Помоги проекту - поделись книгой:
Но она не взяла трубку. Или нет, не совсем так: звонок не прошел. Казалось, будто проходит — Бернт набрал номер, услышал несколько гудков, потом звонок прервался. У телефона не было приема.
«А что тут такого странного?» — удивилась какая-то часть его разума. Он посреди глуши — естественно, обслуживание будет паршивым. Придется ждать, пока он не подъедет к городу, и тогда пробовать опять.
Все это казалось нормальным, рациональным, правильным. И все же другая его часть переживала, понимая: что-то не так.
Радио тоже оживало и глохло, одна и та же станция то отлично слышалась, то почти тонула в помехах, то опять слышалась. «Не странно», — настаивал кто-то в разуме. Наверное, говорил он себе, сигнал здесь скачет. Он все твердил это, хотя на открытой равнине скачки происходили не реже, чем когда он объезжал гору или подъезжал к следующей.
Были моменты, когда не оставалось ничего, кроме помех. Когда он медленно поворачивал ручку, но ничего не находил. Когда нажимал на кнопку поиска и тюнер пробегал всю полоску от начала до конца, не зная, где примоститься, и начинал заново, и снова, и снова, и снова. Так продолжалось минут пять или даже десять, потом вдруг включалась частота, на которой, казалось, шли сплошные помехи, но так и не сменялась. Через какое-то время начинало мерещиться, что за помехами что-то есть, странный шепот, и он вот-вот усилится и постепенно превратиться в чьи-то голоса. Но он так ничем и не становился, просто помехи.
Бернт посмотрел на датчик топлива. От четверти до половины бака. Разве он это уже не видел? Постучал по датчику пальцем, сперва легонько, потом сильнее и сильнее, но показания не менялись.
Когда он приедет в Виннемуку, все равно заедет заправиться, на случай, если датчик сломался. Наверняка ему не понадобится бензин, чтобы доехать до Элко, но он все равно остановится. Он опять постучал по датчику. Он уже проехал Виннемуку? Казалось, что должен был, но он бы его заметил, разве не так?
Бернт смотрел, как отец проверяет стрелку на штанинах. Смотрел, как он останавливается на крыльце и сперва поднимает к ограждению одну ногу, потом вторую, быстро обмахивая их висящей там желто-оранжевой тряпицей, прежде чем сойти и направиться по тропинке к дороге.
Бернт пошел за ним.
— Все это мое, — говорил отец, обводя окрестности рукой. — Все, все это принадлежит мне.
Но, конечно, Бернт и так об этом знал. Отец нес эту хрень с самого детства Бернта. Это не новости. Когда отец обернулся, чтобы посмотреть на реакцию сына, и увидел его выражение, то скривил губы, усмехнувшись:
— Ты-то что об этом знаешь, умник хренов?
— Что? — удивленно спросил Бернт. — Я знаю, что земля принадлежит тебе. И так знал.
— Земля, — сказал отец и сплюнул. — Черт, да это ерунда. Мне принадлежит все, что сюда попадает: растение, зверь или человек, включая тебя. Если ты уйдешь, то только потому что я разрешил. А если я разрешу, то ты сюда не вернешься, если только я не скажу иначе.
Бернт даже не успел понять, как рука отца метнулась и зажала его запястье в крепкой, давящей хватке. Бернт попытался вырваться, но отец был сплошь жилы. Он кивнул один раз, губы его сжались в прямую тонкую линию, и отец сорвался по тропинке к штормовому убежищу, волоча Бернта за собой.
Нет, он уже точно должен был доехать до города. Что-то случилось. Солнце все еще стояло высоко в небе. Не должно оно там быть. Бессмыслица какая-то. И еще либо сломался датчик, либо у него почему-то не кончался бензин. Бернт снова попытался позвонить девушке, и в этот раз, хотя на телефоне не было ни одной полоски, звонок прошел. Он услышал два гудка, а потом она взяла трубку. Сказала: «Алло», — голосом до странного низким, почти неузнаваемым — наверное, из-за болезни, говорил он себе позже. Он сказал: «Дорогая, это я», — а потом связь оборвалась. Позвонив опять, пробиться он уже не смог.
Отец перевел сына через двор и тащил за руку так, что Бернт едва удерживал равновесие. Когда он споткнулся и чуть не упал, отец просто продолжил волочить его вперед, так что пришлось с трудом вскарабкаться на ноги. Казалось, отцу все равно, останется сын на ногах или нет.
Они обошли сарай, отправились туда, где было штормовое убежище — простая деревянная дверь прямо в земле и закрытая на навесной замок. Бернт всегда знал, что оно там есть, но внутри никогда не был. Отец отпустил руку и сунул ему ключ.
— Давай, — сказал он. — Давай загляни.
II
Когда Бернт уже начал паниковать, показался город. Названия он не заметил — наверное, табличку срубили вандалы, как и милевые знаки. Просто переехал горку, завернул — и вдруг увидел знак съезда и россыпь зданий внизу, с блестящими на солнце окнами. Пришлось притормозить и срочно свернуть с дороги, но даже так он задел шумовую полосу и едва не снес дорожные конусы перед бетонным отбойником. Но к этому времени уже был на скате и направлялся вниз, под мост и в город.
Остановился у первой же заправки. Припарковался у насосов, заглушил мотор и выбрался, только тогда заметив, что магазин заброшенный и пустой, насосы забрызганы грязью, а резиновые шланги старые и растрескавшиеся. Бернт сел обратно в машину и снова завелся, потом проехал по городу в поисках другой заправки. Но ее нигде не было.
Что он увидел в штормовом убежище? Он до сих пор не был уверен. Бернт отпер дверь и спустился по лестнице, пока отец стоял наверху, скрестив руки. Внутри пахло пылью и чем-то еще — чем-то, от чего во рту чувствовался металлический привкус, стоило только вдохнуть. От чего заболело горло.
Бернт сошел по шатким деревянным ступенькам на утрамбованный земляной пол. Можно было стоять во весь рост, но места хватало впритык. Даже с открытой дверью глаза привыкли не сразу, а когда привыкли, не увидели ничего особенного. Заляпанный местами пол, где-то темнее, чем в других местах, — если только это не природные свойства самой почвы. Но не похоже. В дальнем конце было несколько стоек, на которых что-то висело. Он замешкался и услышал, как отец сверху сказал: «Давай», — холодно и твердо. Нащупал дорогу вперед, но из-за того, что загораживал телом свет, только через фут-другой понял, что видит перед собой полосы сушеного мяса. Сотни, тонко нарезанные и иногда заплетенные, и ничто не говорило, какому животному принадлежало мясо. Хотя оно явно было большое, в этом Бернт не сомневался.
Во рту пересохло, и он поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от стоек, глаза перебегали с одной полоски на другую и обратно. Он чуть не крикнул отцу, чтобы спросить, откуда они, но что-то его остановило. В мыслях увидел, как отец вместо ответа просто захлопнет дверь и оставит его в темноте. Ощущение было таким осязаемым, что на миг Бернт даже засомневался, не остался ли уже сейчас в темноте, не воображает ли то, что перед собой видит.
Он заставил себя очень медленно повернуться, словно ничего такого не произошло, и подняться по лестнице. Отец смотрел, как он выходит, но не двинулся с места, чтобы помочь, пока Бернт вылезал из убежища, только спросил:
— Видел?
Бернт помялся мгновение, не зная, что именно должен был увидеть: полоски мяса или что-нибудь еще, что-нибудь за подставками, еще глубже. Но почти сразу решил, что безопаснее просто согласиться.
— Видел, — сказал он.
Отец кивнул:
— Хорошо. Тогда ты понимаешь, почему должен остаться.
Бернт неопределенно махнул рукой, отец принял это за согласие. Хлопнул по плечу и ушел.
Бернт не мог сказать, почему отец решил, будто сын понял то, что увидел, то, как на него должно было повлиять убежище. Конечно, теперь Бернт никогда не узнает, а в конечном итоге — лучше и не знать. Он последовал за отцом домой и ушел в свою комнату. Оставалось просто дождаться темноты, а потом упаковать вещи, вылезти в окно и уйти навсегда. С тех пор он не возвращался.
Через какое-то время Бернт бросил искать заправочную станцию. На датчике по-прежнему было от четверти до половины; наверное, хватит до Элко.
Он остановился перед придорожным кафе на Главной улице и зашел. Внутри было тесно, все столики заняты. Он сел за стойкой. Даже тогда официантка подошла к нему не сразу. Когда наконец решила принять заказ, он спросил про заправку и подумал, что ее ответ под стать всей поездке: заправки не было. «Стояла одна, — сказала она, — но бензин здесь слишком дорого стоит. Никто ею не пользовался, раз рядом Элко». Нет, ближайшая — дальше по дороге в Элко.
— Это далеко? — спросил он.
Вопрос ее как будто чем-то озадачил:
— Недалеко.
Он спросил, что она посоветует, и она порекомендовала суп дня, который он и взял, даже не поинтересовавшись, что это за суп. Когда заказ принесли, тот оказался на удивление хорош — насыщенный оранжевый бульон с запахом шафрана и волокнами мяса. Наверное, свинина. Слюнки потекли от одного вида. Ему показалось, что это знак: поездка наконец становилась не такой странной или хотя бы странной в хорошем смысле, а не в плохом. Когда Бернт доел, то собрал пальцем остатки по краям тарелки, выскоблил ее до чистоты.
Так он там и сидел, не особенно торопясь в дорогу. Официантка в конце концов принесла ему кофе со сливками, хотя он даже не просил, и не успел он сказать, что не пьет кофе, как она уже ушла к другому клиенту. Сперва он не трогал чашку, потом, не зная, что делать, попробовал. Вкус оказался насыщенным и нежным, не похожим на знакомый ему по прошлому опыту, и не успел он заметить, как выпил всю чашку.
«Все в порядке, — говорил он и обнаружил, что более-менее себе верит. — Странная часть поездки кончилась. Отныне все будет в порядке».
Из Калифорнии он писал отцу дважды. В первый раз — где-то через год после того, как приехал. Хотелось, чтобы отец знал: с Бернтом все в порядке, он встал на ноги. Еще хотелось немного позлорадствовать. А может, ему все еще было интересно. «Что, по твоему плану, должен был сделать со мной этот поход в убежище? Что там могло меня удержать?»
Бернт ждал реакции месяц, может, два. Но отец так и не ответил. Бернт потом узнал, что отец получил послание: когда он умер, об этом написала тетя, добавив, что адрес Бернта они нашли благодаря письму, которое он присылал отцу.
Второе письмо, годы спустя, уже было взвешенным, спокойным. Им Бернт хотел примириться, насколько это вообще возможно. Конверт пришел обратно неоткрытым, с надписью «Вернуть отправителю», выведенной отцовским почерком аккуратными строчными буквами.
«Все будет в порядке», — все еще говорил он себе, когда слез со стула и направился в туалет. Помочился и смыл, потянулся. Пока мыл руки, заметил зеркало.
А вернее,
Бернт посмотрел на себя, на свое осунувшееся лицо, но глаза соскальзывали через край, где кончалось одно зеркало и начиналось второе. Так и задумывалось? Какой-то особенный дизайн? Может, середина большого стекла разбилась или испачкалась, и чтобы это скрыть, повесили маленькое? Второе зеркало закрывало какую-то дырку?
Он взялся за его края. Оно было прикреплено по четырем углам винтами, они проходили через угол и тонкий деревянный брусок, а потом через зеркало сзади. В щель между зеркалами пролезали только кончики пальцев. Он потянул, но конструкция сидела крепко.
Когда он отпустил ее, подушечки пальцев почернели от пыли. Бернт снова помыл руки, теперь медленно. Лицо, когда он снова поднял взгляд, казалось все таким же осунувшимся. Он выключил краны, вытер руки и ушел.
Тут же вернулся. Достал маленький фонарик-брелок и посветил в щель между верхним зеркалом и нижним. Прижался в упор, но, как бы ни всматривался, как бы ни светил, зеркало сзади казалось целым и невредимым.
III
Сперва он соврал девушке — заявил, что съездил в Юту на ранчо, посидел на чтении завещания, но ничего не получил. Но потом, когда пришел ящик, рассказал правду. Ящик был старым, начинал рассыхаться и пах сыростью. Очень тяжелый. На боку аккуратным почерком отца было написано «Доля Бернта».
Он не притрагивался к ящику на столе полтора дня. Вечером второго Бернт вместе с девушкой сидели в кровати, читали, когда она спросила, собирается ли он вообще открывать ящик. Бернт положил книжку на грудь и начал рассказывать. Она не мешала, перебила только раз, а когда он договорил, свернулась рядом, мягко касаясь плеча одной рукой, и ничего не сказала. Это его удивило — Бернт думал, что она разозлится, раз он соврал. Но если она и разозлилась, то держала это при себе.
«Конечно, — говорил он ей, — на самом деле ничего не было, это все мое воображение. Самая обычная поездка. Я просто замечал то, на что при нормальных обстоятельствах не обратил бы внимания». Но пока Бернт рассказывал, двигался миля за милей от Рино до маленького городишки, названия которого так и не узнал, его снова начала охватывать паника. Он не верил, что это нормальная поездка. Верил, что поездка какая угодно, только не нормальная. И еще верил, что виноват в этом отец.
Самым трудным было объяснить, почему именно именно зеркала заставили его развернуться и поехать назад в Рино, остановиться, снять номер в отеле и напиться почти до беспамятства, пока алкоголь не кончился и он не протрезвел как раз вовремя, для того чтобы заметить, что уже прошло достаточно дней и можно сделать перед девушкой вид, будто он все-таки съездил в Юту. На самом деле с зеркалами не было ничего такого особенного, вынужден был признать он, — но отчего-то
Тогда она его и перебила:
— Они походили на то, что ты видел в штормовом убежище?
Но что он видел в штормовом убежище? Бернт не знал до сих пор и никогда не узнает. Похоже на зеркала? Да нет, там была яма в земле с копчеными кусками сушеного мяса. Как двойное зеркало может быть похоже на яму в земле и куски мяса? Нет, единственное общее между ними — он не понимал до конца, о чем они ему говорят. Чувствовал, как что-то упускает.
Тогда он ушел из кафе, сел в машину и поехал. Сперва намеревался, несмотря на разброд в душе, продолжать путь дальше в Юту, завершить путешествие. Но стоило свернуть налево с парковки и поехать по Главной улице, как он почувствовал, будто растягивается между зеркалом и пунктом назначения. Что его частичка поймана в зеркале, и что связь между ней и им становится все тоньше и тоньше.
И вместо того чтобы выехать на шоссе, он заложил круг и вернулся в кафе. Достал монтировку из набора инструментов рядом с запаской, зашел в кафе и направился прямиком в туалет. Несколько раз аккуратно стукнул по верхнему зеркалу и отломал все четыре угла, потом снял его и положил лицом на пол. Большое зеркало оказалось целым и невредимым. Его Бернт просто разбил, хотел убедиться, что за ним ничего нет. Ничего не было. Только голая стена. Тогда он разбил и первое зеркало, а потом ушел так же быстро, как пришел, пока официантка глазела на него с открытым ртом, а здоровый повар выскочил из кафе и погнался за ним с проклятьями, как раз когда Бернт повернул ключ в машине и уехал.
И даже тогда он бы мог поехать дальше, мог бы направиться в Юту, рассказывал Бернт. Но поездка — вся, от начала до конца, не только когда он начал делать то, чего бы раньше ему даже в голову не пришло делать, — казалась предупреждением. Продолжать — это ошибка, чувствовал он. И развернулся.
И в самом деле, не успел он глазом моргнуть, как вернулся в Рино, почти на одних парах бензина. Нашел заправку, потом отель, потом засел там на несколько дней и запил, чтобы переждать. Ему было стыдно, что он не доехал до самой Юты, а еще, если честно, то, когда он вернулся в место, которое казалось ему целиком и полностью реальным, Бернт побоялся снова садиться в машину.
Но все-таки с больной от похмелья головой влез в нее и поехал. Миг спустя уже пересек границу штата. Пропетлял по горам, проехал мимо Траки, обогнул озеро Доннер, через перевал Эмигрант-гэп, потом медленно съехал с гор во все более и более населенные области, все ближе и ближе к дому. Когда он сворачивал на их улицу, ему уже начало казаться, что он раздул из мухи слона, что просто искал повод не ехать в Юту.
Чем больше он говорил, чем больше пытался одновременно и объяснить своей девушке, что чувствовал, и выкинуть эти мысли из головы, предать все прошлому, тем больше где-то в глубине души произошедшее уплотнялось и твердело, как болюс или опухоль — словно что-то одновременно единое и совсем отдельное. Он не понимал, хуже ему или лучше от того, что он все выложил.
Закончив, Бернт лежал и молчал. Девушка была рядом, и скоро ее дыхание замедлилось, и он понял, что она уснула. Более-менее остался один.
Бернт знал: осталось разобраться с посылкой. Знал, что не откроет ее. Ему не нужно то, что там внутри. Он планировал, как от нее избавиться. Просто выкинуть — это мало.
Осторожно, чтобы не разбудить девушку, Бернт встал. Натянул джинсы и нашел ключи от машины. Надел носки и рубашку, а у двери — ботинки.
Нет, нужно увезти ящик как можно дальше. Бернт отвезет его обратно в Юту, откуда тот и явился.
А может, и нет, подумал он через несколько часов, проделав долгий путь и ничего не узнавая за окном, совершенно не понимая, где оказался. Может, еще не в Юте, но точно где-то дальше Рино. Достаточно далеко, должно хватить.
Джон Маккормик
ПОГРЕБЁН ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРИЗЫВА
Я слышу их. Они кирками и лопатами удаляют песок, скрывающий вход в мою гробницу. Я пребываю здесь так долго, погребённый под волнистыми барханами и покоящийся в полнейшей темноте. Молюсь, чтобы они не сумели прочитать предупреждения, начертанные на каменной кладке, преграждающей проход, или сдерживающие заклинания, рядами теснящиеся на стенах коридора, ведущего к моему саркофагу. Премного времени утекло с того злопамятного дня, когда меня похоронили. Долгие тысячелетия миновали, пока я неусыпно берёг искру веры в этом жалком узилище; веры в то, что моё молитвословие достигло ушей того, кого было запрещено называть по имени. Мне приходится лишь ждать, лелея надежду на освобождение из непроглядного мрака, поскольку сам я не в состоянии даже различить магические знаки, нанесённые на внутреннюю поверхность деревянной крышки, нависающей над моим лицом.
Когда-то я был обыкновенным крестьянином и не мог позволить себе покупку льняной ткани, необходимой для сохранения целостности тела после упокоения. Прежнюю жизнь не назовёшь лёгкой, но в ней ощущалась невероятная сладость, и я не хотел, чтобы мой дух растворился в воздухе после того, как останки подвергнутся полному разложению. Не было ни великодушного благодетеля, готового посмертно укутать меня в полотно, ни искусного резчика, согласного запечатлеть моё лицо в вечности камня, ни мудрого писца, желавшего составить для моей особы свод заупокойных текстов на ценном папирусе. Мне оставалось, покинув мир живых, предстать перед Осирисом[21] и Аммат[22] неподготовленным, а перо Маат[23] ничего не весило по сравнению с грехами моего сердца. Я бы сгинул, не имея заклинаний, необходимых для ориентации в подземном мире.
Ах, я слышу их; они всё ближе. Ритмичные удары молотка о зубило воскрешают в памяти те далёкие годы, когда я делил свободу с солнцем и работал в огромном карьере на камнедобыче, исполняя повеление фараона. Интересно, кем являются эти посетители, решившие заглянуть сюда спустя столько-то лет? Кто решится посягнуть на тайну бесплодной пустыни и пробудить меня от эонического сна? Пало ли великое царство? Неужели воды, благословлённые Себеком[24], всё ещё текут сквозь буйство цивилизации? Я так долго ждал здесь, в кромешной тьме, чтобы снова усладить слух весёлым пением речной воды и ощутить её восхитительный вкус в иссохшем рту. Слышу приглушённый звук падения камня на пыльный пол, а ещё — взволнованные голоса на языке, которого не знаю и не понимаю. Значит, чужаки нашли место моего вынужденного заточения. Они продолжают работать, а я — надеяться.
Помню ту ночь, когда меня забрали. Мы собрались, чтобы поклониться тем, чьи имена приказано забыть, чьи лики запрещено высекать в камне; силам столь архаичным, что они, как сказывают, пришли на нашу землю извне и стали свидетелями зарождения жизни в дни, предшествующие человечеству. Древние обладали неисчислимым могуществом, но по какой-то неведомой причине предали ледяному безразличию этот мир в те стародавние времена, когда боги Египта ещё только родились. Мы надеялись своим достойным служением вновь обратить к нам их взоры, ведь собственные боги не удовлетворяли наши потребности или желания.
Я не боялся последствий, поскольку не имел гарантии сохранения себя в загробном мире богов моего народа. Я жаждал продолжения существования в посмертии и умолял запретных богов дать мне шанс служить им в обмен на вечную жизнь. Я думал, что если в своей нищете не способен скопить достаточно средств, чтобы войти в благословенный подземный мир у ног Осириса, то, возможно, сумею заслужить путь в бессмертие через поклонение и преданность тем, чьи имена так старательно пытались стереть из людской памяти. Словом, я купался в лунном свете, отмечая один из величайших праздников восхваления Древних, о которых известно немногим, о которых с благоговейным почтением рассказывают мудрецы-отшельники, о которых умалчивают, зловеще шипя и плюясь ядом осуждения, жрецы других богов.
А теперь… шаги. Они всё ближе. Каменная кладка почти полностью разобрана, и я их отчётливо слышу. Шаги, сопровождаемые мужскими голосами, приближаются к моей погребальной камере. Каждый камень тут несёт на себе проклятия и знаки, призванные отпугнуть грабителей могил. Здесь нечего красть. В гробнице нет ни золота, ни драгоценных даров, а есть только я. Инородцы приостанавливаются, чтобы посовещаться меж собой; их разговор, без сомнения, сосредоточен на письменах, покрывающих стены коридора. Но вот они подходят ближе, и моё тело начинает шевелиться спустя столько времени. Их присутствие пробудило нечто внутри меня или, может быть, это что-то иное? Холодное чувство срочности берёт верх над удивлением. Я ёрзаю и дёргаюсь; тело отвечает на мои усилия впервые за много веков.
Хорошо помню, как слуги фараона явились той ночью, и все собравшиеся обратились в бегство. Жертва на алтаре ещё не остыла, а с лезвия ритуального ножа капала кровь. В свете полной луны она казалась чёрной. Песнопения эхом отдавались в моей голове даже тогда, когда верховный жрец бросил свой нож и удрал в пустыню.
— Хранитель Врат! Услышь нас! Хранитель Ключа! Услышь нас! Йог-Сотот — это Врата! Йог-Сотот — это Ключ и Страж Врат!
Возможно, именно поэтому я не сбежал вместе с остальными. Я сосредоточился на песнопениях и продолжал даже тогда, когда ритуальный нож со звоном ударился о каменную плиту у подножия алтаря. Я выкрикивал запретное имя, а между тем люди фараона окружили меня со всех сторон. Я славословил дико и яростно, будто околдованный, не обращая никакого внимания на острые копья, терзающие плоть.
Мой труп отнесли к жрецам, панически боявшимся, что оскорбительный дух успеет освободиться от тела, и я войду в скрытые врата, которые единожды открывшись, никогда не смогут полностью закрыться. Они дали мне в качестве плодов богохульства то, чего я никогда не достиг бы, служа их богам, и добросовестно сохранили мёртвое тело. Внутренние органы извлекли и поместили в искусно украшенные канопы[25]. Тело завернули в прекраснейшие тонкие полотна и покрыли смолой. Я мог лишь наблюдать, не в состоянии пошевелиться и заступиться за себя, как жрецы инициируют ритуалы смерти, обычно предназначенные для представителей богатых сословий. Такое делалось для простого крестьянина не из любви, а от страха. Жрецы провели церемонию открытия рта[26], однако это был извращённый ритуал, сопровождаемый мстительными заклинаниями, призванными не только сохранить живую душу в мёртвом теле, но и лишить меня способности произносить имя Повелителя.
Через много дней мой труп положили в деревянный саркофаг. Я не мог прочитать надписи на дереве, но слышал, как жрецы шлют всевозможные проклятия на мою голову. Затем они поместили деревянный саркофаг внутрь каменного, на чьей крышке оказалось выбито лицо, лишённое человеческих черт, и вся она была испещрена ужасными символами, предназначенными для того, чтобы вселить страх в сердце любого смертного, который придёт сюда случайно или с умыслом. Они запечатали проход в мою камеру, и я в последний раз услышал приглушённое чтение заклинаний, а ещё звуки инструментов, наносящих обереги в последнем акте презрения к человеку, чьим величайшим грехом стало желание найти счастье в следующей жизни. Вот так я и был погребён за преступление призыва, лишён голоса, заклеймён богоотступником.
Мои посетители, однако, не боятся. Если они смогли прочитать надписи и заклинания, то не убоялись их. Слышу, как отодвигается каменная крышка; скрежещущий звук приятно успокаивает. Инструменты вгрызаются в узкую щель между деревянной крышкой и одним из бортов саркофага. Впервые за много лет я вижу свет. Свет факелов. Чужаки задыхаются от внезапного испуга, когда крышка откидывается прочь; их жалкий лепет непонятен, но переполнен всепоглощающим страхом. Я шевелюсь, и смола льняных обёртываний трескается, а ветхая от времени ткань рвётся. Я медленно поднимаю правую руку. Я не в силах выдавить из себя ни словечка, но указываю на потолок гробницы, когда тот раскалывается и рассыпается, впуская ослепительный свет. Постороннее вторжение расстроило тончайшую магию, которая скрывала меня от взгляда Повелителя. Я не могу говорить, но если бы мог, то закричал бы от восторга, заглушая вопли экзальтированного ужаса и возвещая, что спасение близко, ведь врата наконец-то открыты, и их Хранитель здесь.
Тим Каррэн
ЧУМА, БРОДЯЩАЯ ВО МРАКЕ
Поделиться книгой: