Добро пожаловать на Марс!

Пока ей было совсем плохо, Дольф, занятый свалившимися на него дополнительными делами, не думал о причинах. Но теперь, когда Наннет начала постепенно возвращаться в нормальное состояние, это поощрило его обсудить с ней вопрос об ее заболевании, так как он почувствовал, что она уже достаточно окрепла, чтобы спокойно отнестись к этому.

Она тут же встревожила его, потому что начала смеяться.

— Я сама думала об этом, — отсмеявшись, сказала Наннет, — Кое-что я сообразила задолго до тебя, но не рассказывала тебе, потому что «хорошо воспитанные» молодые леди обычно не обсуждают некоторые вещи с мужчинами, даже с родственниками. Но мне кажется, что у нас не совсем обычная ситуация.

— Послушай, а ты уверена, что чувствуешь себя хорошо? — спросил Дольф, — Это не так уж и важно теперь, когда ты поправляешься. Можно подождать, пока…

— Нет, Дольф, я в самом деле кое-что поняла. Ведь у этой планеты нет луны… я имею в виду, что ее луны слишком маленькие, чтобы на что-либо влиять.

— Луны? Но, Наннет…

— Помолчи и дай мне закончить, ладно? — твердо сказала она, — На Земле Луна влияет на многие вещи, а не только на приливы с отливами и календарь. Она имеет кое-какое отношение к погоде, и существует много животных — например, манящие крабы, поведение которых в большой степени зависит от Луны. Верно?

— Да, это так, — кивнул Дольф, начиная понимать, к чему она клонит.

— Прекрасно. Но Луна влияет и на людей. Например, есть сумасшедшие, у которых обострение происходит в определенное время месяца — в полнолуние, — и это совсем не суеверие. Также все знают, что некоторые проявления женского организма проходят строго по лунному календарю… но на Марсе-то Луны нет.

— Ну, и…

— Ну, и я думаю, что моя болезнь хотя бы отчасти происходит от этого, — продолжала Наннет, — Я заметила, что с тех пор, как я прилетела сюда, кое-что идет не правильно, и со временем это не выправилось. Прежде я думала, что просто так действует на меня сок лишайника, из-за чего мой баланс гормонов пошел вразнос. Но теперь я считаю, что просто встала перед необходимостью приспособиться к новому графику. И, могу держать пари, так будет с каждой женщиной, которая прилетит на Марс. Мне остается только радоваться, что для меня все это кончилось.

— Очень на это надеюсь, — сказал Дольф, — Но почему ты так уверена? Гм-м… Я хотел спросить, что, по твоему мнению, послужило причиной выздоровления?

— Ну, это все просто, Дольф, — улыбнулась Наннет, — Наступает весна.

— Весна? — тупо переспросил он. — Ну, да, наверное. Но вряд ли мы скоро заметим какие-либо изменения…

— Я заметила, — твердо сказала Наннет, — И ты тоже заметишь, если прислушаешься. Ты был так занят заботами обо мне и даже не обратил внимания, что ветер изменился.

Пораженный вторично, Дольф встал и неловко подпрыгнул к иллюминатору. Конечно! В воздухе еще висела охряная пыль, но уже был виден пологий занесенный склон, а с подветренной стороны, которую они называли задним двором, виднелись длинные перья песка, вьющиеся с верхушек дюн вдоль строения. Двор постепенно очищался.

Пока Дольф смотрел на это, откуда-то сверху послышался мягкий удар, словно кошка спрыгнула со стола. Дольф машинально оглянулся, затем снова уставился в иллюминатор, потому что по крыше ящика стукнули еще два раза. На этот раз производящий странные звуки объект попал в поле зрения, поскольку спрыгнул на землю и покатился по ветру. Он был размером с голову Дольфа, но, несомненно, постепенно еще вырастет.

Это был шар лишайника, который, перелетев тысячу миль через пустыню и расселины, попал в оазис. Он был не столь красив, как первая малиновка, но в тысячу раз полезнее.

В самом деле, началась весна. «Волна жизни» катилась на север от тающей полярной шапки.

Но не появлялись первые ростки, не пели птицы. Снаружи было по-прежнему смертельно холодно, а воздух был все такой же разреженный и безжизненный, как всегда. Лишь постепенное пополнение запасов продовольствия да медленное повышение максимальной температуры в полдень указывали на то, что кончается власть зимы. Им все равно приходилось сидеть «дома», не считая коротких полуденных набегов, чтобы собрать лишайник и поменять фильтр насоса. Но, по крайней мере, это немного нарушало нестерпимую монотонность дней.

Если бы не журнал, они бы не узнали, что прошел земной год, начавшийся с неудачной посадки Дольфа. Марсианского года не прошло еще и половины, а сколько точно осталось, Дольфу было трудно вычислить. Наннет считала марсианские дни, которых в марсианском году 668. А если считать по земным дням, то в их в марсианском году 687. Так что им, в лучшем случае, оставалось еще больше двухсот дней до конца первого марсианского года.

Однако уже невооруженным глазом были видны изменения, происходившие в оазисе за стенками ящика. Ветер стал меньше, периоды хорошей видимости начинались раньше утром и заканчивались позже днем. Постепенно распространялись лишайники, они уже были не случайными мигрантами, а укоренялись в песке, постепенно покрывая дно кратера. Настанет время, когда они закроют все вокруг ковром, нетронутым, как и в тот день, когда приземлился Дольф.

Улучшающаяся погода дала Дольфу возможность исследовать оазис, по крайней мере, короткими набегами возле полудня. Хотя он и не признавался, но надеялся найти хоть какой-то артефакт, пусть маленький, старый, пусть сломанный, но который был бы сделан искусственно, а не силами природы. Дольфу казалось, что, по марсианским стандартам эта долина была такой хорошо защищенной и зеленой, что должна быть известна местным обитателям, ответственным за таинственные радиосигналы. Даже если они не использовали ее сейчас, рассуждал Дольф, то они должны были посещать ее когда-то в прошлом и оставить какие-нибудь признаки своего посещения, хотя бы просто мусор. В конце концов, можно извлечь много информации даже из навозной кучи.

Но они не находили ни артефактов, ни навозных куч. Если эту долину действительно когда-либо посещали, то посещения эти были очень краткими и редкими, чтобы оставить следы, которые Дольф мог бы заметить неопытным глазом. Конечно, короткую, случайную возню Дольфа и Наннет вряд ли можно считать квалифицированными, планомерными раскопками, но Дольф был уверен, что если в оазисе когда-либо жили, то они должны обнаружить хоть какие-то признаки. Но не было ничего.

Но в итоге, они кое-что нашли, что Дольф посчитал еще более ценным — марсианское животное достаточно больших размеров, чтобы на него можно было смотреть, как на потенциальную еду.

Сначала Наннет с ужасом отвергла это предложение, потому что найденное существо трудно было назвать симпатичным. Это было красное беспозвоночное с твердой оболочкой, которое сочетало в себе лучшие — или, по мнению Наннет, худшие — свойства многоножки и скорпиона. У него было даже жало в хвосте, а значит, где- то на Марсе обитали животные таких же или больших размеров, от которых этому существу приходилось защищаться. Большую часть времени оно проводило, закопавшись в песок и выползая лишь на рассвете, чтобы питаться клещами и нематодами, и пить воду из лишайника. Это объясняло, почему они не видели его прежде. У него было двадцать ножек, на которых существо быстро передвигалось, а когда погрелось на солнце, то увеличилось в размерах от семи дюймов почти до двух футов.

Мнение Наннет об этом славном биологическом чуде, так приспособленном к окружающему миру по вполне узнаваемым эволюционным законам, которые преобладали на Земле, хотя никакое земное существо явно не имело с этим ничего общего, выразилось в классическом энергичном восклицании: «Тьфу!»

— Конечно, тьфу, — кивнул Дольф, — но довольно-таки весомое тьфу. Могу держать пари, что у него много мяса в ножках, а также в боках, спинке и хвосте — ведь нужно много мышц, чтобы управлять всеми этими ногами и делать хвост упругим.

На носке ботинка у Дольфа остался разрез, свидетельствующий о силе, с которым животное могло бить своим жалом. Дольф подозревал, что жало может быть ядовитым, но не видел никакого способа проверить свою гипотезу.

— Дольф Хэртель, — звенящим голосом заявила Наннет, — если ты намекаешь, что мы должны есть эту штуку, то я оставляю тебе все свои порции. Уж лучше я умру с голода, чем… Бр-р-р!

— Могу поспорить, что раньше ты съела немало подобных существ, — спокойно сказал ей Дольф.

— Ни единого! — с негодованием ответила Наннет.

— Кажется, я вспоминаю, что ты любила мясо крабов — особенно огромных крабов с Аляски или Камчатки.

— Ну, да, разумеется. Но я же не думала о крабе, когда ела его. И не думала о свинье, кода ела бекон. Так что тут есть отличие.

— Наннет, положи руку на сердце и торжественно поклянись, что ты никогда не ела тушеного омара прямо из раковины. А теперь взгляни на нашего приятеля. Он почти не отличается от омара, не считая дополнительных ножек, не так ли?

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — упрямо возразила Наннет, — Конечно, кое-какое сходство есть. Могу признаться, что я испугалась, когда впервые увидела омара. Но это чудище я есть не буду.

— Не стану настаивать, — со вздохом сказал Дольф, — Но я хочу его попробовать. Меня давно уже волнует, что наша диета почти совсем лишена белка. А, похоже, если это существо вообще съедобно, то белка в нем как раз хватает. А я хочу за лето набраться сил. У меня есть один проект, который нужно испробовать. Это не просто выживание, а кое-что куда лучше.

— И что же это?

— Я хочу подняться на край гребня оазиса.

— Что? Да чего ради? — ошеломленно спросила она, — Дольф, до туда же несколько миль… и если внизу воздух почти не пригоден для дыхания, то какой он наверху! Это было бы похоже на попытку взобраться на Эверест в одном нижнем белье!

— Ну, все не так уж и плохо. Вспомни, что здесь я вешу намного меньше, чем дома, а мышцы у меня остались такие же сильные…. когда я приобрету лучшую форму.

— Но зачем?

— Хочу установить там просто радио-глушитель, — ответил Дольф, — Не для того, чтобы посылать какое-нибудь сообщение — это было бы бессмысленно, — а что-то, что заполняло бы эфир треском и заглушало маяк, который мы слышим. И громко бы трещало, чтобы марсиане — если это действительно они, — могли легко определить местоположение источника помех.

— Послушай, что ты говоришь! — воскликнула Наннет, — Ты хочешь, чтобы мы заглушили их маяк, чем разозлили бы их до предела, а затем сообщили наши имена, адрес и почтовый индекс! Да они нас просто сожрут, и на этом закончатся все наши проблемы!

— Может, и так. Но я надеюсь, что они будут не столько сердитые, сколь любопытные. Вспомни, мы ведь ничего не знаем о них. Мы даже не уверены, существуют ли они вообще. Но если они существуют, я хочу привлечь их внимание. Мне кажется, у нас все получится. Да мы просто обязаны попробовать это! Послушай, Наннет, мы добились больших успехов, выжив на Марсе, чем кто-либо ожидал. У нас есть серьезные основания гордиться собой. Но ведь еще ничего не закончилось. Еще один приступ болезни — или несчастный случай, какой мы не можем предвидеть заранее, — и нам будет конец. А где-то там могут жить разумные существа, которые помогут нам, если мы их попросим. Я пойду на гребень, Наннет. Нам нужна помощь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОСЕТИТЕЛИ

11. Вершина

Создание глушителя потребовало от Дольфа немало смекалки. Он должен быть предельно простым (как и все их самоделки), портативным и способным производить как можно больше радиошума как можно дольше по времени. Дольф решил, что самым подходящим для него источником энергии будет ветер. Правда, он был непостоянным, но все же не так изменчив, как земные ветра, зато дуть будет куда дольше, чем проработает это устройство.

Конечно, Дольф и не надеялся производить сигнал такой же сложности, как марсианский, ему была нужна простая искра, которая может производить треск в эфире и раздражать тех, кто прослушивает эти волны — если их вообще кто-нибудь слушает. Но на этом был основан весь проект.

Кроме того, такой глушитель не должен быть хрупким, потому что рядом не будет никого, чтобы починить его или заменить, если он сломается, и еще потому, что Дольфу предстояло подняться с ним на вершину кратера. Во время подъема он мог не раз упасть и ударить обо что-нибудь свой аппаратик. В худшем случае, Дольф мог уронить его и ударить о камень, но тут уж ничего не поделаешь — ему не построить противоударное устройство даже в условиях пониженной тяжести на Марсе. Производство Дольфа было ограничено такими материалами, как монеты, стекло и старые нитки, а камень есть камень даже на Марсе.

Конечный продукт выглядел безделушкой, как и все творения Дольфа, но это было лучшее, что они с Наннет могли смастерить. Дольф считал, что устройство будет работать. Сигналы оно подавало на антенну, один конец которой уходил в шпульку, где находилось само устройство, а другой Дольф планировал закрепить на утесе, как только окажется наверху.

Все это было упаковано в коробку размером с ящичек для сигар и весило меньше фунта. При испытании даже при слабом ветре в оазисе в наушниках слышался слабый, скрипучий свист, тональность которого зависела от скорости ветра. Наннет посчитала этот свист столь же раздражающим, как маяк, и вместе они производили вопли, которым позавидовал бы сам Данте.

— Я не смог бы делать вид, что не замечаю его, — сказал Дольф, — Если сигнал маяка важен для его создателей, то мое устройство станет для них источником раздражения.

— Он производит слишком мелкие неприятности, — возразила Наннет, — Как москит. Трудно полагать, что они обратят на него внимание.

— Москиты победили Римскую империю, — сказал Дольф, — Гиббон знал, о чем писал. Надеюсь, что мы не причиним слишком большой вред. Но, во всяком случае, мое устройство работает. Теперь осталось отнести его туда, где могут услышать его гудение.

— Это меня и пугает. Дольф, будь осторожен! — воскликнула Наннет.

— Конечно, — мягко сказал Дольф. — И ты тоже. И начнем беречь себя прямо сейчас. Ложись-ка спать. Тебе все еще нужно побольше отдыхать. А я пока упакую вещи и приготовлюсь. Хочу отправиться в путь, как только стихнет утренний ветер.

— Ладно, — сказала Наннет.

По каким-то причинам она выглядела подавленной, хотя очень старалась не показывать этого.

Однако, утром, перед тем, как он надел кислородную маску, собираясь выйти из дома, Наннет ошеломила его, поцеловав на прощание. До сих они тщательно избегали даже самых незначительных прикосновений, хотя часто нуждались в них. В ответ Дольф лишь быстро коснулся ее плеча, надел маску и отвернулся, потому что он чувствовал, что иначе вообще никуда не уйдет. И еще Дольф подумал, что с этого момента все может стать гораздо труднее.

Но на практике, трудным оказались лишь первые пятьсот шагов подъема на гребень кратера.

Пятьсот шагов составляли, примерно, одну десятую мили, а миля была половиной пути, который должен был пройти Дольф, поднимаясь, чтобы достигнуть плоского плато марсианской пустыни… две мили, если считать по прямой, но вместе с неизбежными обходами это расстояние могло удвоиться.

Однако его нужно было пройти, и Дольф прошел.

Не считая опытных спортсменов, все горы кажутся людям похожими друг на друга. Именно это заставляет романистов обогащать подъемы в горы снежными людьми, мантикорами и другими монстрами, настоящими или мифологическими. Дольф не столкнулся ни с чем подобным, однако, его подъем не был из-за этого более унылым или менее отчаянным, а кроме того, он был, по разным причинам, уникальным.

