Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну и пускай шляется.
— Тебе легко говорить.
— А что мне еще сказать? Йонас, Йонас, неужели она одна, одна на свете, боже мой, сколько еще нам жить, сколько еще всего встретим — море времени впереди, девушек масса; эх, Йонас, из-за такой чепухи ты с ума сходишь! Да что тут такого, не ты первый, не ты последний. А что погуляет, ничего страшного, может, она тебя еще любит, как знать, надо сперва все выяснить…
— Для себя я первый… А выяснять не хочу… — шепчет Йонас.
— Положим, это так. Но ведь придется жить, придется учиться и работать. Не вешай нос, подумаешь, барышня. Ужас что такое. Если она так может, то ты из последних сил должен скрывать свое отчаяние.
— От нее-то я скрываю.
— Вот и хорошо, Йонас… — И Бенас продолжает увещевать, говорит всякие красивые слова, описывает, какая это чепуха и как все это не важно. Потом спохватывается, что местами у него получается похоже на слова Теофилиса, только произнесенные без Теофилисовой уверенности.
— Да хватит тебе языком молоть! Я и сам умею, когда надо другому сказать, — Йонас уже малость ожил, не сердится, голос стал тверже и жестче.
— Только не дури.
— Попробую взять себя в руки… А ты куда идешь?
— За лошадью. Собираемся с Владасом зябь бороновать.
— Все работаешь, Бенас?
— Надо. Книги тоже надоедают.
— Надоедают.
— А ты, когда встанешь, загляни как-нибудь, поболтаем или на велосипедах к озеру смотаемся.
— Ладно, может, я и скоро к тебе прикачу.
— Будь здоров.
— Всего, Бенас! — говорит Йонас и валится на бок. — Закрой окно.
— Сам закроешь, не барин.
— Эх!
Что ж, подайте сюда миску с теплой водой, чистое полотенце, живей тащите, а ты брось этот молот, рука небось онемела…
— Ну как? — опасливо спрашивает мать. — Впустил, разговаривал?
Бенас теперь, — настоящий доктор, он гордо идет на середину двора и говорит:
— Все хорошо. Скоро поправится, только вы с ним осторожно и ласково, не обижайте и не оскорбляйте.
— Бенюкас, спасибо тебе, сыночек, ты для нас как родной…
— Как родной!.. Все обойдется, — заключает Бенас и спускается к речке, за которой находится пастбище, а потом ведет лошадь, только чуть подальше, через мост; хотел ехать верхом, но отказался от этой мысли, как-то интереснее вести за повод, тогда вроде от тебя больше зависит.
Владаса он замечает издали. Когда Бенас с бороной появляется на поле, Владас спрашивает:
— Как боронить-то будем, Бенас?
— Как всегда.
— Я спрашиваю, друг за другом или отдельно?
— Давай отдельно. Каждый свою половину поля.
— Ладно.
И Бенас бредет за пылящей бороной, закатав штанины, грачи кидаются на развороченную землю, лошадь иногда даже на крылья им наступает. Там, откуда должен появиться возок, есть небольшая прогалина, метров пятьдесят, которая отсюда хорошо просматривается; когда он поворачивается лицом к ней, ступая за бороной, ничего, уютнее, но, когда идет в противоположную сторону, Бенас чувствует, как зябнет кожа и подрагивают плечи. Так он и жмет без передышки, лошадь вспотела, Владас уже несколько раз останавливался на перекур, наконец обругал Бенаса:
— Дай животине передохнуть, Бенас.
— Думаешь? Да тут вроде не тяжело.
— Попробуй сам, увидишь.
Увидишь… Он видит, видит.
Бенас останавливает лошадь, останавливает в том месте, где эта прогалина не видна. Между тем уже слышно громыхание на проселке — это бригадир едет на хутор, с которого тронется пунктирный возок познания…
Мимо идет Римидис с узелком в руке.
— Куда путь держишь? — спрашивает Владас.
— Баба масло спахтала, в городок отнесу. Рубль нужен.
— Нужен.
Римидис идет, смешно наклоняясь вперед и все время что-то бормоча себе под нос. Этот Римидис прославился окрест, когда хоронил своего старого отца, вернее, не когда хоронил, а когда люди отпевали покойника. Он все носился с фонарем в хлев и все, вбегая в избу и улучив минуту, когда певшие псалмы женщины переводили дух, задыхаясь, говорил:
— Уже восемь… Уже одиннадцать…
А всего свинья принесла двенадцать поросят…
Вот с раннего утра лупит молотом кузнец Ловейкис, звенят все поля, а из трубы кузницы клубами валит дым…
Вот идет по полю Кветкус с ведром, будет собирать, тварь бесстыжая, муравьев, принесет домой, побросает в кипяток, а потом, намочив тряпки, обмотает ими суставы своей бабы…
Вот несется по тропинке бабенка, на которую все обратили внимание не так давно, когда разнесся слух, что в больнице ей вынули «винтики».
Вот делает круг за кругом Бенас, бредет за бороной, а по спине все бегут мурашки.
Когда все это случилось, судьба все-таки определила ему быть к ним не спиной, а лицом. Едва развернув лошадь с бороной, он услышал громыхание колес возка и отчетливо увидел между болтающимися вожжами, как они едут. Бригадир почему-то остановил лошадь, Вилия соскочила и побежала назад, видно, забыла что-то, бригадир слез и стал поправлять сбрую. Милда, вся подтянутая, сидела слева от бригадира, как тогда с Бенасом Вилия, которая теперь уже возвращается бегом мимо вишни, сядет справа, бригадир посередине, а Теофилис скорчился на зеленом сене, свесил с возка ногу. Вилия уже села (почему лошадь Бенаса так спешит, куда она так рвется, ведь столько боронила и не устала), уже тронулся возок. Вилия действительно смотрит в эту сторону, Бенас видит, что ее белокурые волосы перехвачены желтой лентой, она поднимает руку, поправляет платье.
— Бенас, землемеры уезжают, — тпрукнув на лошадь, говорит Владас.
— Ага.
Уезжают. Мотает головой лошадь, тащит борону, Бенас бредет за ней.
Ах, Теофилис и прочие все, кто успел уже не раз кувыркнуться и вкусить — кто больше, кто меньше — от яблока познания!.. Ах, Теофилис, что сидишь на траве в возке, все твои мысли, все твои разговоры были бы бессмысленными и пустыми, не будь здесь меня, не будь той нити, что протянулась от моей бороны до возка, до желтой ленты в волосах Вилии! Ах, Теофилис, ты бы разинул рот, но не мог бы слова сказать, не будь серебристой лунной ночи и усталой груши в маленьком оконце!
Ах, Вилия, Милда, Теофилис, Йонас, Владас, Американец, Милашюс, Вацюкас, Юрате, какой пустой была бы жизнь, если бы все на этом кончилось, если б Бенас вечером, сев на велосипед, не мчался сломя голову теми тропинками, по тем местам, где вонзалась тренога теодолита, где шел дождь, и если бы вместе с тем, что мы называем счастьем, не завязался и другой плод — утраты!.. Какими несчастными были бы мы в своем счастье!
Перевод
Витаутас Бубнис
АРБЕРОН
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Каждый раз жду не дождусь воскресенья. Утром дрыхнешь, сколько влезет. Отсыпаешься за всю неделю. Правда, сейчас, еще сентябрь. А вот в декабре или январе — хоть удавись. Да-да, только зимой понимаешь в полной мере, что такое воскресное утро, о котором мечтал уже в понедельник. А сейчас не до сна — в комнату проникло по-летнему жаркое солнце. Занавеска отдернута, лучи щекочут руки, грудь, лицо. Зажмурясь, я взмываю в воздух, меня подхватывают теплые легкие руки, и я парю, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, высоко над скрипучим диваном, далеко от своей комнатушки, оставив все-все, что меня окружало, что связывало меня с жизнью.
Парю, не чуя себя, и боюсь открыть глаза.
Взрывается тишина, со скрежетом и звоном распадаясь на тысячи осколков.
Словно градины, стучат по окну хриплые голоса.
В комнате отца со стуком захлопывается окно. Слышен кашель. Долго, надсадно кашляет отец. Потом говорит:
— Черти бы их подрали!
Услышь это владелец радиолы, наверняка бы только усмехнулся: «Ископаемое!» Народ в общежитии веселый, парни там тоже считают дни до воскресенья.
За стеной зашаркали шаги, громыхнул стул, зажужжала электробритва. Так и вижу отца перед зеркалом — стоит, оттопырив щеку, фланелевая пижама нараспашку, через плечо переброшено махровое полотенце. И эта глубокая складка над переносицей, придающая лицу суровое, даже угрюмое выражение.
Подбородок дрожит небось. Хорошо, что отец теперь не бреется опасной.
Соскочив с дивана, я начинаю откалывать твист. Босые подошвы липнут к половицам, но в пляс уже пустилось все тело, ни одна мышца не остается равнодушной. Не слышу больше зудения отцовского «Харькова». Только звон электрогитар и вопли парней в ушах. И я твистую, твистую — назло всем! Внезапно музыка захлебывается, и я, словно пол ушел из-под ног, валюсь навзничь на свой диван. Качаются стены, колышется потолок, ходуном ходит трехпалая зеленая люстра. Сжимаю кулаки — так, что ногти впиваются в ладони.
Стрекочет телефон. Я вздрагиваю, как будто на голый живот посыпались с потолка ледяные капли.
— Алло! — отвечает отец и прочищает горло. — Ага… Да… Арунас еще в постели.
С кем это он? Может, меня…
— Я сейчас… Я передам Арунасу…
Звякает трубка. Тихие шаги. Отец останавливается за дверью и дышит так, будто взбежал на девяносто девятый этаж. Нажимает на дверную ручку, и дверь жалобно скрипит.
Натягиваю одеяло до подбородка, держу его обеими руками. Закрываю глаза; правда, веки предательски подрагивают.
— Спишь?
Перед глазами мелькают зеленые круги.
— А мне показалось…
Стоит, все еще тяжело дыша, и уже тихо говорит:
— Спи…
Поднимаю голову, протираю глаза. Отец застывает, словно его защемило дверью.
— Твоя мать звонила.
Уставился на «Вечерние новости», брошенные на пол, и, как ребенок, скрипит дверной ручкой.
— Приехала. Просила, чтоб ты был дома.
Читает он эту газету, что ли?
— Не уйдешь?
— А ты?
Отец растерян. Наверно, не стоило спрашивать…
— Я, видишь ли… В техникуме собрание. Как нарочно сегодня…
— С самого утра?
— Давно не утро. Да и дел куча…
Не умеет он выходить из положения.
— А Саулюс?
Поделиться книгой: