Царь Горы, или Тайна Кира Великого

И вдруг словно молния ударила в меня -- и разразился гром.

Мы оба разом захохотали.

И от смеха я ожил весь и порезал-таки шею об острие копья, но не заметил боли. Воин же с испугом отстранил оружие.

Мы с царем смеялись долго. Огни светильников заискрились у меня перед глазами, и все поплыло вокруг.

А потом мы оба перевели дух, и он спокойно, едва ли не по-дружески вопросил меня на арамейском наречии:

-- Что ты здесь делаешь, вижу. Ответь, что должен был сделать. Убить убийц или царя.

Я отвечал правду и наслаждался этим:

-- Царь! Я пришел убить тебя, но сначала -- убить твоих убийц.

Произнося эти слова, я впервые чувствовал в себе неописуемую полноту жизни и необъятную силу.

-- Говоришь правду, вижу,-- кивнул царь персов, не сводя с меня глаз.-- Зачем?

-- Чтбы оставить их позади.

-- Не о том спрашиваю.

-- Такова моя служба, и таков мой заработок.

-- Довольно,-- снова кивнул царь персов.-- Остынь. Остуди свою память. Ночь еще не кончилась. Эта ночь будет долгой.

Он повернулся ко мне спиной и, указав пальцем куда-то в сторону и вниз, скрылся за своими стражниками. Воины сразу сомкнулись плотным строем, надвинулись на меня, схватили сильными руками, и я, не сделав ни одного шага по полу, очутился в стороне и внизу -- в какой-то темной и холодной каморке, вполне пригодной для прояснения памяти.

Помню, что совершенно не чувствовал страха и был очень доволен собой. Там, в подпольной тьме царского дворца, у меня не возникло никаких обид на Скамандра, так хотевшего поскорей сделать Кратона почетным гражданином Милета. Не было никакого желания отомстить ему. Т а м у меня даже не возникло любопытства, зачем понадобился Скамандру этот базарный “фокус с шариками”, исчезающими из руки. Т а м мне хотелось только, чтобы царь Кир задал мне еще какой-нибудь вопрос и я так же правдиво ответил бы ему, не взирая на самую дорогую цену правды.

И царь дал мне такую возможность, за что я и по сей день благодарен ему больше, нежели Скамандру -- за самое почетное гражданство.

Прежде, чем вновь привести к царю пойманного убийцу, его одели в чужую одежду, но тоже арамейской, а не персидской принадлежности. Той, в которой он явился во дворец, видимо опасались, хотя наверняка всю общупали и перетряхнули.

И вновь я проделал короткий путь, не сделав ни единого шага, то есть повиснув в крепких руках царских стражей.

Они перенесли меня в другую комнату, попросторней застенка, но с такими же грубо обтесанными каменными стенами и без окон. Ту комнату освещали простые глинные светильники, заправленные скорее всего пальмовым маслом. Прежде чем меня ткнули носом в пол, я успел заметить три небольших резных стульчика на возвышении, а на стене, позади возвышения -- золотую чеканку в виде орла с небольшой головкой и широко распростертыми крыльями. То был родовой знак Ахеменидов.

Стражи молча поставили убийцу на колени, пригнули ему голову к полу, а один даже придавил его шею ногой.

Вскоре я услышал, как открылась дверь (но не та, через которую внесли меня), послышались мягкие шаги, шуршание одежд, и вот с возвышения раздался властный голос:

-- Поднимите его!

Я очутился на ногах.

-- Отпустите ему руки! -- повелел Кир.

Стражники освободили мои уже онемевшие от крепких захватов предплечья. Замечу, что меня не держали связанным.

Теперь царь персов возвышался передо мной во всем своем блеске -- в шкуре гирканского тигра, грубо подкрашенной в пурпур, в шерстяном хитоне с рукавами до запястий, в анаксаридах из светлой кожи и высоких башмаках с золотыми колечками и тесемками, стягивавшими голенища. На голове Кира поблескивала золотыми кольцами остроконечная тиара, закрывавшая уши.

Теперь Пастырь персов показался мне гораздо крупнее и гораздо старше, чем в час, а вернее в миг нашего первого, чересчур близкого знакомства. В густой, тщательно завитой кольцами бороде резко проглядывала седина. Черты казались правильными, если не считать крупноватого носа. Лицо выглядело прямым, продолговатым и несколько тяжелым. Лоб царя был чист. Я не увидел на его лбу ни тяжелых складок, ни торчащего вверх над переносицей прямого “копья тиранов”. И щеки его совсем не одрябли, как бывает у людей не воздержанных или просто утомленныхжизнью.

Удивили меня его руки, неподвижно лежавшие на небольших подлокотниках,-- крупные, очень широкие кисти и резко выделявшиеся костяшки пальцев, какие бывают у каменотесов или пахарей. Я взглянул также на его стопы и подумал, что они непропорционально малы по сравнению с кистями. Впрочем, потом мне иногда казалось, что в оценке этих подробностей мной владела невольная иллюзия, вызванная освещением.

По правую руку царя сидел высокий, довольно худой человек, тоже в тигровой шкуре, но не крашенной, и тоже в тиаре, но с загнутым вниз концом. То был Гистасп, двоюродный брат Кира, по своей воле отдавший ему власть над Персидой. Он выглядел на пару лет старше царя

А по левую руку от Кира находился змееликий эламит, посаженный Вавилонским царем правитель Элама по имени Гобрий, в те дни -- гость царя персов. Без всякого колебания ему можно было дать и сорок, и восемьдест лет от роду. Роскошь его одеяний, похоже превосходила все богатство самого Кира. Темно-синий парчовый кафтан* эламита, скрывавший ступни, весь переливался узорами из золотых лилий. Пояс сверкал драгоценными камнями. Шапка на нем была круглая, плотно прилегавшая к голове и перетянутая составным обручем из электра*. Само же лицо эламита так и отливало бронзой, а с тонких губ не сходила неподвижная улыбка. Этот человек вызывал у меня смутные подозрения, и Кир, как мне казалось, заметил мою тревогу.

-- Итак, ты -- Анхуз-коновал из Дамаска,-- неторопливо выговаривая каждое слово, будто кладя камень на камень, сказал Кир.

-- Нет,-- покачал я головой,-- или не больше, чем на тридцать дней моей жизни, проведенной в Дамаске.

Кир переглянулся с эламитом. И в то время, как улыбка на губах эламита не дрогнула, на лице Кира промелькнуло самое искреннее, хотя и сдержанное изумление.

-- Однако ты излечил коней,-- также ровно и твердо произнес он.

-- Это верно,-- искренне подтвердил я.-- Но должен сказать, царь, что исцеление твоих прекрасных коней и убийство твоих убийц -- дела одного и того же порядка.

У Кира приподнялись брови, у Гистаспа брови, напротив, опустились. Улыбка Гобюрия стала шире, вернее -- “удлиннилась”, а в его глазах коротко вспыхнул огонек любопытства.

-- Вижу, не наши вопросы, а наше молчание скорее раскроет все твои тайны,-- немного подумав, заметил Кир.

Таков был приказ рассказывать все начистоту. И я рассказал все, скрыв только имя Скамандра, историю школы Болотных Котов и все знания, запрещенные клятвами. Частичная правда тоже может считаться полноценной правдой, если ей не пользоваться только для своей выгоды, как пользуются ложью. Кратон-Милетянин выходил просто наемным убийцей и, несмотря на молодость,-- знатоком стран, обычаев и политики их правителей. До сих пор полагаю, что мой рассказ той ночью получился увклекательным, хотя и не мог бы сравниться с повествованием Одиссея, попавшего на остров эаков*.

Когда я закончил, пальцы Кира несколько раз шевельнулись. Сам он казался невозмутим. Гистасп сидел, нахохлившись, а Гобрий напоминал статую, только складки его одежд чуть волновались и сверкали, как тихая вода в лунную ночь.

-- Итак, ты эллин,-- пробыв некоторое время в молчании, также твердо сказал Кир, будто не понаслышке, а своей царской волей теперь раз и навсегда утверждая мое происхождение.

-- Да, царь! -- с гордостью принял я от него свое истинное происхождение.

-- Не очень-то похож на эллина,-- донесся шелестящий шепот эламита, хотя надо признать, что его арамейский выговор был куда более чистым.

-- Я уже сказал, что моя мать была набатейкой.

-- Древний и славный народ,-- с едва заметной усмешкой сказал Гобрий, глянув искоса на царя персов.

-- Никогда не доводилось видеть чистокровного эллина,-- признался Кир.-- У нас в горах не бывает ваших сборищ,-- добавил он, имея в виду рынки.-- Но часто приходилось слышать, что эллины -- народ, не любящий правду, будто правда -- одежда слишком простая для человека, как шерсть на волке или медведе.-- Он свел брови, подыскивая слово.-- И неказистая. Верно ли это?

-- Чужестранцы всегда преувеличивают недостатки соседей,-- попытался я выгородить своих.-- Но чего не отнимешь у эллинов, так это склонности украшать одни слова другими словами.

-- Однако ты эллин, и Справедливый Митра, Спрямитель Путей, видит моими глазами, что ты говоришь правду,-- с некой непонятной мне торжественностью изрек Кир, словно пропустив мою апологию мимо ушей.

-- Это так,-- подтвердил я и попытался развести руками, открыв царю ладони, но стражи вцепились в мои руки и прижали их к моим бокам.

Царь задумался и потеребил нижние колечки бороды.

-- Что ты скажешь, брат? -- вопросил он Гистаспа, повернувшись к нему вполоборота.

-- То, что этот негодяй открыл не все,-- без всякого священного гнева, а скорее даже устало ответил Гистасп.

-- А ты, мой добрый гость.-- Кир в четверть оборота повернулся к эламиту.-- В тебе мудрость многих веков.

-- Эллины владеют своим рассудком и языком, как ласточки и стрижи своими крыльями,-- осторожно прошелестел эламит.-- Можно сказать, он сумел и скрыть и честно проговориться. Изэ т о г о эллина, думаю, можно извлечь пользу.

Мое мнение об эламите раздвоилось. Я не смог побороть чувство благодарности. И было похоже, что он разгадал мои собственные тревоги и сомнения.

-- Если царь позволит, можно узнать больше,-- добавил он.

-- Здесь повелевай, Гобрий,-- охотно позволил Кир и даже, как почудилось мне, вздохнул с облегчением.

Эламит по-змеиному качнул туловищем в мою сторону.

-- Потерявший голову тебе известен? -- вопросил он.

-- Да,-- был мой ответ.-- Раньше видел и голову, и тело в едином целом.

-- Где?

-- В Милете.

-- Имя знаешь?

-- Нарцисс. Его многие знали в Милете.

-- Что он там делал?

-- Пел.

Ни одно мое слово не было ложью, но клятву молчания я был обязан сдержать.

-- Пел,-- усмехнулся Гобрий.-- Здесь он тоже пел. Продавать в одной лавке птиц и оружие -- большая ошибка. Того, кто покупает мечи, могут раздражать птичьи трели. И вот плачевный итог.

-- Милет,-- задумчиво проговорил Кир.-- Ведь этот город очень, очень далеко.

Мне показалось, что в быстром взгляде эламита на царя персов мелькнуло снисхождение.

-- Как ты думаешь, эллин, это он, певец, смог убить гепарда? -- задал Гобрий странный вопрос .

-- Не знаю.

-- Хороший ответ,-- кивнул он.-- скольких ты убил в саду и во дворце?

-- Одного в саду. Одного на дворце. Двух внутри. Всего четырех,-- доложил я.

-- Сражение было большим,-- обратился Гобрий к царю,-- раз на флангах осталось еще столько же чужих трупов.

Внезапно Кир рассмеялся -- в стенах дворца как будто громыхнул раскат грома.

-- Значит, большее число моих славных воинов осталось в живых,-- произнес он уже без всякой улыбки.-- Вот у нас есть эллин. Пусть он и ответит, какой тут был порядок всех убийств и когда полагалось умереть ему самому -- до и или после этого певца. Эллины верят в могущество судьбы. Пусть он даст свою разгадку.

Эламит подался назад, сверкнув складками своих одеяний.

-- У меня нет разгадки,-- ответил я,-- кроме той, что заговор против тебя, великий царь, гораздо больше, чем могло показаться каждому из тех, кого наняли лишить тебя жизни.

-- Хитроумные эллины,-- вполне уважительно проговорил Кир.-- Как мудрено говорят. Скажи проще: кого ты будешь теперь обвинять в своей дурной судьбе и своей смерти?

Не помню страха. Но помню, что испытывал гордость от того, что царь был готов прислушаться к моим самым сокровенным мыслям и выводам.

Как уж там проще ни старайся, а к логову тигра в полный рост и по прямой линии не подойдешь.

-- Раз одним убийцам велели немедля покончить с другими убийцами,-- начал я,-- значит, за всем этим черным делом стоит человек осторожный и остерегающийся молвы. Но он, замышляя против тебя, царь, сам устроил такую путаницу. Выходит, этот человек имеет слабый характер и довольно тороплив.

-- Молод, а как говорит,-- усмехнулся Кир.-- Вот они, эллины. Наверно, все -- певцы.

-- Винить -- не мое дело,-- подойдя к “последней двери”, сказал я и запнулся.

Подозрение, которого от меня ждали, а вернее -- изреченное имя, показалось мне больше и весомее всей моей судьбы. Произнеся это имя, то есь получив право осудить его владельца, Кратон Милетянин, отрекшийся от своего рода, поднимался на ступеньку ближе к царям.

-- Виной царь распорядится, а ты делай свое дело,-- торопливо проговорил Кир, поморщился и подобрал под себя ноги, словно все стесняли его, словно, окажись мы один на один, он бы вскочил со своего трона и, подбежав к преступнику, сам бы тряхнул его за шиворот.

-- Подозрения простого безродного наемника, не связанного узами крови, долга и подданства, падают на царя Мидии,-- признался я и почувствовал, будто начинаю взлетать над полом и над головами обступивших меня стражников.

Кир медленно и глубоко вздохнул, затем оторвал руки от подлокотников и правой взялся за свой широкий пояс, а левую положил на рукоятку своего меча.

Его брат Гистасп не шелохнулся, как будто заснул с открытыми глазами, а эламский гость снова двинулся всем туловищем, теперь -- в сторону царя.

-- Вот так говорят чужеземцы,-- негромко произнес Кир словно бы с тяжестью на сердце.-- И станут говорить потом.

-- Раз так,-- подал голос эламит,-- то мы можем считать этого эллина на один час правителем всех чужеземцев -- арамеев, бактриан, согдов, лидийцев, египтян и даже эллинов. Можно узнать от него все будущие слухи.

По взгляду Гобрия, обращенному в мою сторону, я понял, что избавил его от неприятной необходимости высказывать Киру свои собственные подозрения.

-- Что известно чужеземцу о царе Мидии Астиаге? -- вдруг очнулся Гистасп, понимая, что его царственному брату самому неуместно задавать такие вопросы.-- да почиет на царе великой Мидии милость богов.

Я сказал, что знал.

-- Известно ли чужеземцу, что Кир сын Камбиса, повелитель Персиды, подвластной царю Мидии, никогда не нарушал перед царем Мидии своего слова и никогда не желал получить престол в Эктабане?

-- Готов в это поверить,-- был мой честный ответ.-- Здесь, в горах легче дышиться. И на вершинах гор обитают боги.

Кир снова вздохнул и отпустил пояс, вернул руку на подлокотник.

-- Известно ли чужеземцу,-- продолжал свои расспросы Гистасп,-- что и царь Мидии Астиаг милостиво принял священную отрасль от своей дочери Манданы, несмотря на многие неблагоприятные предзнаменования?

-- В милосердии царя Астиага нельзя сомневаться.