Помоги проекту - поделись книгой:
Чернота вокруг меня быстро отступала, растворяясь в двух чёрных лужах, которые уносились далеко в космос, становясь всё мельче и мельче, пока они не остановились, чтобы посмотреть на меня.
Потрясённый, я снова очутился в знакомой комнате, почувствовал под собой пол, встал вплотную к столу и уставился на два чёрных озера, которые оказались глазами крошечного человечка. Но в этих глазах теперь было нечто от ужаса и отчаяния! Ужас в этих глазах!
Как и прежде, безо всякой моей воли, моя рука плавно скользила по столешнице к книге. Как и прежде, этот поток невидимых сил пребывал вокруг меня — но теперь не было ни смятения, ни спешки, ни паники; вместо этого я ощутил что-то вроде невидимого ликования и пульсирующего торжества!
Но эти мелькающие тихие голоса всё ещё проносились мимо моего уха, слабые и не совсем слышимые, но, казалось, они побуждали меня к чему-то, чего я не мог понять.
Я должен быть готов ко всему, что может случиться.
Моя рука коснулась Книги! Затем переместилась на открытую страницу….
«Сейчас же! Действуй сейчас, действуй, действуй!»
Рука, которая прежде пыталась предать меня, теперь сработала молниеносно. Я схватил книгу, повернулся и бросил её прямо в пылающий огонь камина.
В тот же миг вокруг меня возникла дикая радость торжества, но это длилось лишь мгновение, а потом всё стихло и замерло. Те силы, или существа, или кем бы они ни были, снова одержали победу и теперь вернулись в то царство, откуда пришли.
Но сейчас, когда я оглядываюсь назад, всё это кажется мне кошмаром, и я не могу быть уверен в том, что это случилось на самом деле. Я даже не уверен, что те слова «Действуй сейчас, действуй!» прошептали мне на ухо, или же они вырвались из моего собственного горла в напряжении того момента. Я не уверен, существовала ли какая-то сила совершенно вне меня, заставившая меня схватить и швырнуть эту книгу в огонь, или это было чисто рефлекторное действие с моей стороны. Я не собирался этого делать.
Что же касается крошечного человечка за столом — он даже не прыгнул, чтобы перехватить книгу. Он не двигался. Казалось, он стал ещё меньше. Его глаза снова стали очень чёрными, но какими-то жалкими, даже не отражая огня, в который он смотрел. Несколько секунд он стоял неподвижно, являя собой воплощение бесконечной печали и полной безнадёжности. Затем очень медленно он подошел к камину и протянул тонкую руку, как мне показалось, в самое пламя — и из этого пламени выхватил книгу, похожую на вековой пергамент, страницы которого даже не сгорели!
О том, что произошло дальше, я не решаюсь написать, потому что никогда не могу быть уверен, насколько это было реально и насколько галлюцинацией. Падая на пол, я, должно быть, сильно ударился головой, потому что несколько дней находился под присмотром врача, который некоторое время опасался за мой рассудок.
Как я уже сказал, маленький человечек вытащил книгу из огня. Я уверен, что никто не произнёс ни слова. Но следующим, что произошло, был звук, и это был хихикающий звук настолько зловещий и дьявольский, что я надеюсь никогда больше такого не услышать; звук, казалось, шёл издалека, но приближался всё ближе и ближе, пока не стал исходить из четырёх стен комнаты. Затем последовала ослепительная вспышка. Это звучит как-то банально, но это было именно так; «ослепление» вряд ли соответствует тому явлению, но я не знаю более сильного слова. И именно в этом моменте я не уверен. Может быть, я упал, ударился головой и потерял сознание сразу после этой яркой вспышки, а может быть, я действительно видел то, что мне показалось. Я скорее склоняюсь к последнему, настолько живым это представилось мне в тот момент.
Как часто я читал рассказы, в которых автор, пытаясь описать какую-нибудь особенно ужасную вещь или сцену, говорил: «этого не в силах описать моё перо» или что-то в этом роде. И как часто я смеялся над этим! Но я больше никогда не буду насмехаться. Там, передо мной в тот момент, явилось неописуемое в реальности!
Однако я сделаю слабую попытку. То, что я видел или то, что мне показалось, определённо было тем же самым, что и Снаружи, о чём Тлавиир говорил в Предисловии к Книге. В какой-то момент оно явилось там. Я полагаю, что вспышка света произошла в промежутке между «не было» и «было». Но я увидел именно то самое.
Теперь я могу смотреть на случившееся с мрачным юмором.
Оно было довольно большим и, казалось, торчало из какого-то другого пространства или измерения, как и сказал тот парень в Предисловии. Это была не рука, не лицо, не щупальце, не какая-нибудь конечность, а только часть тела, и я не хотел бы говорить, какая именно. Оно было всё цветное и бесцветное, всех форм и бесформенное, по той простой причине, что оно меняло цвет и форму очень быстро и постоянно, всегда исчезая по краям, не касаясь пола или какой-либо части комнаты.
Больше я ничего не могу сказать; я смотрел на него едва ли пару секунд, когда всё вдруг почернело, и я совсем не чувствовал пола под собой.
Но как раз перед тем, как мой разум окончательно ускользнул в бездну, я услышал чудовищное Слово, имя, выкрикнутое тем пронзительным голосом, который принадлежал крошечному человеку с книгой… и снова это Имя прозвучало в агонии, пронзительно, слабо, плывя вниз по звёздной тропе, слабее… слабее…
Первое, что я сделал, когда смог встать с постели, — это ещё раз заглянул в тот книжный магазин.
Когда я приблизился к узкому каркасному зданию, то увидел, что оно выглядит как заброшенное. Я попробовал открыть дверь, но она была заперта, и, заглянув в грязное окно, я увидел книги, беспорядочно сваленные на полу и на полках, все покрытые серой пылью. Это было очень необычно. Странное предчувствие охватило меня. Я был уверен, что это тот самый книжный магазин, я не мог ошибиться.
С большим трудом я выяснил, кто владелец этого здания, и, в конце концов, я нашёл его — высокого, худощавого, довольно неопрятного мужчину.
— О, — сказал он в ответ на мой вопрос, — вы имеете в виду местечко на Шестой Авеню. Да, я владелец этого склада, раньше там располагался книжный магазин; бизнес не пошёл, так что я запер его… Думаю, это случилось целых шесть месяцев назад. Возможно, когда-нибудь я сделаю ещё одну попытку… Нет, я никогда не открывал магазин с тех пор, как… Да, конечно, конечно, я уверен… Что? Мужчину около четырёх футов ростом с серой кожей и без бровей? Чёрт, нет!
Владелец склада посмотрел на меня так, словно решил, что я сошёл с ума, и я не стал продолжать разговор.
Но после всего случившегося я не думаю, что хочу прочесть «Некрономикон».
Дональд Уондри
ХИХИКАЮЩИЙ
I
Мэри Уолтон позволила похоронить изумруд, потому что она была послушным ребёнком и, кроме того, не испытывала особой симпатии к зелёному камню. Те четыре книги она также положила в гроб покойного. Это были древние манускрипты, написанные на каком-то неизвестном или забытом языке, и она не знала, что каждая из них являлась единственной в своём роде. Более того, она совершенно не знала о силах, которыми управляли эти книги, и ключом, к которым они служили.
II
Тень, чёрная на фоне мрака безлунной ночи, внезапно пересекла кладбище. Она исчезла в густой темноте вокруг большого входа в какой-то семейный склеп. Некоторое время оттуда доносились слабые скрежещущие звуки. Потом они прекратились. Часть тени слегка качнулась наружу, как дверь; её положение оставалось неизменным в течение короткого времени, а затем она снова качнулась. Всё было тихо.
III
Только по чистой случайности в это время он возвращался домой. Он ушёл с дежурства в полночь, но пробыл в участке ещё около часа, разговаривая с двумя другими полицейскими; один час не казался ему особенно важным. Но именно из-за этого он так поздно шёл домой мимо кладбища, достаточно поздно, чтобы полицейский смог услышать слабые скрежещущие звуки и увидеть, как чёрный сегмент слегка отделился от входа в склеп и чуть позже вновь слился с ним.
Полицейский остановился и через мгновение уже бесшумно начал пересекать кладбище. Тусклые надгробия то и дело мелькали в сумраке впереди него и исчезали в темноте позади.
«Опять грабитель могил, — пробормотал он себе под нос, — но на этот раз ему не уйти». Внезапно у него перехватило дыхание. «Господи, только не склеп Уолтона! Держу пари, грабитель охотится за изумрудом, который, как говорят, так нравился Уолтону, что тот похоронил его вместе с собой!»
Перед полицейским замаячил монумент. Дверь, ведущая в склеп, была закрыта, но замок сломан; мужчина ожидал чего-то подобного. Он прислушался на мгновение. Всё было тихо и спокойно. Он оглядел ряды надгробий, которые возвышались со всех сторон, белые и призрачные; посмотрел на холодные, бледные звёзды в небе над своей головой, и закрытую дверь перед собой. Время от времени он слышал зловещий шелест ночного ветра; за исключением этого, на кладбище стояла мёртвая тишина.
Полицейский осторожно потянул на себя дверь, и она распахнулась. Перед ним лежала чёрная как смоль тьма, из глубин которой поднимались сырые запахи, нездоровые и зловещие. Он невольно вздрогнул и вытащил пистолет.
Он застыл в нерешительности и с минуту раздумывал, войти ему или подождать, пока кладбищенский вор выйдет сам. Полицейский снова прислушался, но до него не доносилось ни звука. Раз или два ему показалось, что за его спиной раздаются шаги, но это оказался лишь лёгкий ветерок, шевеливший траву. Он попытался заглянуть в склеп, но чернильная тьма не давала ничего рассмотреть. Свет никогда не тревожил уединённость этого кладбища. Медленно тянулись минуты, полицейский продолжал стоять в нерешительности. Он снова осторожно просунул голову в проход и прислушался. И пока он слушал, его лицо побледнело в темноте, и он вздрогнул. Ибо едва он просунул голову в дверь, как из глубины склепа донеслось затихающее эхо длинного, пронзительного крика. А потом раздался
Он больше не медлил, выхватил фонарик и включил его. Через мгновение полицейский уже вошёл в склеп и быстро спускался по лестнице. Он не боялся, что его заметят; он знал, что в коридоре имеется два поворота, прежде чем путь приведёт его к самому склепу. Чёрные стены плавно скользили мимо мужчины. Он следил за своими шагами, но двигался как можно быстрее. И всё это время он слышал этот жуткий смешок, и с каждой минутой тот становился всё
Мужчина дошёл до первого поворота, здесь пол наклонился круче. Он немного замедлил шаг, но не остановился. И так как он шёл медленнее, звук его шагов стал мягче, так что мужчина мог лучше ориентироваться. И всё это время он слышал этот жуткий смешок, и с каждой минутой тот становился всё
Вверху, внизу, по обе стороны бесшумно скользили чёрные стены. Позади простиралась темнота коридора, по которому полицейский шёл. Впереди его ждала ещё более глубокая темнота оставшегося прохода и склеп, и Смех. Мужчина дошёл до второго поворота, и, хотя пол стал почти ровным, он всё время замедлял шаг: дверь в конце коридора вела прямо в склеп. Однако полицейский продолжал идти вперёд. И всё это время он слышал тот жуткий смешок, и с каждой минутой тот становился всё
И когда он добрался до двери, тщательно приглушив фонарик, держа пистолет наготове, из склепа донеслось чёткое, отчётливое и ужасное хихиканье — отвратительный гортанный звук, чем-то напомнивший полицейскому бульканье пухлых утонувших крыс. Он задрожал и, понимая, что больше не выдержит, рывком распахнул дверь, направив свой фонарик в склеп перед собой.
Мгновение мужчина стоял неподвижно. Затем он развернулся и с криком устремился в ночь наверху. Ибо вся комната была освещена мёртвым, адским, зелёным сиянием, которое исходило волнами от изумруда на полу. Рядом с камнем лежал мёртвый грабитель могил с перекошенным лицом. А на грабителе, уставившись ему в лицо, в пожелтевшем саване, ниспадающим с желтоватой плоти, с блестящими глазами, смотрящими прямо перед собой, с жирным и раздутым лицом, расплывшимся в злобной ухмылке, хрипло и гортанно хихикая, сидел гниющий труп давно умершего Уолтона.
Ричард Франклин Сирайт
ЗАПЕЧАТАННАЯ ШКАТУЛКА
Почти час Вессон Кларк изучал запечатанную шкатулку, его проницательные чёрные глаза жадно изучали грубо вырезанные металлические контуры. Она стояла перед ним в луже света от настольной лампы, которая в то же время погружала во мрак заставленный книгами кабинет, похожий на пещеру. Классические, расчётливые черты лица Кларка озаряло бледное сияние. Снаружи пронзительно завывал сильный мартовский ветер, цепляясь ледяными пальцами за карнизы и фронтоны старого дома. Это давало Кларку приятное, роскошное чувство безопасности — возможность расслабиться в жарком полумраке кабинета, слушая нарастающий стон снаружи. Небрежный, неуклюжий старый Симпкинс ушёл на всю ночь, растопив древнюю печь до предела; и Кларк остался в доме один, как ему и хотелось на этот раз.
Он слегка улыбнулся и промурлыкал отрывок из последнего хита Гершвина, пока его глаза рассматривали добычу. Шкатулка была маленькой и компактной, примерно шестнадцать дюймов в длину и шесть-семь в ширину. Она была сделана из тусклого, потускневшего от времени металла, не поддающегося идентификации. Грубые извивающиеся изображения, вырезанные на её поверхности, не помогали понять, кто её смастерил; Кларк не смог отнести эту шкатулку к какому-либо известному периоду раннего искусства.
Эта старинная вещь являлась приятным наследием для ценителя антиквариата. Значит, старый Мартуччи ничего не подозревал. Бывали моменты, когда Кларк удивлялся и боялся своего тайного романа с молодой женой Мартуччи. Впрочем, теперь это уже не имело значения — зловещий старый учёный с его извращённым чувством юмора был мёртв, а Нонна, хотя и преисполненная, как всегда, латинского огня, казалась гораздо менее очаровательной теперь, когда юридические барьеры исчезли. Кроме того, она становилась самолюбивой, слишком уверенной в себе. Кларк понимал к чему это ведёт. Он иронически улыбнулся, изучая шкатулку. Пока Мартуччи был жив, Кларк притворялся его другом и наслаждался завоеванием сердца Нонны на тайных свиданиях, соблюдая величайшую осторожность. Но теперь бояться было нечего. По крайней мере, на какое-то мгновение он пресытился прелестями Нонны и теперь чувствовал себя вправе отказаться от неё, по своему усмотрению, без навязчивого страха разоблачения и мести со стороны подозрительного старого археолога. Кроме того, ему нужна была свобода, чтобы поймать на удочку новую добычу, более соблазнительную, чем эта итальянская девушка, и обладающую почти мифическим богатством. Здесь его намерения были очень серьёзны.
Улыбка Кларка стала ещё шире, когда он вспомнил странный пункт в завещании Мартуччи — условие, согласно которому Кларку достаётся эта шкатулка:
Кларк тихо рассмеялся. Мартуччи был наивным дураком, несмотря на свою сомнительную репутацию в научных кругах, где некоторые безжалостные и неэтичные действия, приписываемые ему, вызывали сильное неодобрение. Он ведь сохранил печать нетронутой, не так ли? И никто не догадывается, какие редкие сокровища древности могут быть спрятаны внутри! Мартуччи провёл всю свою жизнь, копаясь в земле и попутно приобретая скудное состояние (теперь почти растраченное), с которым он удалился на покой, в то время как, вероятно, настоящее богатство ожидало его в этой шкатулке. Но, с другой стороны, итальянец был странным персонажем — одним из тех редких, непонятных существ, которые, кажется, не придают большого значения простому обладанию деньгами. Возвеличивание своего имени в науке, поиск запретного в скрытых оккультных знаниях, циничное изучение человеческой природы, казалось, значили для него гораздо больше. Разумеется, он никогда не открывал шкатулку, потому что пятно расплавленного свинца, запечатавшее её, выглядело почерневшим от старости и не несло никаких признаков того, что кто-то его подделал.
Со всей своей неторопливой леностью сибарита Кларк откинулся на спинку стула и стал злорадствовать над своим приобретением. Он ещё внимательнее вгляделся в загадочные, извивающиеся символы, расплывчатые и тонкие, которые когда-то были нанесены на свинцовую печать, несомненно, когда металл ещё был горячим. Они были совершенно не знакомы ему, потому что не походили ни на что из того, что он видел раньше, но в их почти осязаемых очертаниях было что-то неопределённо тревожное. Они вызывали в памяти какое-то совершенно невозможное
Но что бы они ни изображали, символы выглядели очень древними. Их примитивная грубость наводила на мысль об античности, предшествовавшей финикийскому алфавиту или даже письменам Майя. Кларк сожалел о своём скудном знании таких вещей, ибо здесь, как он наполовину подозревал, мог находиться образец самого первого первобытного письма — неуклюжая живописная попытка передать мысль. Из этой попытки развились самые ранние из известных письменных знаков. Кларк сохранит печать нетронутой и отдаст её на экспертизу какому-нибудь авторитету. Возможно, она обладает определённой внутренней ценностью сама по себе. Мартуччи, должно быть, знал: его познания в эпиграфике были глубокими, и ходили слухи, что все его достижения в этой области не достались никому из учёных. Возможно даже, что он расшифровал эту надпись, если это действительно были буквы. Но тем временем Кларк намеревался открыть эту шкатулку.
Конечно же, он собирался её открыть. Для Мартуччи было весьма характерно, что из-за какой-то брезгливой эксцентричности сам он воздерживался от этого поступка. Но неужели он всерьёз думал, что новый владелец будет настолько нелогично сдерживаться? Кларк снова усмехнулся.
И всё же было странно, что итальянец никогда не говорил о шкатулке, тем более что он, должно быть, решил избавиться от неё несколько месяцев назад. Об этом свидетельствовала дата составления завещания. Без сомнения, это был небольшой сюрприз для «бывшего друга» — особенно странный потому что шкатулка являлась такой вещью, относительно которой учёный-неудачник с его обширным знанием древностей, и Кларк с его дилетантской любовью к ним, могли бы провести много дискуссий, которые археологу так нравились.
А ещё эта странная формулировка — «бывший друг». Это почти наводило на мысль, что Мартуччи подозревал Кларка и свою жену, когда диктовал приговор. Но это было невозможно. Сама передача такой редкой реликвии в наследство выглядела доказательством полного доверия и добрых чувств. В конце концов, смысл слов, предназначенных для чтения после смерти автора, был достаточно ясен.
Ну что ж, больше медлить было незачем. Кларк уже достаточно долго злорадствовал. Его чёрные глаза жадно сверкнули, когда он взял со стола тяжёлый бронзовый нож для разрезания бумаги и осторожно коснулся им печати. Свинцовое пятно оказалось на удивление твёрдым; возможно, это был какой-то странный сплав. Кларк надавил сильнее, и наконец ему удалось вставить острие ножа между печатью и почерневшим от времени металлом самой шкатулки. Свинец отказывался гнуться дальше, он цепко держался за свои вековые причалы. Наконец Кларк оставил шкатулку и принялся бегать по дому в поисках инструментов. Он вернулся с молотком и тщательно запер единственную дверь кабинета, прежде чем сесть за стол.
Он использовал нож как клин, и при первом же ударе свинец аккуратно отошёл в сторону, открыв под собой тускло мерцающее пятно металла. Кларк никак не ожидал обнаружить, что печать закрывает замочную скважину, и ничего подобного он и не увидел. Очевидно, шкатулка была слишком древней для такого изобретения.
Сердце Кларка бешено колотилось. Он нетерпеливо вздохнул и просунул острие ножа под крышку, применив силу рычага. Крышка поднялась. Шкатулка оказалась пуста. Кларк искренне удивился. Странно, что шкатулка была так плотно запечатана, когда в ней не имелось ничего, что можно было бы охранять. Всё это выглядело неправдоподобно.
Пока Кларк в недоумении смотрел на полированную внутреннюю поверхность шкатулки, он почувствовал слабый зловонный запах, проникающий в его ноздри. Он фыркнул, сморщив нос от отвращения. Как ни слаб был этот запах, он смутно напоминал эманацию склепа из какой-то давно закрытой могилы.
А потом появился холодный ветер. Сквозь тесный воздух кабинета, который постепенно становился невыносимо горячим, ветер дохнул ему в лицо одним ледяным порывом, отягощённым внезапным усилением тошнотворного запаха гниения. Затем порыв ветра исчез, и нагретый воздух сомкнулся вокруг Кларка, как будто ничего не произошло.
Кларк вздрогнул, но тут же снова опустился на стул. Он нахмурился, пристально глядя на дверь и окна, наполовину скрытые в тёмном сумраке за кругом света лампы. Он знал, что они надёжно заперты, и тревожное беспокойство шевельнулось в его груди, когда его испытующий взгляд подтвердил этот факт.
Его внимание снова привлёк едва уловимый запах разложения, который постепенно усиливался. Теперь он пронизывал всю комнату — сырой мефистофельский запах, гротескный, совершенно неуместный в тихом кабинете. Кларк медленно поднялся на ноги, и на его лице отразилась тревога. И как только он встал, ледяной, зловонный холод снова обдал его лицо, словно ветерок из какого-то ледяного склепа. Его голова дёрнулась назад, и в глазах появился страх. Здесь, в запертой комнате на верхнем этаже старого дома, в котором он жил уже много лет, происходило нечто совершенно сверхъестественное, нечто совершенно выходящее за пределы здравого смысла. Кларк медленно двинулся через кабинет к двери, но вдруг резко остановился.
Слабый звук донесся из теней в дальнем конце комнаты, где тяжёлый сарукский ковер остановился в полуметре от стены. Это был коварный, едва слышный шелест — такой могла бы издавать огромная змея, извивающаяся вдоль не покрытой ковром полосы. И это произошло
В прошлом он гордился своей хладнокровной невозмутимостью, но теперь его дыхание участилось, и дикий, беспричинный страх как у загнанного в ловушку зверя затопил его разум. Какова бы ни была природа этого существа, находящегося в одной комнате с Кларком — мог ли он сомневаться в его присутствии? — оно разумно отрезало человеку путь к отступлению. Должно быть, оно следит за каждым движением Кларка злобными, задумчивыми глазами. От осознания этого факта его охватила дрожь абсолютного ужаса.
Он стоял совершенно неподвижно в центре кабинета, его разум бешено метался по кругу, охваченный паникой. Ощущение тесного присутствия какой-то животной, первобытной порочности, всепоглощающей нечистоты с парализующей уверенностью пронеслось в его мозгу. Мысли о побеге отступили на задний план — неотвратимость опасности подавляла способность рассуждать. И всё же сквозь волны ужаса, бушевавшие в его сознании, Кларк понял, что его жизни — даже самой его душе — угрожает невыразимая космическая злоба.
С огромным усилием он сдержал нарастающую, удушающую истерику и сумел частично восстановить контроль над своими мыслями. Его глаза пронзали мрак впереди и вокруг себя. Ничто не шевелилось. Что за отвратительно древнее существо было заключено в шкатулке? Он не мог угадать, да и не хотел знать. Но Мартуччи знал — Мартуччи, знаток древних писаний, искатель скрытых знаний! Мартуччи знал всё на свете. Он строил козни — о, как хитро! — он замыслил отомстить, и сейчас Кларк увидел эту месть. Если бы мёртвые могли знать, как старик, должно быть, злорадствовал, видя, как его хитрая ловушка смыкается вокруг жертвы!
Теперь Кларк чувствовал, как холодные вибрации бьют по нему; вибрации нечеловеческого, безликого зла. Его нервы дрожали и сжимались, как от отвратительного физического контакта. Он неловко пошевелился, и тут послышался звук крадущегося, скользящего движения по ковру в его сторону. Кларк попятился назад, пока его плечи не упёрлись в стену. Но тихие звуки всё ещё продолжались, медленно приближаясь. Они свернули в одну сторону, потом в другую, а потом снова оказались перед Кларком и гораздо ближе. Его глаза отчаянно всматривались в тени. Они были пусты, бесформенны, таинственны; но ничто не двигалось, что могло бы обнаружить его физическое зрение. Затаившаяся угроза, о которой говорил каждый напряженный нерв его тела, всё ещё оставалась невидимой. Если он мог доверять своим глазам, то в кабинете он находился один. Но он чувствовал близость чего-то холодного и в то же время живого; чего-то, что было определённым физическим присутствием, проявляющимся для него через сверхчеловеческие чувства, полу-атрофированные тысячелетиями бездействия. Что бы это ни было, оно поглощало удушающую жару комнаты, фактически понижая температуру, и очень быстро.
Совершенно неожиданно полный ужас перед невозможной, невероятной ситуацией прорвался сквозь плотину отчаянного сопротивления, которую выстроил разум Кларка. Что-то щёлкнуло, и он рассмеялся — пронзительный крик нарастающей истерики, который диким эхом отразился от губ, оттянутых назад в ухмыляющемся безумии ужаса. Он съёжился, вскинув руки в унизительной покорности страху. Его ужасный смех превратился в поток невнятного бормотания. Сумрачная комната плыла вокруг Кларка, и он не знал, что его колени подогнулись и что он упал на них, вытянув руки перед лицом, чтобы отогнать приближающуюся опасность.
Снова повеяло ледяным дыханием, наполненным первобытной грязью, пугающей своей близостью. Она тихо скользнула по его лицу, вызвав у него рвотные позывы от её всепоглощающего запаха. Затем он вскрикнул один раз в парализованном отчаянии, когда тонкие щупальца, протянувшиеся словно из открытого космоса, стали ласкать его горло и тело, их смертельный холод пробивался сквозь одежду, как будто Кларк был нагим. Огромный, расплывчатый, бесформенный туман окутал его. Он был отталкивающе мягким и объёмным, но, когда Кларк начал сопротивляться, его сжала непреодолимая сила стали. Он чувствовал равномерно распределённые вибрации какой-то совершенно чуждой, непостижимой жизни — жизни настолько ужасной, что Кларк кричал снова и снова, когда её цель становилась очевидной.
Затем тёмная комната закружилась вокруг него — его подбросило вверх, он смотрел горящими глазами в потолок, сквозь который пробивались маленькие язычки пламени, а зловонный ужас постепенно сжимал свои ледяные объятия. Кларк полетел вниз сквозь бесконечные валы ледяной черноты в бездонную трясину первобытной слизи. Громкий рёв наполнил его уши. Чудовищные призраки плотоядно смотрели на Кларка сквозь вспышки пламени, которые подчёркивали его стремительное падение. Затем всё погрузилось в тишину, темноту и забвение.
Раздуваемое сильным ветром пламя уже опустошило старый дом, когда прибыли пожарные. Почти ничего не осталось, чтобы коронер смог провести своё расследование. Естественно, он сильно недооценил фантастические свидетельства некоторых соседей, прибывших на пожар раньше, относительно пронзительного, мучительного свиста, который, как они утверждали, исходил из верхней части здания, и извергающихся облаков зловонного дыма, которые нашли выход после того, как верхние этажи рухнули и свист прекратился. Признание Симпкинса в том, что он не позаботился закрыть воздуховоды печи, прояснило причину пожара; но коронер был чрезвычайно озадачен результатами вскрытия обугленного и почерневшего трупа, идентифицированного дантистом как тело Вессона Кларка. Несомненно, выглядело странным, что практически каждая кость в его теле была сломана, как будто он побывал в объятиях какой-то гигантской змеи типа удава. Также для коронера осталось непостижимой тайной то, что из тела Кларка
Лин Картер и Роберт М. Прайс
ДУША, КУПЛЕННАЯ ДЬЯВОЛОМ
I
Телефонный аппарат издал звуковой сигнал, который обычно не ожидают от него услышать. Звук был похож на гонг — телефон действительно был прикреплён к медному гонгу среднего размера где-то в удивительно обширном интерьере квартиры. Эта странная конструкция напоминала строение человеческого уха с его барабанной перепонкой. Приглушённый множеством восточных ковров и замысловатых гобеленов, которые изолировали почти все помещения, мягкий звук всё ещё проникал в каждый дюйм этого странного обиталища. В любом случае это был всего лишь один звонок, но на этот раз смуглая рука протянулась к похожей на гантель трубке во второй комнате, поскольку гигантский обладатель этой руки, молчаливый сикх в тюрбане, стоял, как стражник, рядом с замысловатым резным столиком из тикового дерева, на котором, словно музейный экспонат, располагался телефон. Акбар Сингх произнёс короткое слово с какой-то властной настойчивостью: «Да?» Затем: «Какое у вас дело к моему хозяину?»
Величавый сикх стоял, по-видимому, один в заставленном книгами кабинете, словно индеец из табачной лавки, добавленный в экзотическую коллекцию антиквариата, диковинок и книг в тонких переплётах. Это было не его собственное святилище, и все же сикх казался в нём одиноким — пока внезапно кожаное вращающееся кресло с высокой спинкой за большим письменным столом из красного дерева не развернулось к нему. Лицо, которое увидел Акбар, было привычным для него. Хотя для многих посетителей оно выглядело каким-то особенным. Утончённое евразийское лицо оставалось таким же безучастным, как и у Будды, и всё же его раскосые глаза под высоким, непокрытым лбом, словно пылали от предвкушения приключений. Казалось, что он телепатически следит за телефонным разговором; возможно, так и было на самом деле.
Доктор Антон Зарнак встал и потянулся через заваленный бумагами стол к телефонной трубке, которую протянул ему слуга. Он слушал, закрыв глаза, словно размышляя и будто пытаясь уловить сигналы от своего собеседника, которые тот посылал ненамеренно. Серебристо-белый, зигзагообразный пучок волос, поднимавшийся от макушки его головы и рассыпавшийся по его чёрным, как смоль, волосам, мог бы свидетельствовать о притяжении психических сил к его магнетическому мозгу.
— Да, мистер Мейтланд… или точнее доктор Мейтланд, не так ли? Да, я так и думал. Я ожидал вашего звонка. Неважно как, но это было предсказуемым и естественным развитием событий. Нет, всё в порядке. Полагаю, вы звоните насчёт наследства Уинфилда?… У меня есть свои источники.
Несмотря на всё это, гигантский сикх позволил себе слегка улыбнуться, приподняв уголки рта. Его позабавило очевидное замешательство, которое предвидение его хозяина вызывало у таких вопрошающих. Ему самому это чувство было не чуждо. Если он и чувствовал сейчас, что звонящий удивился способностям его хозяина, то не потому, что понимал тайну Зарнака лучше, чем озадаченный доктор Мейтланд; он просто привык к необъяснимому. Теперь доктор Зарнак возвращал ему телефонную трубку.
— Мы немедленно отправляемся, мой друг. Я счёл за лучшее не требовать, чтобы наш учёный гость покинул свою башню из слоновой кости и отправился в тёмные дворы нашего Восточного Квартала. До Санборнского Института на машине рукой подать, и я подозреваю, что нам обоим будет полезно подышать свежим воздухом.
Акбар Сингх кивнул и отправился за плащом своего хозяина. Действительно, свежий воздух полезен — вот уже несколько месяцев Акбар дышал только дымом от благовоний, частично подозревая, что это должно было привить ему некую психическую чувствительность или защиту. На самом деле ему не хотелось знать ничего сверх этого.
II
Когда чёрный седан с мурлыканьем выехал из мощёных лабиринтов Восточного Квартала и двинулся вверх по побережью Южной Калифорнии к Сантьяго, водитель с облегчением прибавил газу, пока окружные дороги не привели машину к Санборнскому Институту Тихоокеанских Древностей. В этом заведении знаменитый доктор Зарнак не был чужаком. В действительности именно здесь он получил последнюю из своих нескольких докторских степеней. Его отношения с альма-матер оставались деловыми, хотя он был едва ли не средним выпускником.
Зарнака нередко вызывали для датировки или проверки подлинности некоторых реликвий, купленных институтом у различных сомнительных торговцев на Ривер-Стрит, где на причалы выгружали всевозможные странные грузы, доставляемые из малоизвестных портов Тихого и Индийского океанов. Не было никакого смысла сомневаться в том, как добывались такие реликвии, поскольку законность мало что значила в большинстве мест, где часто бывали эти торговцы. Насколько мог судить любой житель Запада, старинные предметы с таким же успехом могли быть только что эксгумированы из шкафчика Дэйви Джонса. Если тот или иной институт не воспользуется такими возможностями, то не придётся сомневаться в том, что это сделают другие.
В связи с совершенно другим делом Зарнак обратился к Джейкобу Мейтланду, усердному молодому ассистенту, выпускнику Санборна, который как раз заканчивал свою докторскую диссертацию и готовился к её защите перед своим комитетом. Он работал над любопытной древней рукописью из пальмовых листьев под названием «Священное Писание Понапе», которую незадолго до этого принёс в Санборнский Институт злополучный учёный-исследователь Гарольд Хэдли Коупленд. Мейтланд познакомился с Зарнаком в последние месяцы, когда тот работал в Санборне. Он читал диссертацию Зарнака «Новое исследование генезиса Полинезии в соответствии с „Хтаат Аквадинген“». Молодой Мейтланд сразу же понял, насколько полезны некоторые методы его старшего коллеги в применении к его собственному проекту, поскольку подозревал, что неясные страницы «Писания Понапе» могли быть написаны на каком-то утерянном варианте естественного языка легендарного Му. Но когда час назад он позвонил Зарнаку, он думал вовсе не об этом.
История Джейкоба Мейтланда и его мрачные подозрения начали раскрываться, когда он пригласил доктора Зарнака и его слугу в свой крошечный кабинет. Имя Мейтланда было выведено по трафарету на картонной табличке, приклеенной к стеклу двери. Как аспирант-ассистент он имел невысокий статус и мало привилегий, и просторные помещения ему не полагались. Взглянув на массивную фигуру сикха, Мейтланд предположил, что, возможно, клуб преподавателей или даже библиотека могли бы быть более подходящими местами для разговора, но Зарнак настаивал, что уединение — более важно, и Акбар Сингх скромно удалился со сцены, объявив о своем намерении остаться снаружи возле автомобиля.
Похоже, Мейтланд был крайне раздражён обязанностью, возложенной на него начальником, очевидно, потому, что никто другой, имеющий право делегировать это дело, не колебался воспользоваться этим правом. Ему предстояло разыскать какого-то мистера Уинфилда Филлипса, наследника имущества некоего Хирама Стокли, эксцентричного затворника, от которого не было никакой пользы ни одному современнику за исключением знаменитого Гарольда Хэдли Коупленда, самого великого благодетеля Санборнского Института. В какой-то момент Коупленду удалось совершить немыслимое — приобрести у сварливого Стокли две бесценных, старинных книги: «Die Unaussprechlichen Kulten» Ф. В. фон Юнцта и «Текст Р'льеха», с которым, как знал Мейтланд, Зарнак был более чем знаком, а также несколько рукописных страниц из диковинки под названием «Песнопения Юггьи». Никто в институте не мог даже предположить, как Коупленду удалось уговорить старого Хирама отдать эти сокровища, если только, как предполагали некоторые, Хирам не овладел всем тем, чему его научили эти книги.
В конце концов, Коупленд завещал свою собственную обширную коллекцию идолов, рукописей, современных книг, карт, дневников и всего прочего Санборнскому Институту Тихоокеанских Древностей. Как только среди его дневников обнаружилось, что копии фон Юнцта и «Текста Р'льеха» попали к нему из коллекции Стокли, попечители Института, естественно, задались вопросом: что ещё такое же важное для науки могло находиться в библиотеке покойного чудака? Разве нельзя было договориться с наследниками, двумя племянниками старика, Брайаном Уинфилдом и Уинфилдом Филлипсом? Если верить местной газете, они переехали в ветхое поместье ненавистного Хирама Стокли в стиле гасиенды несколько недель назад, чтобы открыто создать гомосексуальную семью, к негодованию белых бедняков из соседнего города Дарнхем-Бич, чьи пуританские угрызения совести, очевидно, не мешали их собственным убогим гомосексуалистам.
Вскоре на смену старому скандалу пришёл новый. Возможно, первоначальная ложь успела устареть, и в народе теперь уже шептались о том, что если раньше молодые люди были неразлучны в тех редких случаях, когда осмеливались выезжать в город, то теперь можно было видеть только Уинфилда Филлипса, чей вид казался зловеще рассеянным, хотя никто, даже сплетники, не мог указать на какие-либо конкретные признаки насилия. Вероятно, какая-то любовная ссора между двумя денди прогнала оскорбленного кузена под покровом ночи, а может быть, он покончил с собой в минуту слезливого отчаяния, как это обычно делали гомосексуалисты (или считалось, что они так поступают).
Джейкоб Мейтланд нашёл эти сообщения наполовину правдоподобными, прочитав где-то о живом интересе Филлипса к декадентам. Он никого не осуждал за личную жизнь, но сплетни о Дарнхем-Бич были для него интересны просто потому, что ему предстояло важное дело — войти в доверительный контакт с Уинфилдом Филлипсом, и Мейтланд опасался на основании этих сообщений, что данный человек может вести себя неразумно. Когда Мейтланд вскоре обнаружил, что Филлипс в течение ряда лет был связан с Мискатоникским Университетом в том же качестве, как и сам Мейтланд с Санборном, он начал опасаться, что его коллега может пожертвовать все свои ценные книги Библиотеке Хоуга в Мискатонике, и таким образом укрепить свои собственные перспективы получения места преподавателя на факультете. Эта возможность казалась Мейтланду тем более вероятной, что он надеялся, приобретя такие редкие книги для коллекции Санборна, продвинуться в своей научной карьере. Ему ничего не оставалось, как подъехать к дому Хирама Стокли и обсудить всё как можно более дружелюбно с самим Уинфилдом Филлипсом.
Поделиться книгой: