Помоги проекту - поделись книгой:
Вера запустила руки в волосы, повернулась вокруг себя, глядя в индиговое, подсвеченное уличными огнями небо Парижа, наконец выдохнула с облегчением. Вокруг сновали люди, проезжали велосипедисты. Вдали в облаке парка Тюильри горело колесо обозрения, чуть дальше — объятая синим пламенем Эйфелева башня, а совсем рядом музыкант играл на саксофоне одну из мелодий Джо Дассена.
— Вы мне дали его допросить, потому что знали, что он и так расколется? — скривилась она, посмотрев на Эмиля с укоризной.
— Не-ет, — протянул тот с лукавым лицом. — Что ты!
— Ну правда? Он же не такой хитроумный, хоть и убийца. Раз попробовал — не наказали, потом затянуло. И какой почерк — ужас! Стрелял в голову сзади.
— Да, не Ганнибал Лектер. Лишен изящества.
— Кошмар! Зачем он так? Та лаборантка ему отказала, что ли? И он решил ее убить? Скорее всего! Вы бы его сами раскололи.
— Ты залипла на эмоции. Расслабься, все закончилось!
— Свойство эмпата — раскалывать таких, как он. — Вера передразнила шефа.
— Любой преступник довольно быстро тает при виде доброго, отзывчивого человека, проявившего к нему немного сочувствия. Тем более, если это женщина. Типа, «ну мамочка, пожалей меня!». Он был уже готов, когда ты спросила о его самочувствии.
— Серьезно? Боже, это настоящий маньяк… — Вера не могла поверить.
Продолжая обсуждать это маленькое, не лишенное парижского шарма приключение, они перешли дорогу и направились по набережной Эми Сесер в сторону площади Согласия, чтобы попасть на улицу Л’Эшикье, где в угловом здании, опоясанном рядами ажурных чугунных балкончиков, располагалось бюро детективного агентства.
— Почему ты меня не предупредил?
— Если учиться, то не на полигоне, а прямо в бою.
— А если бы он… набросился на меня и попытался… ну не знаю, укусить?
— Я бы не дал. Я быстрее! У меня же седьмой дан по кунг-фу.
— Ты врешь, это был не настоящий маньяк. Может, он тоже играл? Это кто-то из ваших?
— Тут я бы тебя не смог надуть. Ты чуть не раскусила «профессора», а тот когда-то учился на курсах актерского мастерства и всем раздавал советы во время репетиции.
— Брось, не может быть! Нет, он… был достаточно убедителен. Кошмар, Эмиль, не делай так больше!
Друг позвонил мне среди ночи и чуть не плакал — ей-богу!.. Они опять поссорились. Они поссорились и теперь опять разводятся. Они разводятся, и теперь уже точно навсегда.
Надо сказать, что они все время ссорятся, поэтому я не очень пугаюсь, кроме того, я достаточно взрослая девочка, чтобы пугаться из-за таких вещей!.. Ну поссорились. Ну разводятся. В первый раз, что ли!.. В последний, что ли!.. Авось совсем не разведутся.
Позевывая, я спросила, что на этот раз.
Я не сразу поняла, что он всерьез перепуган.
«Ты знаешь, случилось что-то совсем плохое. Что-то такое, чего я совсем не понимаю. Нет, раньше тоже все время случалось, и тоже плохое, и я тоже ничего не понимал, но сейчас как-то особенно не понимаю. А она мне не объясняет».
«Нет, ну хорошо, хорошо!.. А из-за чего все началось-то?…»
Да началось не сейчас и даже не вчера. Она все время в плохом настроении и все время какая-то несчастная. А когда не несчастная, то в раздражении. И у раздражения этого определенных причин нет, но есть одна штука, которая раздражает ее постоянно, — это он!.. Не то чтобы она пришла с работы, а он кругом расставил грязные кофейные чашки и поразбросал носки, и забыл в школе ребенка, и не осведомился у тещи, как ее радикулит (бронхит), и прогулял субботний выезд с тестем на дачу, где уже давно пора поливать (окучивать) и открывать (закрывать) теплицу, чтобы помидоры не погорели (померзли). Все вышеперечисленное он регулярно проделывает, как и большинство мужчин, и в этом смысле ничего не изменилось, он продолжает в том же духе, только раньше она хоть иногда была в хорошем настроении, а нынче все время в плохом. И они все время ссорятся по вечерам, и он потом даже не может вспомнить из-за чего. Собственно, он как-то вообще не может понять из-за чего!..
И вот они опять поссорились, и проссорились весь вечер и полночи, и теперь он звонит и не знает, что делать дальше.
Я осторожно осведомилась, может, ей новые туфли хочется, а сказать словами она не может, ибо тонкая натура, а он все никак не догадается про туфли-то, ибо мужчины никогда не могут ни о чем таком догадаться. Мысль о межпланетной катастрофе или третьей мировой войне вполне может прийти им в голову, а вот о новых туфлях — почти никогда не приходит.
«Да нет, — ответил он грустно. — Дело не в туфлях. Я спрашивал. И цветы привозил, и в отпуск на майские слетали, только там тоже все время ссорились, и я не могу вспомнить из-за чего!..»
Я слушала его потерянный голос в трубке и думала как-то в разные стороны, о новых туфлях, которые мне тоже хочется, о том, что всех жалко и дело плохо, и она, должно быть, просто его разлюбила, а от этого диагноза нет никаких рецептов спасения, и не поможет ничего, о том, что уже скоро на работу, светает почти!.. И вдруг мне в голову пришла ужасная мысль.
Никто не придет назад, понимаете?…
Ничего не вернется, никогда.
Потерять, разломать, не уследить, сделать недовольное лицо, зачитать приговор гораздо проще, чем сохранить, уберечь, сделать счастливое лицо и добиться помилования! Несчастным и нелюбимым вообще быть проще, чем счастливым и любимым, ибо любовь и счастье — большая работа!
И трудно очень.
Нужно как-то ухитряться любить их здесь, и сейчас, и такими, какие они есть. И прикладывать к этому усилия, и не жалеть себя и этих усилий, и никогда не подсчитывать, кто кому больше должен — она ему за то, что зарплату принес, или он ей за то, что ребенка из детского сада забирает!
Трудно, конечно, а что делать?…
И еще я подумала, что уж точно не хочу, чтобы мой любимый, который спит сейчас за стенкой, звонил по ночам чужим людям и говорил с тихим отчаянием, что все пропало!.. А я ведь тоже вполне себе умею делать недовольное лицо и зачитывать приговоры! И я уж точно не хочу, чтобы кто-то его утешал — только я могу утешить его лучше всех!
Утешить, пожалеть, помиловать.
Задеть, обидеть, казнить.
Кое-как попрощавшись с голосом в трубке, я стала варить кофе и жарить омлет — утро наступило, окончательно и безоговорочно. «Час быка» миновал.
И когда он, мой собственный, вылез к завтраку, сонный, недовольный, зевающий и невыспавшийся, я так ухаживала за ним, как будто ему сегодня предстоит, по меньшей мере, битва с драконом.
Он ничего не понял, конечно, ему было весело, и вкусно, и любовно, и на работу мы опоздали!..
Он ничего не понял, зато я в эту ночь поняла как-то на редкость ясно — я не хочу его казнить.
Я хочу, чтоб мы жили долго и счастливо и умерли в один день.
Весна и диплом. Кто придумал, что они приходят вместе? Легкость и скука. Свежесть и пыль. Совершенно несовместимые вещи.
Впрочем, для диплома у Лизы пока есть только папка — эффектная, с «мраморными» разводами и золотой вязью. Ну и множество мыслей в голове — безусловно умных, но, как говорит ее научный руководитель, совершенно бессистемных.
Да и весна, если честно, пока тоже неуловима. Лишь небо стало чуть ярче, и воробьи с каждым днем чирикают все нахальней. Но снегу все равно еще полно, и бабуля выходит к завтраку в шерстяных почти по колени носочках и сердится, что Лиза норовит умчаться в университет без шапки.
— Уже мимозами пахнет, какие могут быть шапки?! — увещевает ее внучка.
Но бабушка неутомима: пугает менингитом или пророчит, что волосы посекутся. И приходится бросать в рюкзак вдобавок к тяжелым карточкам еще и бесполезную шапку.
Карточки — куски плотного картона с цитатами и названиями умных книг — страшная беда. Их Лизе навязала Елена Кирилловна. Железная Ленка. Руководитель дипломного проекта.