Серьезным неудобством была необходимость непременно подняться на самый верх, однако, появились другие особенности ландшафта, которые, к удивлению Дольфа, действовали в его интересах. Одним из них было то, что он поднимался не на гору, а вылезал из дыры, пробитой когда-то каким-то астрономическим телом. Следовательно, он поднимался не по ровным, местами становящимся отвесными, стенам, а по неровному, но более мягкому лимониту, где было можно найти больше опоры для ног и рук. Как и лунные кольца, стенки кратера было относительно пологие. Располагались они тоже террасами, образовывающими естественные площадки, на которых можно было останавливаться, чтобы поесть и отдохнуть, а большинство таких террас были достаточно широкими, чтобы на них можно было спать, не боясь скатиться с края. А еще, в отличие от лунных террас, выступы их были обкатаны ветром и расколоты разнообразными трещинами.

Также, в отличие от лунных террас, их соединяли наносы из песка. По ним, как и по растрескавшимся скалам было легче идти, хотя легче было и поскользнуться, так что Дольф, однажды чуть не свалившись вниз, поднимался по ним с осторожностью муравья.

Геология — точнее, здесь ее нужно было называть ареологией, — приготовила ему и ловушки. Лимонит, например, был не такой рассыпчатый, как песчаник, но и не очень связанный. Он казался твердым, но, когда Дольф уже шел по краю террасы, обнажение под его рукой вдруг превратилось в валун размером с бочонок. Дольф испытал отвратительное чувство, когда внезапно у него из-под руки исчезла опора, но он метнулся вперед и все же успел благополучно остаться на краю.

Благополучно? Несколько секунд Дольф не был в этом уверен. Он замер, успокаивая дыхание и нервы, и смотрел, как падал вниз валун, опасаясь, как бы за ним не покатились другие. Но из-за более слабой тяжести на Марсе, этого не случилось. Когда валун ударил в стенку кратера и высоко подпрыгнул, его примеру последовала лишь еще пара других. Они падали со сказочной медлительностью, это было красивое зрелище, но у Дольфа кровь застыла в жилах, когда он увидел внизу свой дом, выглядящий с этой высоты двумя маленькими спичечными коробками. Дольф испугался, что валуны налетят на них и сотрут в порошок. Но, когда пыль от их падения улеглась, было видно, что спичечные коробки целы и невредимы. Валуны прошли гораздо правее. Вероятнее всего, Наннет даже не узнала об опасности, потому что падение валунов было не таким тяжелым, чтобы сотрясти землю, а в разреженном воздухе прошло практически беззвучно.

Кроме того, Дольф уже сообразил, что его подъем проходил не по прямой, а под углом от лачуги, так что, даже если бы вниз покатилась настоящая лавина, она все равно прошла бы в сотнях футов от Наннет. Но это происшествие сделало Дольфа более осторожным, и замедлило продвижение.

А затем, внезапно — когда Дольфу уже казалось, что он будет вечно взбираться на эту гору, — он поднялся с очередной террасы и оказался на самом гребне, и под ним распростерлась залитая солнечным светом второй половины дня пустыня.

Несмотря на ее неподвижность, ослепленным глазам Дольфа казалось, что она все же движется каким-то странным образом. Ветра не было вовсе, нигде не курились песком вершины дюн, но ощущение движения не проходило. Не сразу Дольф понял, что это просто причудливая игра света. Покатая пустыня, казалось, горела спокойно и неумолимо, словно сами атомы древних песков, распадаясь, на глазах у него превращались в холодный свет. Свет, словно блеск бриллиантов, превращал ржавый цвет песков в коричневый, а тени казались жидкими лужами разлитых чернил.

Дольф пошарил взглядом. Невзирая на солнце, небо было достаточно темным, чтобы на нем было видно множество звезд, но даже сквозь его черноту проглядывали синие оттенки. В целом небо выглядело так, словно состояло из тех же чернил, слегка побледневших вокруг Солнца и звезд. А еще оно походило на купол из заляпан ного хрусталя, сквозь который местами горели далекие астрономические огоньки.

Ошеломленному Дольфу пришла на ум средневековая гравюра, изображающая человека, который дошел до горизонта плоского мира, где небеса смыкаются с землей, прорвался через хрустальное небо и с удивлением уставился на звездные сферы, вращающиеся по большим и малым кругам. Дольф понимал, что эту гравюру не следует воспринимать буквально, что она символизирует то, что философ проделывает мысленно, и что нельзя сделать физически. Но на какую-то долю секунды Дольфу захотелось пересечь пустыню, чтобы коснуться неземного горизонта…

Но Дольф понимал, что это было бы смертью. Пустыню Марса нельзя было пройти пешком. Только оборудованная экспедиция на вездеходах, владеющая всеми ресурсами и технологиями, которые могла дать Земля, могла бы попытаться, и то это было бы смертельно опасно. Для Дольфа заманчивый хрустальный горизонт был столь же недосягаем, как сама Земля.

Эти мысли вернули его к реальности, и Дольф принялся распаковывать свое устройство. Но он не мог не удивляться свету. Очевидно, это был один из редких дней «синего прояснения», когда атмосфера Марса, обычно непрозрачная для синего света, как и все атмосферы, внезапно становилась прозрачной для коротких волн видимого спектра. Этот эффект был неоднократно отмечен и даже сфотографирован земными астрономами.

Все было прекрасно, не считая того, что никто не мог объяснить это явление. Даже здесь, на Марсе, у Дольфа не было никаких предположений, что могло вызвать «синее прояснение», как и у земных астрономов.

Глушитель вроде бы не понес ущерба во время подъема на гребень. Дольф поискал место, где можно его установить. Без сомнения, это должна быть скала, но такая, где было бы укрытие от песка. В итоге Дольф выбрал место на плоской, подобно столовой горе, вершине, на которой закрепил устройство, обложив его тяжелыми камнями. Чашечки устройства уже вращались на вечернем ветерке, и в наушнике раздавался треск, почти такой же сильный, как внизу во время бури.

Теперь нужно было сбросить антенну вниз, с гребня кратера. Там было уже темно, поэтому Дольф не мог сказать, размоталась антенна полностью или зацепилась за какой-нибудь выступ.

Он легко проверит это во время спуска, идя вдоль антенны. Но это будет завтра утром. Дольф быстро раскинул лагерь, и остаток вечера провел, глядя на Землю, появившуюся после того, как Солнце село за хрустальный горизонт, пока не стало слишком холодно и пришлось спрятаться в импровизированную палатку.

Возвращение было во многих отношениях труднее подъема — отчасти потому, что теперь Дольфу приходилось все время глядеть вниз, а отчасти потому, что антенна, разматываясь, не учитывала удобный для спуска человека маршрут. Однако набранный опыт помогал ему избежать самые опасные ловушки, так что, в конечном счете, спустился он гораздо быстрее, чем поднимался.

Но когда он вернулся «домой», в лачугу, то обнаружил, что Наннет снова плохо. Нет, ничего серьезного не было, очевидно, причиной этого стал, в основном, страх и одиночество, и через несколько часов после его возвращения девушка снова пришла в норму.

Тем не менее, Дольфу стало ясно, что он уже никогда не посмеет покинуть оазис один… А то, что он помнил о подъеме, показывало, что нечего и мечтать проделать его вместе с Наннет. К лучшему или к худшему, но его дальние прогулки закончились.

12. «Они не мертвы!»

На Земле в Арктике весна такая холодная, а лето такое короткое, что земля на глубине нескольких футов под поверхностью никогда не тает. Этот твердый, как железо, слой называется «вечной мерзлотой», и было в нем что-то от той стены, о которую разбились все попытки Хэртелей и Фордов спасти своих детей.

Проблема упиралась, частично, в расстояние, но не только в него, айв сроки, которые колебались от двадцати пяти месяцев, до десятка лет — когда полет на Марс мог казаться хоть чуть-чуть выполнимым. В эпоху, когда космические полеты совершались уже более двух десятилетий, Луна, находящаяся на расстоянии в четверть миллиона миль от Земли, казалась людям почти что задним двором, хотя на нее еще не ступала ничья нога. Но стремление преодолеть расстояние в сорок восемь миллионов миль, лежащее между Землей и Марсом, при ближайшем рассмотрении выглядело чистой фантазией. И это было еще расстояние по прямой, тогда как космический корабль, совершающий такой полет, должен был пролететь в восемь раз больше.

Однако, беспилотные корабли, начиная с «Маринера-4» в 1965 году, наносили краткие визиты на эту планету. Настоящий же барьер «вечной мерзлоты» состоял из правящих кругом всевозможных уровней, барьер официального безразличия к любому проекту, который не мог пойти им на пользу. За этим безразличием не стояло никакой преднамеренной жестокости, только практичность, которая была хуже жестокости в своей преднамеренной близорукости.

Четверо лишившихся своих детей налогоплательщиков из Айовы не могли пробить эту ледяную стену. Не то, чтобы долгая и решительная кампания этих семей вообще не произвела впечатления. Дело «Детей в Небе», хотя уже закрытое больше года, оставило длительный след в памяти. И один журналист даже отметил его годовщину статьей, в которой требовал ответа на вопрос, что сделало за это время правительство — хотя он прекрасно знал ответ и спрашивал лишь в надежде смутить это правительство, которое невозможно было смутить ничем.

Но их кампания дала им, по крайней мере, одного друга из числа официальных лиц: Гарта Маршалла, директора научно-исследовательского отдела «А.О. Лефебр и Ко», гигантского промышленного комплекса, занимающегося производством ракетных ступеней, твердого топлива и многих других совершенно секретных объектов для НАСА и Министерства Обороны. Фактически, этот филлиал «Лефе- бра» создавал примерно половину аппаратуры для «Проекта Арес», а доктор Маршалл был когда-то поклонником миссис Хэртель, что и оказало влияние на его поддержку. Но вне зависимости от того, насколько искренней была эта поддержка, Хэртели и Форды были не в том положении, чтобы сомневаться в его мотивах.

Но сам доктор Маршалл к настоящему моменту был неспособен сдвинуть НАСА с места ни на сантиметр.

— Всегда одна и та же старая история, — сказал он на семейном совещании, последним из нескольких десятков, все таких же бесплодных и делавшихся все более мрачными, — К настоящему моменту мы не в состоянии сделать что-либо в рамках «Ареса» (разумеется, я вам ничего подобного не говорил), но мы работаем над улучшениями. В конечном счете, они добавят надежность всей миссии, но не поспособствуют ее началу.

— Выходит, все упирается в вопрос времени, — сказал мистер Форд.

Хэртели встречались с ним лишь один раз, когда грянула беда, но с тех пор он стал одновременно более мрачным и более реалистичным.

— Боюсь, что так, — сурово ответил Гарт Маршалл, — Пока будет длиться неразбериха с расписанием программы «Аполлон», у НАСА будет достаточно хлопот по отысканию средства для полета на Луну. Сейчас считаются преждевременными даже простые разговоры об экспедиции на Марс. Советы тоже не продвинутся дальше без сотрудничества с нами — естественно, когда их попросят помочь в орбитальной сборке корабля — той фазе, где мы испытываем самые большие трудности. Но они не захотят тратить средства, пока у нас будет только одна кабина и несколько пустых носовых отсеков.

— Преждевременно! — воскликнул мистер Хэртель, в его устах это слово прозвучало, как ругательство.

— Но с этим можно что-нибудь поделать? — спросила Миссис Форд. — Мне не нужна Луна, доктор Маршалл. И я не понимаю, кому она вообще нужна. Мы хотим вернуть Наннет и Дольфа. Почему нам не могут помочь?

Миссис Хэртель, которая прекрасно понимала объяснения доктора Маршалла, похлопала ее по руке, и та слепо вцепилась в нее.