В Шлиссельбург привозили не для того, чтобы жить. «Это самое сильное и неприятное наказание»[28], - признался царь, направляя в крепость очередную партию революционеров. Тюремщики же прямо говорили узникам: «Отсюда выносят, а не выходят».

«Мы были лишены всего, — пишет В. Н. Фигнер, — родины и человечества, друзей, товарищей и семьи; отрезаны от всего живого и всех живущих»[29].

Где-то там, за стенами крепости, за часовыми, в другом мире, продолжалась история. Сменялись правительства, образовывались новые партии, выходили книги, подрастали дети. В Шлиссельбурге все тихо и неподвижно. Десять, пятнадцать, двадцать лет тишины. Одиночество, праздный ум, праздные руки. «Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу»[30], - ответил сановник матери Фигнер.

Многие не выдерживали.

Михаил Новорусский, осужденный по процессу Александра Ульянова в 1887 году, подсчитал жертвы Шлиссельбургской крепости за 22 года, с августа 1884 по январь 1906 года:

Казнено — 13 человек.

Умерло — 15 человек.

Покончило жизнь самоубийством — 3 человека.

Сошло с ума — 5 человек.

Покончило самоубийством после освобождения — 4 человека.

Умерло вскоре после освобождения — 2 человека.

_________________________

Всего 42 человека.

Вышли из тюрьмы 24 человека, из них 19 просидели в Шлиссельбурге 10 и более лет. Срок заключения шлиссельбуржцев за эти годы составил в совокупности 477 лет![31]

История знает немало случаев героической борьбы заключенных.

Томмазо Кампанелла, итальянский мыслитель, один из представителей утопического коммунизма (1568–1639), пробыл в тюрьме 27 лет. Зверские пытки, одиночество не сломили его. В заключении он написал полную оптимизма книгу «Город Солнца» и в ней изобразил коммунистическое общество будущего.

Феликс Эдмундович Дзержинский, отбывавший заключение в тяжелые годы столыпинской реакции, когда многими овладело уныние, проявил огромную силу духа. В тюрьме вырабатывалась тактика: выдержка, углубленная работа над собой. Силы и нервы не растрачивались на мелкие индивидуальные протесты по незначительным поводам, их сохраняли для принципиальных коллективных выступлений, для грядущих боев.

Вера Фигнер как бы предвосхитила эту тактику: «Я решила — терпеть в том, что стерпеть можно, но, когда представится случай, за который стоит умереть, я буду протестовать — и протестовать насмерть»[32].

Вера Николаевна, человек скромный, лишенный мелкого тщеславия, естественно, не пишет о своей исключительной роли в тюремной жизни и в борьбе узников с тюремщиками. Объективная оценка этих 22 лет жизни революционерки содержится в словах ее товарищей и врагов.

Вот что пишут шлиссельбуржцы.

Герман Лопатин: «Вера принадлежит не только друзьям — она принадлежит России»[33].

Сергей Иванов: «Есть натуры, которые не гнутся, их можно только сломить, сломить насмерть, но не наклонить к земле. К числу их принадлежит Вера Николаевна…»[34]

Михаил Ашенбреннер: «Лучший, любимый, самоотверженный товарищ, нравственное влияние которого было так спасительно для изнемогающих…»[35]

Вот выдержка из рапорта полковника Каирова:

«Арестантка № 11 составляет как бы культ для всей тюрьмы, арестанты относятся к ней с величайшим почтением и уважением, она, несомненно, руководит общественным мнением всей тюрьмы, и ее приказаниям все подчиняются почти беспрекословно; с большой уверенностью можно сказать, что проявляющиеся в тюрьме протесты арестантов в виде общих голодовок, отказывания от гуляний, работ и т. п. делаются по ее камертону»[36].

Борьба с врагами-тюремщиками лучше всего поддерживала силы и дух узников.

Но нужна была и гимнастика для тела: физические упражнения каждый день и помногу. Вера Николаевна вышагивала по крохотной камере из угла в угол до 10 верст в день, за 20 лет — путь, равный окружности экватора. Нужна и пища уму — упорные, систематические занятия. «Если я писательница, — сказала как-то Фигнер, — то меня сделал ею Шлиссельбург».

Победа Веры Фигнер над 22 годами одиночного заключения принципиально важна не только для нее. Героическое прошлое революционерки, исключительно мужественное и стойкое поведение в тюрьме создали ей огромный моральный авторитет, превратили ее при жизни в легенду.

В 1932 году, через 28 лет после освобождения В. Фигнер из Шлиссельбурга, в потоке поздравительных адресов в связи с 80-летием революционерки было письмо от землячества бывших шлиссельбургских узников: «Когда после разгрома революции пятого года нас ввергли в оставленные народовольцами одиночки Шлиссельбургской крепости, когда слуги реакции обрушились на нас своими притеснениями и издевательствами, когда царские тюремщики хотели убить в нас честь революционера, мы всегда вспоминали Вас, Вера Николаевна, и Ваших товарищей. Ваш энтузиазм, Ваша смелость и выдержка, Ваша вера в конечное торжество идеалов, за которые десятки и сотни Ваших друзей шли на виселицу и на каторгу, вселяли в нас огромную бодрость, будили в нас готовность к борьбе»[37].

Имя Веры Фигнер стало широко известным, с нее «делали жизнь» тысячи людей. За славу и всеобщее признание Фигнер заплатила дорогой ценой, ибо трагедия этой выдающейся женщины не кончилась гибелью «Народной воли» и Шлиссельбургом.

Вторая книга «Запечатленного труда» завершается освобождением В. Н. Фигнер из крепости в сентябре 1904 года.

***

Освобождение, однако, не принесло радости: освободили по царской «милости» в ответ на просьбы умиравшей матери; товарищи оставались в тюрьме… Главное же то, что Фигнер называла «страхом жизни», — полная неприспособленность к ней: «Разве не понятно, что после 22-летнего отрыва, брошенная в общий поток, я не смогла слиться с ним, не могла найти свое место в жизни?»[38]

За 22 года вынужденной изоляции Фигнер Россия сильно переменилась. Выросли фабрики, банки, железные дороги. Поднялась и окрепла многотысячная армия пролетариата. Крестьянство все больше расслаивалось на кулачество и бедноту.

И революционное движение изменилось. Вслед за «молодыми штурманами будущей бури» — разночинцами, народниками — наступила сама буря — массовое движение пролетариата и крестьянства.

Еще в год ареста В. Фигнер, в 1883 году, Г. В. Плеханов в Женеве создал первую русскую марксистскую группу «Освобождение труда». Через 12 лет, в 1895 году, В. И. Ленин возглавил петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». В 1898 году состоялся Первый съезд Российской социал-демократической рабочей партии.

Россия стояла в преддверии первой революции: забастовки, выступления целых городов, промышленных районов, могучие демонстрации. Все это прошло мимо узников Шлиссельбурга, все это предстояло осмыслить, прочувствовать, пережить.

После тюремной мертвечины и узкого мирка Шлиссельбурга многое изумляет, радует и восхищает Фигнер. Россия представляется ей «прекрасным юношей, полным сил, но одетым в платье, из которого он вырос… и вот он поведет плечом, шевельнет рукой, и платье рвется и разлезается то тут, то там: по швам и по целому…»[39].

Но она сама по-прежнему в стороне от живой жизни. После освобождения из Шлиссельбурга В. Фигнер две недели держали в Петропавловской крепости, а затем выслали в посад Нёноксу, в 70 верстах от Архангельска, под бдительный надзор полиции[40]. Опять вынужденное безделье, тяжелый груз мыслей, все ухудшавшееся здоровье — острая форма ревматизма, цинга, постоянная простуда. Годы тюрьмы не ушли — они были в ней. Вера Николаевна отвыкла от жизни, от людей. Поэтому всякие встречи, разговоры, даже самые радостные, были ей просто не по силам, утомляли до полного изнеможения. В первое время она не могла быстро ориентироваться в пространстве, иногда не отличала воду от суши, если долго сидела в комнате, стены и потолок приходили в движение. В памяти образовался временный провал.

«…Все мои мысли и чувства, в сущности, находятся в страшном хаосе, — писала В. Н. Фигнер Людмиле Волкенштейн, — и я вся похожа на фортепиано, по клавишам которого ударили плашмя, обеими руками, — все во мне гудит… и все в какой-то дисгармонии»[41].

Как жить? Чем жить? Для чего жить? «И сгладятся ли следы заключения, чтоб стать хорошим работником и сделать что-нибудь в жизни… Куда примоститься, чтоб создать что-нибудь, и как сбросить ту едкую накипь, которая, слои за слоем, ложилась в течение целых 22 лет!»[42]

В третьей книге воспоминаний — «После Шлиссельбурга» (не вошедшей в настоящее издание) В. Н. Фигнер рассказывает о своих тяжелых переживаниях и упорных поисках места в жизни.

В июне 1905 года после долгих хлопот брата Николая ей разрешили поселиться на родине, в Казанской губернии, но по-прежнему под строгим полицейским надзором.

В родном краю Фигнер ищет ответ на свои вопросы.

Казанская деревня встретила бывшую народницу бедностью, голодом, попрошайничеством. «В политическом же отношении, — пишет Вера Николаевна, в этом уезде, можно сказать, вполне девственная почва. Земство бездеятельно и бесцветно; учительский персонал смирен и принижен. Одни земские начальники представляют торжествующую свинью. Впрочем, — добавляет Фигнер, — я слыхала, что есть сознательные, развитые крестьяне… Вообще край, по-видимому, далеко отстал от передовых, и я еще не видела ни одной черточки, которая указала бы на прогресс сравнительно с 70-ми годами»[43].

Это письмо написано В. Фигнер в августе 1905 года, когда в России шла на подъем первая революция. Уже пронеслась гневная январская волна после Кровавого воскресенья, уже весь мир говорил о «Потемкине», лодзинских боях, Ивановской стачке. В словах В. Н. Фигнер была правда, но далеко не вся. Действительно, Тетюшский уезд был не из передовых. Крестьяне в массе своей были темными, монархически настроенными. Да и по всей России крестьянство еще только раскачивалось. Наивысшая волна выступлений в деревне поднимется в 1906 году.

Однако в 1905 году и в этом отсталом краю мужик начинал пробуждаться. Об «аграрных беспорядках» в соседних имениях Вера Николаевна слыхала: в одном месте крестьяне добивались прощения порубок, в другом — льгот по аренде, в третьем — требовали у помещика земли… Более того, Вера Фигнер сама стала свидетелем этих «беспорядков»: крестьяне спалили старую усадьбу, принадлежавшую ее деду. Крестьяне начинали выступать за свои классовые интересы и права, правда еще стихийно, неосознанно. Времена изменились, но Фигнер не могла понять колоссальных сдвигов в русском обществе.

Вместе с тем Вера Николаевна не могла и сидеть сложа руки, когда вокруг в стране все кипело. При каждой возможности пыталась беседовать с крестьянами, рассказывала им о различных партиях, о Государственной думе. К ее удивлению и даже возмущению, крестьяне весьма скептически относились к разговорам о Государственной думе: «Жили без думы и дальше без нее проживем»; «хорошего ждать нечего: та же канитель будет»; «те же пройдохи: старшины, волостные писаря да кулаки — в депутаты пройдут»[44]. При всей своей неразвитости мужик инстинктивно нащупывал правильный путь: не через думу, а собственными руками добиться земли!

А Вере Николаевне трудно было понять его — контакта, кровной связи с крестьянином у нее нет. В былые годы она жила «в народе» как равная с равными. Теперь же живет в имении брата. «Я так далека здесь от населения, что нельзя и сравнить с Нёноксой. Живешь на отскоке, собаки злые не пускают ко двору, и население не привыкло ходить в усадьбу. Даже нищие ходят по беднякам, а в барский дом не заходят»[45]. «Никогда я не чувствовала того, что испытываю здесь, — пишет Вера Николаевна товарищу по революционной работе Спандони. — Лежа в покойной, чистой постели, в просторной комнате, в бессонный час невольно приходит в голову, что тут же сотни людей валяются кое-как на старых тулупах, и представляешь себе психологию этих людей… Едешь в экипаже на паре и встречаешь телегу, и является отвратительная мысль, что едешь не по праву… что для того, чтобы качали рессоры, кому-нибудь необходимо трястись в телеге, и т. д. Ну, словом, я чувствую себя достаточно несчастной, только вы не показывайте никому этого письма и не рассказывайте…»[46]

Разлад «внутреннего настроения» и «внешней жизни» был настоящей трагедией для Фигнер. «Пока мы жили и после, когда были в тюрьме, у меня было назначение в жизни, а теперь я потеряла его. И мне кажется так ужасно жить без этого!»[47] — признается она в письме М. Ашенбреннеру в сентябре 1905 года.

И если бы только были силы, здоровье — ни часу не осталась бы здесь, в деревне: «…я уехала бы, чтоб быть на улицах и площадях и участвовать со всеми в том, что со стороны представляется каким-то опьянением свободы» ушла бы в революцию[48].

Как же жить? Какое найти себе место в жизни? Какую работу? Политическая и даже культурная деятельность исключена для человека, вышедшего из Шлиссельбурга, — бдительные стражи самодержавия не допустят. Медицинская практика запрещена, да и Фигнер отстала от науки. Остается материальная помощь нуждающимся. Ведь горя и страданий вокруг через край.

Редакция журнала «Русское богатство»[49] передала Фигнер 800 рублей для голодающих. «Только пустота и бесцельность жизни», по признанию Веры Николаевны, заставили ее взяться за филантропию. Вместе с благотворительностью пришли еще большие беды.

«Начались тяжелые впечатления и встречи, приносившие разочарование и досадное сознание, что я делаю непоправимое, безобразное дело, которое лишит меня расположения деревни и отнимет у меня ее, — отнимет ту любовь, которая до тех пор была у меня к ней»[50].

Крестьянин в жизни оказался значительно сложнее и противоречивее придуманного народниками идеализированного «шоколадного мужика».

Помощь голодающим была первым неудавшимся практическим действием Веры Фигнер после крепости. Крушение — и опять пустота, неудовлетворенность жизнью.

В ноябре 1906 года после долгих хлопот брата Николая ей дали заграничный паспорт.

Еще раньше, в Нижнем Новгороде, Вера Фигнер вступила в контакт с эсерами: ей казалось, что именно они — преемники народнических идей. С истинными наследниками лучших революционных традиций — большевиками она была в сущности незнакома: пролетарская партия — авангард рабочего движения сложилась и развилась за те годы, что Фигнер и ее друзья были оторваны от жизни. Поэтому за границей на вопрос члена ЦК партии эсеров Гершуни: «Так вы хотели бы стать членом партии?» — Фигнер ответила: «Да».

Она не несла определенных обязанностей по партии и по существу наблюдала деятельность эсеров со стороны. Много занималась литературной работой — в основном писала биографии жертв Шлиссельбурга.

Уже в то время в революционных кругах за границей ходил упорный слух о том, что один из лидеров партии эсеров, член ЦК и руководитель боевой организации Азеф, — провокатор, оплачиваемый царской охранкой. Веру Николаевну как революционера-ветерана и человека, глубоко уважаемого всеми, пригласили в третейский суд. Обвинение казалось ей чудовищно неправдоподобным, к тому же главным разоблачителем Азефа выступал бывший охранник. И Фигнер — человек беспредельно честный и чистый — не поверила обвинениям. Вскоре, однако, поступили новые доказательства. Разоблаченный провокатор трусливо скрылся.

Вера Николаевна, потрясенная тем, что в центре партии с момента возникновения ее находился провокатор, униженная собственным легковерием и возмущенная бегством Азефа, порвала с эсерами.

Вторая попытка найти место в жизни также кончилась неудачей.

Как раз в это время из России прислали Фигнер материалы о политических ссыльных. Цифры показывали громадные перемены в политической жизни страны: заключенные считались не десятками (как во времена Фигнер), а сотнями, тысячами, среди них преобладали рабочие, крестьяне.

Мысль об использовании своего опыта и воспоминаний для помощи новым борцам приходила и ранее. Фигнер решает взяться за то, что ей было доступно: агитировать в пользу заключенных, организовывать им материальную помощь. С этой целью она едет в Англию. 23 июня 1909 года в Лондоне в присутствии 700 человек Вера Фигнер впервые рассказала о Шлиссельбургской тюрьме. Она говорила ровным тоном, без повышения голоса, без малейшего жеста, без тени напыщенности или театральности. Сама очень простая, серьезная, с гладко причесанными седыми волосами, с прекрасным лицом, в скромном и строгом платье. Выступление Веры Николаевны произвело громадное впечатление. Собранные на митинге деньги были отосланы в Петербург в пользу политзаключенных.

Ф. М. Степняк-Кравчинская (жена революционера) пишет 26 июня 1909 года Вере Николаевне под впечатлением ее первого публичного выступления: «Последние дни живу воспоминаниями Вашего митинга. Скажу откровенно, не ожидала, что Вы окажетесь таким прекрасным лектором. Голос звучный, манера говорить превосходная, и сама лекция по содержанию и по форме не оставляет желать ничего лучшего. Она врезывается в память своей скульптурностью, и мне казалось, что я могла бы повторить ее вслед за Вами целиком»[51].

С тех пор начались выступления Фигнер в разных городах Европы. Она говорила на русском, английском и французском языках, на митингах, в частных домах, на студенческих собраниях. И всюду ее рассказы о политическом застенке в Шлиссельбурге, преследовании в России лучших людей, трагическом положении политических заключенных возбуждали возмущение и ненависть к царизму.

То, в чем Фигнер видела только прошлое, личное, стало нужным, современным революционным делом. Ее рассказы как бы скрепляли преемственность разных революционных поколений в России.

В начале 1910 года по инициативе Фигнер был организован Парижский комитет помощи политкаторжанам. Комитет ставил своей целью привлечь общественное мнение Запада в защиту политических заключенных в России и одновременно оказать им материальную помощь. Комитет проводил работу во многих европейских странах: во Франции, Англии, Бельгии, Голландии, Швейцарии. Денежные взносы поступали из Гамбурга и Бухареста, из Неаполя и Чикаго.

Вера Николаевна написала в это время брошюру «Русские тюрьмы», которая неоднократно переиздавалась на нескольких языках. Разумеется, все доходы от продажи также шли в пользу политкаторжан.

Несомненно, известия о заграничной деятельности Фигнер быстро дошли до царского правительства. В 1911 году в официозе «Россия» появилась статья «Революционные басни» против брошюры Фигнер. Российские власти стали мешать передаче денег заключенным. Связи обрывались. Фигнер с горечью писала: «Я находила удовлетворение в заботах о неизвестных мне товарищах по революции, но правительство вырывало у меня из рук это дело»[52].

Но поиски своего места в жизни не могли не дать плодов. Вера Фигнер приступает к тому, что считает своим революционным долгом. Начинает писать знаменитые воспоминания — единственное, что не могли у нее отнять ни время, ни враги. В предисловии к первому изданию воспоминаний В. Н. Фигнер писала:

«В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие»[53].

В разгар работы вспыхнула первая мировая война. Вера Николаевна рвалась на родину. Большую часть рукописей оставила в Швейцарии, справедливо предполагая особый интерес к ним царских властей.

На границе ее арестовали и после долгого и тщательного обыска под охраной отправили в Петербург, в департамент полиции, где припомнили все: и связи с эсерами, и деятельность в пользу политзаключенных. В итоге Фигнер отпустили, но под негласный надзор полиции и с запрещением жить в столичных и университетских городах. Проездом (и самовольно) Вера Николаевна остановилась в Москве. Здесь в присутствии десяти крупнейших литераторов того времени — В. Брюсова, А. Толстого, И. Бунина, В. Вересаева и других она прочла несколько глав своих воспоминаний. Слушатели были потрясены.

В 1916 году Фигнер впервые встретилась публично с русской молодежью. Это случилось в Харькове, куда она приехала на лекции шлиссельбургского товарища Н. А. Морозова. На первой же лекции, куда Вера Николаевна пришла инкогнито, публика узнала ее и устроила восторженные овации. Дело могло кончиться высылкой из Харькова. Но тут пришло разрешение жить в Петрограде.

Шел 1917 год. Февральская революция, и наконец Великая Октябрьская.

Один из очевидцев описывает большое торжественное собрание в Мариинском театре 7 апреля 1917 года: «…интерес всего зала сосредоточен на большой императорской ложе, против сцены… В ней сидят человек тридцать: старые мужчины, несколько старых дам, лица серьезные, худые, странно выразительные, незабываемые, удивленно озирающие публику. Это герои и героини терроризма… Тут: Морозов, Лопатин, Вера Фигнер, Вера Засулич и пр…

Шепот симпатии и какого-то благоговения проносится по залу: какая-то безмолвная овация.

Это Вера Фигнер появилась на сцене, на месте дирижера оркестра. Очень простая, с гладко причесанными седыми волосами, одетая в черное шерстяное платье, с белой косынкой… она поминает бесчисленную армию всех тех, кто безвестно пожертвовал жизнью для настоящего торжества революции, кто анонимно погиб в государственных тюрьмах и на каторге в Сибири»[54].

В 1917 году Вере Николаевне Фигнер исполнилось 65 лет. Из них более 30 лет она фактически была оторвана от активной политической деятельности на родине: сначала непроницаемыми стенами Шлиссельбургской крепости, потом ссылкой, полицейским надзором, эмиграцией и снова полицейским надзором. Только Февральская революция сняла с нее полицейские «запреты».

Вернувшись в Петроград в бурные дни 1917 года, В. Н. Фигнер не смогла правильно оценить характер происходивших событий и понять значение борьбы большевиков во главе с В. И. Лениным за массы, за власть Советов, за переход от буржуазно-демократического этапа революции к социалистическому. Она не могла и остаться равнодушной, болезненно переживала происходившие события.

Вспоминая об этом периоде, Вера Фигнер писала: «Переворот 25 октября ст. ст., которым началась наша социальная революция, был для меня великим потрясением. Я не была подготовлена к нему. Читать в 19–20 лет историю борьбы революционных партий во время Великой французской революции… — это одно, а лично переживать у себя, в своей революционной среде — другое»[55].

Но всей своей душой В. Н. Фигнер была с народом и с первых же дней Советской власти трудилась на благо Родины.

После революции из тайников департамента полиции и архивов судебных учреждений были извлечены секретные материалы и документы. Фигнер получила возможность перечитать свои показания, написанные после ареста в 1883 году. «Я почувствовала глубокое удовлетворение, — вспоминает она, — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя…»[56] Показания очень помогли ей в работе над воспоминаниями. О том, как они писались, В. Н. Фигнер рассказывает в предисловии к их первому изданию. Первый том воспоминаний, названный Фигнер «Запечатленный труд», впервые был напечатан в декабре 1921 года. В начале 1922 года прибыли наконец рукописи, оставленные во время войны в Швейцарии. Они послужили основой для второго тома «Запечатленного труда» — «Когда часы жизни остановились».

Двенадцать лет работала Фигнер над своими книгами. Обращаясь к своим читателям, она писала: «Так пусть же мой опыт из того времени, «когда часы жизни остановились», не пропадет для тех, кто будет жить в условиях непрестанного движения часовой стрелки, которая будет двигаться все вперед, вперед, в направлении к истинному равенству и свободе — благу России и всего человечества»[57].

Появление воспоминаний старой революционерки было горячо встречено советской общественностью.

В журнале «Летописи марксизма» «Запечатленный труд» характеризовался не только как «замечательный человеческий документ, одно из самых выдающихся явлений мемуарной литературы, но и чрезвычайно важный исторический источник», как героическая повесть «о необыкновенном мужестве, самопожертвовании, служении долгу активного меньшинства, взявшего на себя инициативу борьбы за народное освобождение, [как] памятник небывалой выдержки и чувства достоинства борцов, потерпевших поражение, но сумевших и в глухой тюрьме высоко держать знамя революции и не уступать торжествующему врагу»[58].

В многочисленных отзывах в прессе «Запечатленный труд» причислялся к «самым лучшим образцам русской мемуарной литературы»[59].

Газета «Красная звезда» 14 ноября 1928 года писала: «У В. Н. Фигнер к ее исключительному жизненному опыту присоединяется и выдающееся литературное дарование: у нее не только есть что рассказать, но она и умеет рассказывать. Поэтому ее «Запечатленный труд» принадлежит к числу самых лучших воспоминаний русских революционеров. Знакомство с этой книгой необходимо для каждого, желающего хоть сколько-нибудь сознательно относиться к историческому прошлому».

«Запечатленный труд» читали люди разных судеб и возрастов — от старых шлиссельбуржцев до юных строителей нового, социалистического мира. Бывший шлиссельбуржец, почетный академик Н. А. Морозов находил книги Фигнер «замечательно хорошими». Один из революционеров пролетарского поколения, сам бывший политкаторжанин, называет «Запечатленный труд» «неисчерпаемым источником революционной пропаганды и агитации, неиссякаемым источником революционной энергии для молодежи всех стран и народов»[60].

Вера Николаевна получала сотни восторженных писем. Крестьяне села Вязьмино просят Фигнер приехать к ним («не заботясь нисколько о расходах по поездке, каковые мы охотно возместим»), чтоб «рассказать нам живой речью про Ваши тяжкие и длинные страдания, о которых мы с жадностью узнаем из присланных Вами книг»[61].

Рабочие завода «Электросталь» пишут 82-летней революционерке в 1934 году: «Мы ждем от Вас дальнейших Ваших воспоминаний о героическом времени партии «Народная воля» и надеемся скоро видеть Вас у нас на заводе»[62].

Отношение «партийных внучат» к В. Н. Фигнер выразил Николай Островский:

«Дорогая Вера Николаевна!

Хочу лишь одного, чтобы мое письмо передало хотя бы частичку того глубокого чувства уважения и гордости за Веру Фигнер, переживаемого мной сейчас, когда мне читают Ваши книги… Залитое кровью бойцов знамя «Народной воли» — наше знамя»[63].

На все изъявления благодарности и восторга Вера Николаевна отвечала одно: писать воспоминания о революционном прошлом — «долг тех, кто пережил товарищей»[64]. «…Я смотрела на свой труд как на общественное дело, потому-то произведение и вышло хорошо»[65].

«Запечатленный труд» стал широко известен не только в Советском Союзе. Он был переведен (под названием «Ночь над Россией») на многие языки мира: немецкий, голландский, французский, английский, испанский, на языки всех Скандинавских стран.

Воспоминания Фигнер не кончились «Запечатленным трудом». В 1924 году вышла 3-я книга — «После Шлиссельбурга», охватывающая 1904–1917 годы. Воспоминания неоднократно переиздавались. Литературная деятельность Веры Фигнер, признанной писательницы после «Запечатленного труда», не ограничивалась воспоминаниями. Она — автор очерков по истории общественной борьбы, биографий ряда революционеров, вводных статей и предисловий к книгам о революционно-народническом движении.

Дважды переиздавалось Полное собрание сочинений Веры Фигнер; первое — в шести томах; второе, пересмотренное, дополненное и исправленное (в 1932 году), — в семи томах:

том I — Запечатленный труд. Часть I;