Ленка Кирилловна, захоти она, могла бы стать хоть Маргарет Тэтчер, хоть ректором универа: такая она вся сухая, непреклонная, строгая. Однако дослужилась всего лишь до кандидата наук и старшего преподавателя на кафедре рекламы. Хоть и умна. Так умна, что от одного ее присутствия мысли путаются и хочется, словно ты еще школьница, заболеть, а потом выпросить у доброго доктора справку с «двухнедельным освобождением от диплома». Но как ни освобождайся, а диплом все равно защищать, и от Кирилловны никуда не деться, не просить же, чтобы тебе руководителя заменили. Может, конечно, и заменят, только потом Железная Ленка, она ж все равно будет присутствовать на защите, такое устроит… Вот и приходится позволять, чтобы тебя угнетали. А угнетает Кирилловна профессионально, не хуже злого плантатора из «Хижины дяди Тома». Ты ей, как паинька, букетище роз на Восьмое марта и пожелания любви вкупе со счастьем, а она розы равнодушненько так в сторонку и скрипит:
— Бойтесь данайцев, дары приносящих… Когда первая глава-то будет готова, а, Елизавета?
А какая может быть первая глава, если весь февраль, после сессии, Лиза только раскачивалась, а сейчас, под Восьмое марта, и вовсе появилась тысяча более важных, чем диплом, дел? Надо и новую юбку купить, и волосы подмелировать, и татуировочкой из хны в честь праздника обзавестись, ну и, конечно, согласовать расписание, чтобы и Димка, и Андрей, и Ник Никыч в обиде не остались, чтобы со всеми успеть повстречаться. Со всеми, кстати, — ничего серьезного, с Ник Никычем — даже до поцелуев дело не дошло, но осаждают ее упорно все трое. И отказывать им, конечно, жаль. Андрюшка — хохмач, хранилище анекдотов. Димка — танцует страстно, как языческий бог. Ну а Ник Никыч из них самый скучный, зато подарки от души дарит — если шейный платочек, так из натурального шелка, если кольцо — то серебряное.
С Ник Никычем в итоге договорились на утро («А с обеда и допоздна у нас с бабулей культурная программа. Семейный обед, а вечером, понимаешь ли, филармония»). Андрюшку Лиза втиснула в дневное время — договорились гулять по парку и смотреть, как грачи прилетели. Ну а Димке повезло больше всех — пусть сопровождает ее в кофейню и в клуб ведет — за язык его не тянули, сам хвалился, что у него флаерсов полные карманы.
А бабуля краем уха слушает, как внучка вдохновенно назначает свидания, и только усмехается:
— Нахаленок ты, Лизочка! Издеваешься над мальчишками… Тебе хоть кто-то из них нравится?
— Нет, не очень. Но цветы-то нам с тобой нужны? И подарки? — вопрошает Лиза. И, хоть бабуля и не укоряет ее, обещает: — Вот переживем праздник — и сразу за диплом засяду, честно!
А пока можно и дурака повалять. Например, построить из дипломных карточек карточный домик и украсить его мимозными ветками.
— Смотри, ба, какая инсталляция! — хвалится Лиза.
Бабуля склоняется над хлипким сооружением, цепляет на нос очки, читает на одной из карточек:
— «Вот так квас, в самый раз! Баварский, со льдом, — даром денег не берем!..» Это, Лизочка, что?
— Это, бабуль, рекламу так в девятнадцатом веке делали, — вздыхает внучка. — А я вот теперь мучаюсь. Систематизирую…
— Уж такая измученная…
Бабуля любовно смотрит на веселую внучку (а что грустить, если весна и поклонников целых трое?). И склоняется к еще одной карточке, читает:
— «Целуй ту руку, которую не можешь укусить». Царь Соломон. — И удивляется: — А это здесь при чем?
— А это, ба, афоризм. Он был одним из источников рекламы, — вздыхая, объясняет Лиза. — От афоризмов, считается, современные рекламные девизы пошли. Ну как? Умная я?
— Не очень, — неожиданно возражает бабуля.
— Это еще почему?
— Афоризмов, что ли, на свете мало? — пожимает плечами бабушка. — Зачем было именно этот выписывать?
— Да ладно тебе, он классный! — хохочет внучка.
— Я бы на месте твоей Кирилловны обиделась, — поджимает аккуратные губки старушка.
Про Железную Ленку бабушка знает — Лиза ей чуть не каждый вечер жалуется.
— Не, ба, она каменная, — возражает внучка. — Ее такой ерундой не проймешь. Я ей даже знаешь что подсунула? Конфуция: «У обыкновенной женщины — ум курицы. А у необыкновенной — двух куриц». Я думала — она примет это на свой счет и взовьется…
— Неразумно, — осудила бабушка.
— Ха! Да ей хоть бы хны! Прочитала — и спокойно так говорит: «На мой взгляд, Конфуций не прав».
— Лизочка, а она замужем? — неожиданно спрашивает бабушка.
— Да ты с ума сошла! — пугается внучка.
— Нет? — уточняет бабуля.
— Вообще-то я точно не знаю… — теряется Лиза. — Но только кому ж такой сухарь нужен?! У нас ее даже декан боится… И кольца у нее нет. Сохлые, голые пальчики.
— Сохлые? А сколько ж ей лет? — не отстает старушка.
— Да она как мумия! Без возраста…
— А точнее?
— Ну, еще не очень старая, конечно. Лет тридцать пять. Но очки у нее страшней, чем у тебя. И волосы в пучке. И юбка всегда черная. В общем, мрак.
…И чувства юмора у Елены Кирилловны никакого.
Вот, например, велела она Лизе для той же первой главы собрать коллекцию иностранных слоганов: «на английском, на французском… в общем, на всех языках, которыми вы владеете». Тоже мне нашла полиглотку — у Лизы один «инглиш», и то со скрипом. И газет зарубежных они с бабушкой, разумеется, не выписывают. Так что пришлось, вместо того чтобы бродить по весенним улицам и смотреть, как снежная каша потихоньку обращается в ручьи, торчать в библиотеке за американскими газетами. Одно утешение: в Иностранке полно симпатичных, чистеньких иностранцев, в основном мужеска пола. С каждого, кто пытался подклеиться, Лиза требовала рекламный девиз — и молодые люди честно морщили лбы, вспоминали, да и на нее поглядывали с уважением: вот, мол, какие в России есть серьезные и ответственные студентки. Слоганов, на радость Елене Кирилловне, набралось на полблокнота, и вечером Лиза, истинная пай-девочка, угнездилась на диване в обнимку со словарями: переводить.
Бабушка обрадовалась: внучка в кои-то веки дома — и взялась по такому поводу печь оладушки… да только Андрюха помешал. Заявился без звонка, но с ворохом мимоз и свежих анекдотов. Уничтожил большую часть оладьев, разрумянился, повеселел — и ну над ее слоганами издеваться. Хмурит лоб, рвется, для солидности, нацепить на нос бабушкины очки, прокашливается, будто заправский лектор:
— Так, дословный перевод… «Печенье „Бэла» — самый полезный продукт десятилетия»… ну, это скучно. Пишите, Елизавета: «Кто печенье „Бэла» жрет, тот здоровеньким помрет». Готово?… Так, следующий: «Порадуйте супругу новой машиной!» Господи, одна беда от этих жен. Ну ладно, запиши так: «Вся в слезах моя жена — тачку грохнула она!»
…Отбыл Андрюха поздно, уже первые воробьи начали чирикать, а слоганы так и остались без нормального перевода. Лиза, вздыхая над крепким кофе и словарями, пыталась сделать хоть что-то — утреннюю консультацию с Железной Ленкой ведь не отменишь! И в итоге выполнила задание серединка на половинку: где подстрочный перевод дала, а где и Андрюшкины шуточки записала.
Елена Кирилловна — по случаю раннего утра особенно сухая и хмурая, — разумеется, пришла в ярость:
— «Духи «Октавия» — королевская вспышка для красавицы»?! Елизавета, вы хоть сами-то понимаете, что пишете?
— Понимаю, — отчаянно защищалась Лиза. — «Flash royal for pretty woman», как еще-то перевести? «Флэш» — по-русски вспышка, «рояль» — королевский, что неправильно-то?
— Вы, Елизавета, в казино когда-нибудь бывали? — вдруг спросила Кирилловна неожиданно жалостливым тоном.
— Где?! — опешила Лиза.
Поделиться книгой: