Перед восходом солнца

Лот. Как попала к вам эта книга? Разве вам все в ней понятно?

Елена. Надеюсь, что да… Частично, конечно. Ее чтение так успокаивает. (После паузы.) Если «Вертер» такая глупая книга, как вы говорите, то, может быть, вы посоветуете мне что-нибудь лучшее?

Лот. Ну… почитайте… Знаете ли вы «Борьбу за Рим» Дана?

Елена. Нет! Но теперь я куплю эту книгу. Она служит практической цели?

Лот. Разумной цели вообще. В ней люди нарисованы не такими, каковы они есть, а такими, какими они должны быть. Она показывает пример.

Елена (убежденно). Это прекрасно. (После паузы.) Не скажете ли вы мне… В газетах так много рассуждают об Ибсене и Золя. Что, это великие художники?

Лот. Они вообще не художники, фрейлейн, они неизбежное зло. Я человек жаждущий и жду от искусства поэзии – чистого, освежающего напитка… Я не больной. А то, что предлагают Ибсен и Золя, – это лекарства.

Елена (непосредственно). Ах, тогда это, может быть, нечто для меня.

Лот (до сих пор отчасти, а теперь целиком погруженный в созерцание покрытого росой сада). Какое великолепие! Взгляните, как поднимается солнце над вершиной горы… Как много яблок в вашем саду! Отличный урожай!

Елена. Добрых три четверти разворуют и в этом году. Слишком велика здесь бедность.

Лот. Вы не поверите, как сильно я люблю деревню! К сожалению, мой хлеб растет по большей части в городе. Но теперь я хочу насладиться деревенской жизнью. Нашему брату солнце и воздух нужны больше, чем кому бы то ни было.

Елена (вздыхая). Нужны больше, чем… Почему?

Лот. Потому что мы ведем суровую борьбу, до конца которой не можем дожить.

Елена. А разве мы, прочие, не ведем такой же борьбы?

Лот. Нет.

Елена. Но все же… в борьбе… участвуем и мы?!

Лот. Конечно! Но эта борьба ваша – имеет конец.

Елена. Имеет конец… Да, вы правы!.. А почему же нельзя прекратить и ту… вашу борьбу, господин Лот?

Лот. Ваша борьба – борьба за личное благополучие. Его может достигнуть всякий, поскольку это в человеческих возможностях. А моя борьба – борьба за всеобщее счастье. Для того чтобы я стал счастлив, все люди вокруг меня должны стать счастливыми. Для этого должны исчезнуть нищета и болезни, рабство и подлость. Я, так сказать, могу сесть за стол только последним.

Елена (убежденно). В таком случае вы очень, очень хороший человек!

Лот (немного смущен). В этом нет моей заслуги, фрейлейн; просто я так уж создан. Впрочем, должен признаться, что борьба на благо прогресса доставляет мне большое удовлетворение. Этот вид счастья я ценю гораздо выше того, которым довольствуется рядовой эгоист.

Елена. Но таких людей, наверно, очень мало… Какое, должно быть, счастье родиться таким!

Лот. Такими не родятся. Думаю, что к этому приходят благодаря нелепости наших общественных отношений. Нужно только постигнуть сущность этих нелепостей, понять, в чем дело! А если ты познал их и понял, что страдаешь от них, то непременно станешь таким же, как я.

Елена. Если б я вас лучше понимала… Какие же общественные отношения вы называете нелепыми?

Лот. А разве, например, не нелепо, что трудящийся работает в поте лица своего и голодает, а тунеядец живет в роскоши?… И разве не нелепо, что за убийство в мирное время карают, а за убийство на войне награждают? Ведь это нелепо, когда военные выказывают презрение палачу, а сами гордо разгуливают, волоча на боку орудие человекоубийства – шпагу или саблю. Палача, который проделал бы то же с топором, без всяких колебаний побили бы каменьями. Нелепо признавать государственной религией Христову веру, эту проповедь терпения, всепрощения и любви, и при этом воспитывать целые народы для человекоубийства. И это, заметьте, только некоторые нелепости среди миллионов других. Нелегко бороться со всеми этими нелепостями. Чем раньше начнешь, тем лучше.

Елена. И как только вы дошли до этого? Все это так просто, а додуматься нелегко.

Лот. Я, вероятно, пришел своим путем: через беседы с друзьями, через собственные раздумья. До первой нелепости я дошел еще мальчиком. Однажды я здорово наврал и был за это сильно выпорот отцом. Вскоре я поехал с отцом по железной дороге и заметил, что отец мой тоже лжет и считает свою ложь чем-то вполне естественным. Мне было пять лет, а отец сказал кондуктору, что мне нет и четырех, потому что дети до четырехлетнего возраста пользовались бесплатным проездом. Учитель в школе говорил мне: «Будь прилежным, будь честным, и все пойдет в жизни хорошо». Человек этот внушал нам нелепости, и я очень скоро в этом убедился. Мой отец был человеком прилежным, честным, отличным работягой, но один мошенник, который до сих пор еще жив и благоденствует, обманом отнял у него несколько тысяч талеров. Именно к этому мошеннику, владельцу мыловаренного завода, мой отец, гонимый нуждой, был вынужден поступить на службу.

Елена. А у нас никто не осмеливается… Да, никто не осмеливается назвать это нелепостью. Самое большее возмущаются этим молча, в глубине души. Но тогда тебя охватывает отчаяние.

Лот. Я вспоминаю одну нелепость, которая особенно ясно бросилась мне в глаза. До того я верил, что убийство всегда наказывается как преступление. Позднее мне стало ясно, что законом караются только, так сказать, более мягкие формы убийства.

Елена. Как так?

Лот. Мой отец был мыловаром, жили мы возле самого завода. Окна наши выходили на заводской двор. Там-то я и увидел многое. Был там рабочий, пять лет прослуживший на заводе. Он начал вдруг сильно худеть и кашлять… Я знал, отец рассказывал нам за столом, что Бурмейстер – так звали рабочего – получит скоротечную чахотку, если еще останется на мыловарне. Так сказал ему доктор… Но у этого человека было восемь душ детей, а из-за своей болезни он не мог найти себе другой работы. Итак, он был вынужден оставаться в мыловарне, и принципал считал себя благодетелем за то, что не выгонял его. Он, безусловно, являлся в собственных глазах гуманным человеком. Однажды в августе, в послеобеденное время, когда стояла страшная жара, я увидел, как Бурмейстер мучился с тачкой, полной извести, которую он вез через заводской двор… Я как раз смотрел в окно и вдруг заметил, как он остановился раз… потом еще раз и наконец плашмя упал на камни… Я побежал туда… Пришел мой отец, пришли другие рабочие, но он уже только хрипел, и рот его был полон крови. Я помог внести его в дом. Он представлял собой груду вонючих лохмотьев, пропитанных запахом извести и всевозможных химикалий. Раньше, чем мы донесли его до дому, он умер.

Елена. Ах, как это ужасно!

Лот. Через неделю мы вытащили его жену из реки, в которую стекал с нашего завода отработанный щелок. Да, фрейлейн, когда все это знаешь, как знаю я, тогда… поверьте… уже не находишь покоя. Простой кусочек мыла, который ни у кого не вызывает никаких мыслей, и чисто вымытые холеные руки способны вызвать у меня самое горькое настроение.

Елена. Я тоже видела однажды нечто подобное. Ах! Это было ужасно, ужасно!

Лот. Что именно?

Елена. Сына одного из рабочих принесли сюда полумертвым. Это было… года три тому назад.

Лот. Это был несчастный случай?

Елена. Да, в медвежьей штольне.

Лот. Значит, углекоп?

Елена. Да, здесь большинство молодых людей работают в шахтах… Второй сын этого рабочего был тоже откатчиком, и с ним тоже случилось несчастье.

Лот. Оба насмерть?

Елена. Да, оба… В первый раз на руднике что-то оборвалось в подъемнике, в другой раз просочился газ… У старого Бейбста есть еще третий сын, он с Пасхи тоже начинает работать.

Лот. Не может быть! И старик не возражает?

Елена. Нет, нисколько! Он только стал теперь еще угрюмее, чем прежде. Разве вы его не видели?

Лот. Я? Когда же?

Елена. Сегодня утром он сидел вот тут, в воротах.

Лот. Ах, он работает здесь на дворе?

Елена. Да, много лет.

Лот. Он хромает?

Елена. Да, и довольно сильно.

Лот. Так-так!.. А что же случилось с его ногой?

Елена. Это очень неприятная история. Вы ведь знаете господина Кааля?… Но я подойду к вам поближе. Его отец был, видите ли, таким же безумным охотником. Он стрелял холостыми за спиной приходивших в усадьбу подмастерьев, чтобы задать им страху. Он был очень вспыльчивым, особенно когда напивался. А Бейбст, наверно, как-нибудь разворчался – он, знаете ли, очень любит поворчать; тогда хозяин схватил ружье и всадил в него весь заряд. Бейбст, видите ли, раньше служил кучером у соседа Кааля.

Лот. Куда ни глянь, везде злодеяния за злодеяниями.

Елена (почти бессвязно, волнуясь). Я тоже иногда про себя думала… Мне было их ужасно жалко!.. Старого Бейбста и… Когда крестьяне так глупы и грубы, как этот… как Штрекман, который заставляет своих работников голодать и кормит своих собак пирожными… Я чувствую себя такой глупой с тех пор, как вернулась из пансиона… Ах, в каждой избушке свои игрушки… И у меня тоже… Но я, верно, говорю глупости… Вам это совсем неинтересно… Вы в глубине души смеетесь надо мной.

Лот. Что вы, фрейлейн, как вы можете… С чего мне над вами…

Елена. Ну как же иначе? Вы ведь думаете: она ничуть не лучше других здешних.

Лот. Я ни о ком не думаю дурно, фрейлейн!

Елена. Я все равно не поверю… Нет-нет!

Лот. Но, фрейлейн, неужели я дал вам повод…

Елена (почти плача). Ах, не уговаривайте! Вы нас презираете, признайтесь же в этом… Вы ведь должны нас презирать (чужим голосом)… и зятя и меня. Меня в первую очередь. У вас для этого имеются все… все основания. (Поворачивается к Лоту спиной и, спотыкаясь, идет через сад в глубину сцены.)

Лот выходит в калитку и медленно следует за Еленой.

Фрау Краузе (в вычурном утреннем туалете, с багровым лицом, кричит, стоя в дверях дома). Горе с этими девками! Мария! М-а-а-а-рия! И это под моей крышей? Вон отсюда всех этих девок. (Бежит через двор и исчезает в дверях хлева.)

Из дома выходит фрау Шпиллер с вязаньем в руках. Из клети слышны ругательства и плач.

(Кричит из хлева, выгоняя во двор плачущую работницу.) Ах ты, потаскуха!

Работница плачет еще сильнее.

Вон отсюда! Собирай свои пожитки и убирайся!

В ворота входит Елена с покрасневшими глазами, замечает разыгравшуюся сцену и останавливается.

Работница (завидев фрау Шпиллер, бросает скамеечку и подойник и в ярости идет на нее). Так это вам я этим обязана? Я вам еще отплачу!! (Убегает, всхлипывая, наверх по чердачной лестнице.)

Елена (подходит к фрау Краузе). Что она сделала?

Фрау Краузе (грубо). Не твое дело, гусыня!

Елена (взволнованно, почти плача). Нет, это и мое дело!

Фрау Шпиллер (быстро подходит). Милая фрейлейн, нельзя, чтоб такое касалось ушей молодой девушки…

Фрау Краузе. Почему бы и нет, фрау Шпиллер? Что она, из марципана, что ли? Эта девка лежала в постели с конюхом. Ну, теперь знаешь?

Елена (повелительным тоном). Но девушка все-таки останется у нас.

Фрау Краузе. Девка!

Елена. Хорошо! Тогда я расскажу отцу, что ты также проводишь ночи с Вильгельмом Каалем.

Фрау Краузе (дает ей пощечину). Вот тебе на память!

Елена (смертельно бледная, но говорит еще тверже). Девушка останется у нас, или… или я всем расскажу! Ты! С Каалем, Вильгельмом! Твоим племянником… моим женихом… Я всем расскажу.

Фрау Краузе (теряя самообладание). А кто это видел?

Елена. Я! Сегодня утром я видела, как он выходил из твоей спальни… (Быстро уходит в дом.)

Фрау Краузе шатается, она близка к обмороку.

Фрау Шпиллер (бежит к ней с флакончиком). Милостивая государыня! Милостивая государыня!

Фрау Краузе. Шпиллерша… Девка… пускай… остается.

Занавес быстро падает.

Действие третье

Прошло несколько минут после столкновения между Еленой и мачехой во дворе. Обстановка та же, что в первом действии.

За столом, стоящим на переднем плане слева, расположился доктор Шиммельпфенниг и выписывает рецепт. Его широкополая шляпа, нитяные перчатки и палка лежат на столе. Доктор небольшого роста, коренастый, с густой черной шевелюрой и густыми усами. Черный сюртук скроен на охотничий манер. Он одет, как солидный человек, без всякой претензии на элегантность. У него привычка почти беспрерывно поглаживать или теребить усы – эти движения становятся все резче, чем более он волнуется. В разговоре с Гофманом лицо его выражает наигранное спокойствие, и только в уголках рта ложится саркастическая складка. Жесты у него энергичные, резкие и угловатые, но всегда естественные. По комнате в халате и ночных туфлях расхаживает Гофман. На столе, расположенном в глубине справа, накрыт завтрак: изящная фарфоровая посуда, печенье, графин с ромом и т. д.

Гофман. Итак, господин доктор, вы считаете, что моя жена выглядит хорошо? Вы ею довольны?

Доктор Шиммельпфенниг. Да, она выглядит хорошо.

Гофман. Вы считаете, что все обойдется благополучно?

Доктор Шиммельпфенниг. Надеюсь.

Гофман (после паузы, нерешительно). Вот уже несколько недель, доктор… уже несколько недель, с тех пор как я сюда приехал, – я все собираюсь спросить у вас совета по поводу одного важного дела.

Доктор Шиммельпфенниг (он отвечал до сих пор, не отрываясь от своего рецепта. Теперь кладет перо, встает, вручает рецепт Гофману). Так!.. Велите заказать поскорее… (Берет шляпу, перчатки и палку.) Ваша жена жалуется на головные боли. (Посматривая на шляпу; деловитым тоном.) Да, чтобы не забыть: попробуйте втолковать вашей жене, что, как-никак, она отвечает за судьбу живого существа. Я уже говорил ей о последствиях шнуровки.

Гофман. Конечно, господин доктор… Разумеется, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы…

Доктор Шиммельпфенниг (неуклюже кланяется). Честь имею!.. (Идет, останавливается.) Да, впрочем… Вы ведь хотели получить от меня совет. (Бросает на Гофмана холодный взгляд.)

Гофман. Да, если бы у вас нашлась еще минута… (Не без жеманства.) Вы помните ужасную смерть моего первенца. Вы были ее ближайшим свидетелем. Вы, конечно, не забыли, до какого состояния я тогда дошел… Но время… хотя этому и не принято верить… время все-таки лечит наши чувства. Наконец-то я вознагражден… И вот мое горячее желание, видимо, скоро исполнится. Вы понимаете меня, – я должен сделать все. Я провел много бессонных ночей, ломая голову над тем, что же все-таки сделать, чтобы избавить это еще не рожденное существо от чудовищной участи его брата. Вот о чем мне хотелось с вами…

Доктор Шиммельпфенниг (сухо и деловито). Надо разлучить новорожденного с матерью. Это главная предпосылка нормального развития.

Гофман. Значит, все-таки?… Вы считаете, что надо его совсем отделить?… Так, чтобы он не был с ней в одном доме?…

Доктор Шиммельпфенниг. Да, если вы серьезно озабочены жизнью ребенка, то только так. Ваше состояние позволяет вам полную свободу действий.

Гофман. Слава богу! Я уже приобрел для них виллу с отличным парком неподалеку от Гиршберга. Но мне хотелось бы и жену…

Доктор Шиммельпфенниг (теребит усы, уставившись в пол. После недолгого раздумья). А жене вы купите виллу где-нибудь в другом месте…