная жизнь начиналась в восемь утра и заканчивалась в одиннадцать вечера. Максимум в два ночи, когда Лиза, уставшая и обычно недовольная проведенным временем, возвращалась с танцпола в «Луне», куда ее регулярно затаскивали подружки. Промежуток между отходом ко сну и пробуждением был призраком. Не злым, в общем-то, призраком. До поры до времени.
Позже, гораздо позже он явил свое истинное лицо, мертвенно-бледное, белозубое, страшное. Раскрылся в полной мере, только когда малыш начал плакать по ночам. Прежде он никогда не просыпался раньше восьми утра. Добросовестно посапывал в люльке, плямкая пухлыми губами да изредка переворачиваясь на другой бок. Прижимал крохотные кулачки к лицу, словно пытаясь натянуть одеяло до подбородка. Но все изменилось.
Малыш ревел самозабвенно и горестно. Лиза со стоном перевернулась на спину. За последние месяцы она научилась по плачу определять, стоит ли вообще подниматься с постели. За последние месяцы она вообще много чему научилась. Готовить еду на открытом огне, например. Пока она не раздобыла газовую горелку, ночное кормление было настоящей проблемой. С двух месяцев Лиза перестала кормить сына грудью. Перешла на молочные смеси из бутылочки. Не хотела испортить форму груди. Максиму бы это не понравилось.
Глаза привыкли к темноте. Спальня перестала быть безграничным сгустком мрака. Проявились очертания мебели, стен и зевающий рот дверного проема. Возле самого окна, чуть подсвеченная звездами, стояла деревянная люлька – маленькая зарешеченная тюрьма для маленького заключенного. Лиза нащупала ногами тапочки, прошаркала на кухню.
С самой первой секунды, когда глупый, дурацкий тест показал две проклятые полоски, Лиза возненавидела свое дитя. Ненависть ее росла вместе с плодом, становясь все больше с каждым утром, проведенным в обнимку с унитазом, с каждой бледной растяжкой на раздувшемся животе, с каждой вылезшей варикозной веной. И когда врач положил ей на грудь орущий розовый ком, Лиза не отказалась от новорожденного только потому, что Максиму бы это не понравилось.
Вспыхнула горелка, черные тени испуганно прыснули по углам кухни. Шесть ложек молочной смеси в бутылочку с охлажденным кипятком. Бутылочку в металлическую литровую кружку с водой. Кружку на огонь. Все движения на автопилоте. Каким-то краем сознания Лиза даже досматривала сон. Во сне она опять видела Максима. Он ласково улыбался, сверкая золотой фиксой, и что-то говорил. Вот только слов Лиза никак не могла разобрать.
Максим втравил ее в эту историю. Он настоял: рожай! Даже ударил Лизу по лицу, когда она робко заикнулась об аборте. Не сильно, всего лишь нос разбил. Но Лиза поняла правильно и покорно превратилась в инкубатор для нежеланного ребенка. Теперь Максима нет, а у нее на руках восьмимесячный сын, которого Лиза по-прежнему ненавидит. Ненавидит и боится потерять. Потому что, кроме кричащего, гадящего и постоянно требующего жрать существа, у нее никого нет. И если с ним что-то случится… О господи боже, если с ним что-то случится!..
В квартире стояла липкая духота. Ожидая, пока бутылочка разогреется, Лиза подошла к окну. Прохладное стекло немного остудило лоб. Грязные, сальные волосы упали на щеки, и Лиза брезгливо поморщилась. С этим маленьким пожирателем времени она совершенно себя запустила. Впрочем, отсутствие горячей воды не располагало к частым ваннам. Лиза попыталась вспомнить, когда мылась в последний раз, и не смогла. Дни, недели, месяцы стали пустыми словами, за которыми не было ничего.
Ребенок надрывался. Сдавив виски пальцами, Лиза присела за стол. Да, в квартире давно не мешало проветрить, но окна оставались закрытыми. Чтобы простыть, малышу много не нужно, достаточно легкого сквозняка. А что делать с больным ребенком, Лиза решительно не представляла. Одна только мысль об этом повергала в ужас. Любая аптека, любое лекарство к ее услугам, только все без толку. Что с ними делать, она все равно не знает. Раньше о решении любой проблемы можно было узнать у мамы или из интернета. Теперь же у нее осталась только проблема, и ни одного решения.
Лиза с содроганием вспоминала бесконечную весну, бессовестно растянувшуюся. Раньше она никогда не думала, что весна – это довольно холодное время года. В апреле батареи все еще жарили по-зимнему, таял снег, в окно все чаще заглядывало солнце. Даже когда отключилось отопление, днем дома было вполне комфортно. Но по ночам… Обняв ребенка, она зарывалась в ворох одеял и теплых вещей, как медведица в берлогу. А утром, разогревая заготовленную бутылочку, разжигала костер прямо на кухне. Лишь спустя неделю Лиза догадалась принести из охотничьего магазина компактную переносную буржуйку. Стало попроще. Летом было совсем хорошо, но три месяца промелькнули как один день. Попрыгунья Стрекоза ничему не научилась, ничего не запасла к осени, а деревья во дворе уже переоделись в рыжее с золотым.
Рев из комнаты становился все громче. До чего же обидно, что в итоге Максим оказался таким же козлом, как все мужики! Он все-таки ушел. Бросил ее с ребенком на руках. Мерзостнее всего, что мать снова, в который уже раз, оказалась права. Не связывайся с этим уркой, говорила она. Хапнешь горя, говорила она. Но Максим внимательный и сильный, отвечала Лиза. И он давно уже завязал.
Уже тогда Лиза чувствовала, что не права, что просто ищет оправдание своей нерешительности. Потому что на самом деле боялась Максима. Его узловатых татуированных рук, нахмуренных бровей, рассеченных старыми шрамами, его блестящей фальшивым золотом улыбки. Ничего она не могла ему противопоставить. Даже сказать ничего не могла, не то что сделать. Тряпка. Впрочем, какой смысл искать правых и виноватых, когда ни Максима, ни матери…
Заунывный вой распорол темное небо, и Лиза отпрянула от окна. Низ живота обложило тяжелыми ледяными булыжниками. Бедро больно ушиблось о стол, с грохотом опрокинулась кружка, разливая по линолеуму парящую воду. Бутылочка с питанием закатилась под стол, но Лиза даже не обратила на это внимания. Обжигая пальцы и шипя от боли, она закрутила горелку и прижалась к стене так, чтобы с улицы никто не увидел.
Под окнами по асфальту зацокали когти. Поразительно, какие все же тонкие стены у этого дома! Сколько всего можно расслышать, когда мир не просто погрузился в сон, а умер… Даже такую малость, как бегущую по асфальту собаку. Лиза надеялась, что это собака. Иногда она видела их – целые стаи осмелевших, наглых псов, новых уличных королей. Лиза обходила их стороной, а если собаки проявляли любопытство, прогоняла, бранясь и швыряя камни. Конечно это собака, кто же еще?
Пустой двор наполнился остервенелым рычанием. Кажется, там шел раздел добычи или территории. Лиза едва дышала, слушая, как грызутся невидимые дьяволы, оглашая воздух отчаянным визгом и злобным лаем. Она вжималась в стену, хотя в этих прятках не было никакого смысла. Ну, в самом деле, не полезут же они по стене, чтобы сожрать ее вместе с ребенком? И все же Лиза не шевелилась, покуда спор внизу не разрешился и победитель, с торжествующим лаем не погнал побежденного куда-то во дворы. Потому что в глубине души боялась, что именно так они и сделают, увидев ее бледное лицо за грязным стеклом, – бросятся на стены и поползут вверх, подбираясь все ближе и ближе, сверкая голодными глазами. И еще боялась, что это будут не собаки.
Едва шум на улице стих, Лиза бросилась к тумбочке возле печки. Трясущимися руками раздвинула пакеты с кашами, извлекая самое дорогое, самое нужное, единственную ценность, что у нее осталась: пухлый сверток, перемотанный серым скотчем. Их билет в люди, как любил говорить Максим. Жаль, воспользоваться этим билетом так и не удалось. Пять килограммов волшебного порошка, белого, как снег, чистого, как снег, обжигающего, как снег. Такое количество унесет тебя куда угодно – хоть на Сатурн, хоть в другую галактику! Туда-то уж точно не долетит этот раздражающий, надоедливый скулеж. Крики из комнаты стали совсем уж невыносимыми.
Бережно уложив сверток на стол, Лиза воровато огляделась по сторонам. Привычка есть привычка, никуда от нее не деться. Хотя казалось бы! Ну, увидит кто-то, и что? В тюрьму посадит? Смех, да и только. Порой Лизе казалось, что встреться ей другой человек, и она с радостью отдаст ему весь порошок, все, до последней крупицы! Ну, не весь, конечно, но половину. Половину отдаст точно. Другой половины ей самой хватит до конца жизни. Только бы нашелся тот, другой…
Как ни было страшно, а свечу пришлось зажечь. В душном воздухе запахло горелым парафином. Ложкой, той самой, что набирала детское питание, Лиза зачерпнула немного порошка. Привычно подставила закопченное черпало под огонек. Разогрела, втянула в шприц, деловито обстучала, выгоняя пузырьки воздуха. Вены вздулись, перетянутые медицинским жгутом. Лиза не почувствовала боли, когда игла впрыснула в нее концентрированное блаженство. Три доли счастья, две доли экстаза, аккуратно смешать с кровью, подавать прямо в мозг.
Сползая по стулу, Лиза в который раз подумала, как же похож ее порошок на детское питание. Такой же белый, рассыпчатый. Она вдруг заволновалась, представив, что может перепутать, растворить в пластиковой бутылочке шесть ложек героина вместо молочной смеси. Но мчащийся по крови наркотик утаскивал за собой, в пучину беззаботного незамутненного счастья, и летящие навстречу потоки радужной радости вымывали мысли, делая голову божественно пустой и воздушной.
Сидя на полу, прижимаясь щекой к нагретому сиденью, Лиза вдруг вспомнила, что однажды уже сделала это. Перепутала порошки. Влила в сына смертельную дозу наркотиков.
И все обошлось. И все было хорошо. Вон как кричит – подушкой не заткнешь.
Лиза выгнулась, словно пытаясь сбросить со спины сладостную дрожь. Максим стоял перед ней, протягивая татуированную руку. Его улыбка блестела золотом, а в глазах…
В глазах плясало оранжевое дьявольское пламя.
Параноик и художник
Казань, сентябрь
Владлен был трусом, сколько себя помнил. С детства боялся собак и темноты. Завидев кружащую рядом осу, с ревом убегал к матери. Плавать боялся, до икоты. С водой у него вообще не ладилось. Еще боялся чудовищ, даже самых сказочных и безобидных, вроде Бабы-Яги. Бывало, ночами не мог сомкнуть глаз, слушая, как они ворочаются там, под кроватью, среди пыли и потерянных навсегда игрушек.
Когда родители все же запихнули его в детский сад, Владлен долгое время не ходил в общий туалет. Специально для него горшок нянечка ставила в раздевалке. Пятилетний Владик просто не мог заставить себя войти в жуткую комнату, где даже кафельная плитка провоняла едкой хлоркой. Этот страх он сумел перебороть, как после всю сознательную жизнь изничтожал свои многочисленные фобии. Однако в глазах детей, жестоких маленьких ублюдков, Владлен навсегда остался ссыклом и засранцем, который гадит в раздевалке, потому что боится зайти в туалет. Тощий черноволосый мальчишка с огромными карими глазами стал изгоем, играть с которым отказывались даже ему подобные.
В школьные годы он превратился в угловатого подростка, неглупого и даже симпатичного, но остался парией. У него отбирали деньги на завтрак и все более-менее ценные вещи. Его портфель с учебниками пропадал всякий раз, стоило ему выйти из класса, и находился (если находился) в забросанной окурками луже на заднем дворе школы. Ему плевали в тетрадь, мазали стул собачьим дерьмом и вклеивали в волосы жвачку. Про него писали матерные стишки на стенах. Не было такого обидного прозвища, которое бы на него не навесили одноклассницы, добрые, милые девочки, которые на выпускном вечере трогательно рыдали на пышной груди классной руководительницы, красной от шампанского и коньяка. Ему доставались подзатыльники, зуботычины и пинки. А иногда и кое-что пожестче.
В восьмом классе, на свою беду, Владлен отпросился в туалет во время урока истории. Там-то, в закутке на третьем этаже, равноудаленном от всех кабинетов, его и приняли местные панки-старшеклассники, забившиеся подальше от преподавательских маршрутов, покурить. Такого развлечения эта лохматая, немытая толпа в рваных джинсах и майках «Ramones» упустить не могла. Долгое время Владлена били, лениво, с оттяжкой, пасуя друг другу по маленькому, сжатому кругу. Оскорбляли, унижали, заставляли слизывать с полу плевки, целовать пыльные, не знавшие щетки ботинки, а когда Владлен отказывался, били сильнее.
Под конец, распалившись от безответности и крови, пацаны творили такое, что сами потом не могли объяснить, стыдливо пряча глаза на Комиссии по делам несовершеннолетних. Владлена макали головой в унитаз, зажимая искривленный от боли рот, тушили бычки о вывернутые руки. Апофеоз наступил, когда Свин, второгодник из десятого «Г», подошел к стоящей на коленях жертве, расстегнул ширинку и, вытащив член, ткнул им в заплывшее лицо Владлена.
– Чамай давай, петушара! – визгливо потребовал Свин, настойчиво подсовывая набухающий конец к разбитым губам мальчика. – Соси, а то мы тебе сейчас все очко по кругу раздерем!
Владлена спасла уборщица, безликая серая старушка, круглые сутки таскающая по коридорам школы разлохмаченную швабру, похожую на старый дешевый парик. Как всегда, без предупреждения, уборщица вошла в сортир, грохнув жестяным ведром о стертый кафель. Подслеповатая, поначалу она ничего не поняла и не заметила. Только ругалась под нос, когда пробегающие мимо старшеклассники задевали ее плечами. Панки исчезли, как призраки с наступлением рассвета. А Владлен еще долго лежал, забившись в угол, между стеной и грязным унитазом.
В школьные годы он любил глядеть в небо. Приходил домой, с усилием открывал старые шпингалеты и часами сидел на подоконнике, свесив ноги, один на один с бескрайним миром. Всего в одном движении от свободного полета. Как ни странно, высоты Владлен не боялся. Почему он так и не сделал то маленькое движение: легкий толчок двумя руками, нырок ногами вперед, словно на уроке физкультуры, когда перепрыгиваешь через козла? Владлен и сам не знал.
В институте стало немного легче. Другие люди, другое окружение, другие заботы. Даже самых отмороженных хулиганов больше волновало возможное отчисление, чем тихий задохлик в дешевых очках. Да и те в основном отсеялись после первого курса. Жизнь, кажется, начала налаживаться. По крайней мере, прекратились бесконечные переезды, череда новых школ, новых дворов. Травля закончилась, перейдя на какой-то ментальный уровень. Владлен все еще видел в себе прирожденную жертву, но уже пытался с этим бороться.
К пятому курсу большую часть страхов и комплексов удалось если не победить, то загнать глубоко в подкорку, похоронить под новыми впечатлениями и неистребимым желанием «жить, как все». Вот только общественные туалеты так и остались для Владлена табу. Перед выходом из дома он почти не ел. Жидкостей употреблял по минимуму. Тщательно следил за рационом, чтобы исключить любое расстройство желудка. И всегда, везде и всюду носил с собой пакетик активированного угля. На всякий случай. А если все-таки прижимало, предпочитал какую-нибудь подворотню.
Юноша вырос в высокого замкнутого сорокалетнего мужчину. Черные волосы выпали, то ли от наследственности, то ли от нервов. Очки сменились контактными линзами, отчего карие глаза казались еще больше, как у героев аниме. Сутулый, лысый, с крючковатым носом, Владлен напоминал упыря даже самому себе. Иногда он удивлялся, что зеркала его по-прежнему отражают.
Ни семьи, ни постоянной девушки, ни домашнего питомца Владлен так и не завел. Жил бобылем в однокомнатной квартирке на девятом этаже. Он все так же любил сидеть у раскрытого окна, глядя в переменчивое небо, то безмятежное, то хмурое, но всегда бесконечное. Правда, ноги во двор больше не свешивал. Взрослый человек, сидящий на самом краю подоконника, вызывал у прохожих стойкое желание позвонить спасателям.
Другие убивают ненавистное время за компьютером, у телевизора. Они делают это, потому что боятся одиночества. Боятся остановиться, оглянуться и понять, что вокруг никого, только тишина. Поэтому они слушают громкую музыку, напиваются в шумных компаниях, а напившись, громогласно орут, как им хорошо. Владлен одиночества не боялся. Так же, как не боялся высоты. Окно было его монитором. В небе смотрел он киноленты из прошлого, старательно отбирая самые яркие, самые радужные пленки. Было их немного, чаще попадались черно-белые, страшные, наполненные стыдом и болью. Тогда Владлен вновь задумывался, отчего же, отчего он все еще не нырнул навстречу заставленному автомобилями двору. Но понять не мог, как ни пытался. Пока однажды не настал этот день.
День, когда все исчезли.
Долгое время Владлен не мог поверить. Боялся поверить. Перебарывая себя, бродил по непривычно молчаливому городу, заглядывал в дома, магазины, спускался в подвалы, залезал на самые высокие крыши. Только облазав все закоулки, объездив окрестные деревни, истерзав радио, на любые действия отвечающее рассерженным змеиным шипением, Владлен осознал, что он – единственный человек на всем белом свете.
Это случилось в деревеньке с незапоминающимся названием. Побродив по дворам, где натыкался разве что на околевшую домашнюю скотину, он вышел к сельскому магазину. Там, опустившись на холодный, покрытый трещинами асфальт, он обнял себя трясущимися руками и засмеялся в лицо желтому весеннему солнцу, которое отчего-то задрожало, расплылось и потекло по щекам Владлена обжигающими струйками. Резкий хохот носился в прохладном, чистом, потрясающе вкусном воздухе, вспарывая тишину. В этот момент Владлен понял главное: счастье может быть бесконечным. Как небо.
С этого дня началась его новая жизнь, в которой домом – безопасным домом – стала не унылая холостяцкая однушка, а весь мир. Владлен всегда хотел проверить, настолько ли он огромен, как кажется. Когда все блага человечества оказались к его услугам, Владлен отправился путешествовать. Сперва на велосипеде, приторочив походный рюкзачок на багажнике. Затем, где-то под Самарой, наткнулся на мотоцикл «Урал Турист», припаркованный возле поста ГИБДД. Машина отблескивала новеньким, только что с конвейера, корпусом, а детали покрывала заводская смазка. Владлен обошел мотоцикл по кругу, примеряясь. Через два дня, когда более-менее освоился с управлением, он переложил рюкзак в коляску и отправился дальше, оставив велосипед грустно стоять у стены поста.
Подставляя лицо встречному ветру, Владлен колесил по мертвой стране, не пользуясь картами и указателями. Ехал, пока была дорога. Если дорога заканчивалась, разворачивался и ехал обратно, до ближайшей развилки. Когда хотелось есть, Владлен находил еду, когда хотелось спать, забирался на ночь в любой понравившийся дом. Если непогода или усталость застигали вдали от человеческого жилья, ставил палатку на обочине. За несколько месяцев он побывал в тысяче мест, нигде не задерживаясь надолго. Города, деревни, достопримечательности – не испытывая сожалений, Владлен оставлял их за спиной. И еще в памяти профессионального цифрового «Никона». Вечерами, лежа в чужой постели или на надувном матрасе в палатке, Владлен любил разглядывать снимки, заново переживая незнакомые ранее впечатления и эмоции. Еще на привалах он листал самоучители по фотографии. Ему нравилось самосовершенствоваться. Нравилось, что раз за разом снимки становятся профессиональнее. А то, что никто, кроме него, их не увидит, нравилось Владлену еще больше.
Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды, на исходе сентября, его не занесло в Казань. Разбив стекло торгового киоска, Владлен вооружился иллюстрированным путеводителем и принялся объезжать достопримечательности. Рокот мотора катился по улицам, распугивая птиц, потерявших всякий страх. Отражаясь от стен, он, как снежный ком, наматывал на себя эхо, превращаясь в раскатистый рев неведомого зверя. Владлен останавливался возле церквей и памятников, просто возле понравившихся домов и фотографировал, вдыхая воздух незнакомого города. Без машин, без человека центр Казани пах разогретым на солнце асфальтом, камнем и пылью. Лишь на окраинах и возле парков чувствовался сильный аромат прелой листвы, леса. Город постепенно переходил на натуральный парфюм.
Именно здесь счастье Владлена разбилось, столкнувшись с красной надписью, бегущей сверху вниз по самому небу. Громадное строение, никак не меньше сотни метров в высоту, сплошь стекло и бетон, отражало тонущие в светлой голубизне облака, и сперва Владлену показалось, что кровавые буквы висят в воздухе. От нахлынувшего ужаса он вцепился в руль, непроизвольно вывернув рукоятку газа на максимум. Мотоцикл надсадно взревел, пытаясь оторваться от земли. А перед широко распахнутыми глазами Владлена все маячила эта чудовищная надпись:
И толстая двухметровая стрелка, указывающая на крышу здания. И еще зачем-то открывающая скобка и две черты, образующие знак равенства. Сообразив, что означают эти символы, Владлен задохнулся от ужаса. Кто-то обозначил свое местонахождение и нарисовал громадный смайлик! Смайлик! Как будто это весело!
Каким-то чудом, не иначе, Владлен умудрился никуда не врезаться. Лишь проскрежетал «люлькой» по стене магазина да сшиб урну. Он вдруг понял, что мчится во весь опор к этим пугающим буквам, и резко сбросил скорость. Под прикрытием стен Владлен перевел дух. Показалось, или и впрямь на крыше бликует солнцем оптический прицел? С такой точки да с хорошей винтовкой можно снять человека и за километр, Владлен читал об этом в журнале. Ловушка! А что, если нет? Что, если там отчаявшийся одиночка, ждущий помощи… и смайликом завлекающий людей на погибель?! Господи, да что же там?! Кто же там?! Больше часа Владлен провел под защитой городских стен, то сотрясаясь от страха, то преисполняясь жаждой деятельности.
Спасти, помочь!
Сбежать, спрятаться!
В итоге он понял, что выбора, в общем-то, и нет. Хоть вперед, хоть назад, ему придется выйти на открытое пространство. Стать мишенью для снайпера. И потому Владлен решил: вперед. Не храбрость толкала его к пугающей надписи, но понимание, что, сбежав, он не сомкнет этой ночью глаз. И следующей ночью. И следующей тоже.
Еле тащась, старательно объезжая любое препятствие, Владлен приближался к нависшему над городом указателю, кровавыми литерами выцарапанному на нежном лице неба. Спина покрылась липким потом от одной мысли о встрече с живым человеком.
Но случилось иное.
Когда Владлен вывалился на крышу, сердце его бешено колотилось. Тридцать пять этажей он отмахал, даже не сбив дыхания, а последний пролет полз, будто к ногам привязали пудовые гири. Он перешагнул порог и отшатнулся в испуге, когда в лицо ему прилетела обгорелая тряпка, пахнущая гарью и бензином. С недовольным граем с крыши снялась стая отожравшихся ворон. Владлен ступил на кровлю, неуверенно сжимая пистолет, который до сего дня ни разу не доставал из рюкзака. Здесь, так близко к небесам, ветра резвились не стесняясь. Они таскали по крыше куски горелой ткани, раскачивали почерневший каркас палатки и отнюдь не дружественно толкали Владлена в грудь, предлагая убираться подобру-поздорову.
Неподалеку валялись остатки сломанного мольберта, раскрытые чемоданчики, перевернутые банки, вытошнившие густую маслянистую краску, пластиковый стол с пробитой крышкой и раскладной туристский стульчик, изрезанный в клочья. Кругом пакеты с крупами, коробки с сухим картофельным пюре, пачки лапши быстрого приготовления – все разорванное, растоптанное. Владлен осторожно тронул носком кроссовки расколотую чашку с надписью «Универсиада 2013». Казалось, здесь бушевал какой-то дикий зверь, вымещающий злость на безответных предметах.
А в середине этого разрушительного урагана ярости лежало…
Владлен поспешно отвел глаза. С минуту постоял неподвижно, серией глубоких вдохов-выдохов выравнивая дыхание. Наконец, упрямо сжав губы, посмотрел на изувеченное обожженное тело, закрывшееся от кого-то скрюченными руками. От трупа все еще несло отвратительным запахом паленых волос и горелого мяса.
Поделиться книгой: