Нефритовая лошадь Пржевальского

Ксения в смятении вбежала на крыльцо, но в дом не пошла, а стала возле двери, прижавшись к косяку. Лицо ее горело – что делать? Что теперь будет? Она и целоваться-то не умела. Муж, Кирилл, поцеловал ее дважды в жизни: один раз во время венчания, когда священник велел, и второй раз, когда он потерял в своей же хате золотую десятку, а она нашла и отдала ему. Сердце билось сильно, она не могла от дверного косяка оторваться. Не видела, как он прошел в дом, а очнулась, когда услышала голос мужа:

– Ксения, ты что там копаешься?! Иди чай разливать!

– Сейчас! – крикнула она. Но не могла сдвинуться с места. То, что случилось, ужасно. Он-то свободен и волен, а она замужем! Что теперь будет? Но она сама виновата! Зачем хотела нравиться ему? Зачем утром закрыла его в амбаре? Зачем молила Бога, чтоб пришел после охоты? Наряжалась для него… Вот Бог и наказал. «Николай Михайлович не женат. Он свободный человек. А я замужняя женщина, у меня дети… И я ведь сама этого хотела: смотрела на него, заигрывала… Как я теперь встречусь с ним?» – думала она.

В дом вошла с опущенными глазами. Разлила чай и спряталась за самоваром. Кирилл это заметил.

– Что ты сегодня, словно невеста?

– Голова болит: на свадьбе шумно было, к вечеру голова разболелась.

Муж засмеялся.

– Ну, когда со свадьбы голова болит, – это ничего, пройдет. Иди отдохни.

На другой день после завтрака, когда Кирилл вышел, Пржевальский спросил ее:

– Ксения, вы на меня сердитесь? – Лицо у него было виноватое, и она сказала:

– Нет.

Хата Мельниковых стояла на краю деревни, и никто не видел, как он приходил к ней в часы, когда Кирилл работал на мельнице. Кирилл тоже ничего не замечал. Они продолжали вместе ходить на охоту по воскресеньям.

Шел третий год со времени его последнего возвращения с Тибета. Новый дом в Слободе был построен. В нем подолгу гостили друзья, соратники по путешествиям. Любимая няня Ольга Макарьевна также оставалась с ним, он трогательно заботился о старушке, да и она по давней привычке не оставляла попечением своего воспитанника. Место, выбранное для имения, продолжало радовать: глухое, полудикое, со множеством зверей и птиц – почти как в Средней Азии. Но главным, что удерживало его в Слободе и давало смысл жизни, было новое, вошедшее в жизнь так поздно, живое чувство привязанности к женщине. Он удивлялся этому новому в своей жизни. Ксения, «царица», принадлежала ему, он постоянно ощущал ее любовь. В отличие от его чувства, достаточно поверхностного, ее любовь горела ровным и сильным пламенем, она удерживала и согревала. Сознание греховности их отношений иногда мучило обоих, но постепенно оно стало привычным и размытым, почти перестало замечаться.

Так шли дни и месяцы. Однако на третий год Николай Михайлович затосковал. Это была уже привычная для него тоска о путешествии. В недавно отстроенном своем новом доме в Слободе он все чаще смотрел на фигурку нефритовой лошади. Нет, он не забыл ее! Четыре года назад, в Джунгарии, он наконец видел ее воочью! Из путешественников он увидел этого чудесного зверя первым. О дикой лошади рассказывали ему местные жители задолго до встречи. Киргизы даже охотились на нее, и изредка удачно… Во время прошлого путешествия он наконец сам увидел издали маленький табун из восьми небольших, но чрезвычайно быстрых и чутких лошадок… Они почуяли его приближение за версту и, оттопырив хвост, выгнув шею, помчались по пустыне – дикой, необъятной, пронизанной тишиной Джунгарской пустыне с пыльными бурями, стихающими на закате, с бесчисленными яркими звездами ночью.

На этот раз он отправлялся в путешествие к той же Желтой реке. Теперь не к устью, а к истокам.

Глава 12. Ложная находка

Когда Елена Семеновна пришла в дом после тяжелого, суматошного, наполненного бесплодными поисками и обнаружением женского трупа дня, второго такого ужасного после пропажи Коли, дома были все. Юра с Машей, вернувшись и увидев вместо тети Лели Таню, поначалу были удивлены, но потом с ней подружились. Горе, конечно, наложило на них отпечаток, но все ж голову они не совсем потеряли. Таню поблагодарили за помощь, угостили чаем… Когда Леля вернулась, Таня с Сережей уже собирались уходить. Про обнаруженный в Боровиках труп и о том, что вокруг поселка ходит убийца, Шварц рассказывать не стала. Зачем дополнительно пугать несчастных родителей? Завтра и так узнают, плохие вести разносятся быстро.

Спала она в ту ночь мало: думала о Коле. Только теперь, когда первый ужас от события улегся и на его место пришла усталость, она получила возможность логически размышлять о происшедшем. «Если он весь день блуждал по лесу, – рассуждала она, – должен был встретить людей. Все ж место туристическое… Но люди бывают разные, Коля мог попасть в руки негодяя – того самого убийцы, например. Тогда самое важное – искать убийцу Натальи Ивановны. В любом случае это прояснит обстоятельства: если он не знает о Коле, можно будет оставить эту версию и сосредоточиться на другой. Вторая версия такая: мальчик обессилел и где-то прячется – там еще один бункер, говорят, есть…» О встрече с дикими зверями она боялась даже подумать.

Утром, не объясняя подробностей – куда и зачем, – она сказала Маше с Юрой, что уходит надолго. Они переглянулись и не стали ни возражать, ни спрашивать. Вообще отношения между Лелей и Кондрашовыми как-то охладились. Даже кот Буник, раньше вполне лояльный, не ласкался к ней, а, напротив, выворачивал свою лобастую голову из-под ее руки, если пыталась погладить.

Елена Семеновна решила не сдаваться и не падать духом. Она потеряла, она и найдет. Выйдя из дома, бодро зашагала в сторону Боровиков. В школьные годы отличница Леля Шварц каждое лето отдыхала в пионерском лагере и была бессменным председателем отряда при игре в «Зарницу». Ребят учили ориентироваться на местности, а Леля была прекрасной ученицей. Так что она не терялась в лесу. Хотя вчера ехали с Потаповым на машине, дорогу она запомнила.

Солнце встало еще невысоко, однако уже припекало. Утренний лес был пока прохладен, пахло хвоей, подвядшей травой. Она прошла мимо колодца. Боровики остались слева… Значит, бункер где-то здесь. Вот оно, дерево, окруженное насыпью у корня, неровная дырка сверху… Вход в этот бункер найдется, если дерево обойти. Шварц так и сделала. Вход в бункер заграждала натянутая между деревьями веревка с табличкой «Вход запрещен». Это уже полицейские, значит, повесили – оградили место нахождения трупа. Ну что ж, ей туда и не надо, Коли там нет, вчера уже убедились. Она идет осматривать второй бункер, тот, что за деревней, – который не осмотрели вчера.

Елена Семеновна хотела было обогнуть деревню, но остановилась подумать. Кузьмич вчера говорил, что бункер с той стороны деревни, за полянкой, но точного места не указал… «Найду ли? – подумала она. – Эти бункеры такие незаметные!» И решила зайти в деревню – может, Кузьмич проводит. Или, во всяком случае, объяснит получше, как найти.

Вышла к деревне и увидела странное, печальное зрелище. Вчера Леля пришла сюда слишком возбужденной, ведь они с Потаповым только что нашли труп. Поэтому впечатления были смазанными. Теперь же вид обширного пожарища с двумя красивыми домами с краю показался удручающе печальным… И ведь один из двух домов опустел… Будут ли в нем жить родственники Натальи Ивановны? Похоже, на всю деревню остались только Кузьмич с женой.

Путь Елены Семеновны шел мимо дома, где вчера она выступала как понятая при обыске. Возле калитки опять стояла полицейская машина. Приехали, убийство расследуют. «Все равно ведь не найдут убийцу… Лучше б пропажей ребенка занялись!» – сердито подумала Шварц. Она была сосредоточена на поисках Коли, и убийство ее не очень интересовало. У Дондуковых калитка распахнута. Веселым шумным комком кинулся ей под ноги Дунай, он уже считал ее хорошей знакомой. Елена Семеновна ласково погладила пса: как все-таки собака украшает жизнь! А она опять с собой угощения не взяла. Забывчивая какая стала – это стресс повлиял…

Возле розового куста под окном возился Кузьмич. Он эту розу окапывал и привязывал одновременно. Поздоровались уже привычно, старик не удивился ее приходу.

– Это недалеко, рядом тут, – говорил он, опираясь о калитку. – А вы что, вчера так и не дошли? Я думал, вы уж посмотрели, а то б сам проверил. Да вряд ли ребенок там, конечно, но все ж подойти надо – какая-никакая, а надежда.

– Да… – согласилась Елена Семеновна. – Посмотреть надо. – И добавила: – Как жалко деревню! Дома здесь такие красивые. Ваш особенно, но и… – она запнулась (как сказать – убитой?). – Натальи Ивановны тоже очень красивый.

– Жалко, – согласился Кузьмич. – Пять домов сгорели! Я думаю, что поджог это – уж больно поздно, среди ночи уже, загорелось. Кто ж это ночью будет по чужой деревне гулять и нечаянно спичку бросит? Хоть наши дома отстояли, слава богу. Здесь ведь и Пржевальский бывал! Именно что в наших домах! Мой дом управляющий его для себя построил, здесь и жил. А рядом, Ивановны дом, – мельника и столяра на всю округу известного. С мельником этим Пржевальский на охоту часто ходил, дома у него бывал. К управляющему тоже заходил, по делам. Вот и выходит, что наши дома знаменитые!

А к бункеру, что второй, дорога легкая. Выйдете за тот лесок и в сторону Старых Дворов по дорожке песчаной идите. А как к деревне будете уже подходить, березу большую увидите, возле нее и сверните. По тропе пройдете, там и бункер под сосной!

Путь оказался и впрямь легкоузнаваемым. Вскоре стала видна в отдалении деревня Старые Дворы – домов пять-шесть, сбившихся в кучу. А вот и береза, про которую Кузьмич говорил. Она пошла влево от дерева по тропке и вскоре увидела замшелую сосну, к которой лепился какой-то вроде большой, высокий муравейник. При ближайшем рассмотрении «муравейник» оказался забетонированным. В него вел проем прямо возле древесного ствола.

Возле входа Шварц остановилась, чтобы снять с плеч рюкзак – там у нее имелся фонарик.

Вспомнив, как это делал вчера Потапов, едва шагнув в проем, она остановилась осмотреться. Осветила фонариком один угол, потом другой… И вздрогнула от страшного дежавю: в углу лежало человеческое тело! Опять труп?! Она застыла, захотелось закрыть лицо руками, однако Леля была сильной, она преодолела себя и продолжала светить. Потом сделала маленький шаг к телу. И вдруг оно зашевелилось, стало подниматься на локте… Это был некто худенький, непонятны были его очертания под тряпьем… Ребенок?

– Коля! – закричала тетя Леля и, забыв страх, кинулась в освещенный угол. И в ужасе отшатнулась, увидев седые космы, висящие вдоль лица.

– Ты хто? Ты чевой-то меня будишь?

Непонятное существо, худая маленькая ведьма поднималась с пола. Под ней было навалено какое-то тряпье, но, приглядевшись, Шварц поняла, что это большие лопухи. Видимо, эта страшная женщина набросала их на пол и, устроившись на них, заснула…

– Ты чевой-то в лицо светишь? Опусти фонарь! Мне на тебя смотреть неудобно!

Елена Семеновна автоматически сдвинула фонарь вниз. Стал виден земляной пол, засыпанный увядшими лопухами.

Женщина между тем поднялась на ноги.

– А я тут прилегла отдохнуть, тут не жарко… Я не бомжиха! У меня изба своя есть в Старых Дворах! Но тут прохладней. Здесь иногда люблю отдохнуть. Валя я! Меня здесь всякий знает! Валя-в-лопухах!

Она подняла одну руку, помахивая ею над головой, как в русском танце, а другой уперлась себе в талию и запела:

А я Валя – с фестиваля, И одета в лопухах…

Сделав пару кокетливо-танцевальных движений рукой возле головы, она неожиданно прервала танец и спросила строго:

– А ты чего пришла?

Елена Семеновна уже овладела собой и ответила почти спокойно:

– Я мальчика ищу. Слышали, может быть, пропал мальчик в поселке?..

– А-а-а, – женщина обрадовалась. – Мальчика того медведь задрал! Медведь-обжора! Или жора? Обжора-жора медведь! Медвежора, медвежора! – она даже приплясывать начала, сонность исчезла. – Иди домой! Не ищи больше!

Елена Семеновна Шварц в тяжелых ситуациях умела мобилизовываться. Внутри она задохнулась от ужаса, однако внешне его не проявила и на ужасные слова Вали отреагировала двойным захватом Нельсона. Да-да, Леля Шварц и в борцовских приемах кое-что понимала: пятый ее муж занимался спортивной борьбой и за недолгий срок их брака все же сумел ее чему-то научить.

– Какой медведь? Говори, что знаешь… – прошипела она, низко наклоняя всклокоченную голову Вали под своей подмышкой.

Оказавшись в захвате, Валя испуганно захныкала.

– Пусти… ты чего? Я – Валя. У меня и справка есть… Меня нельзя обижать. Не знаю никакого мальчика! А медведь здесь ходит – любого спроси, ходит тут в округе медведь… Шумит по ночам, спать мешает. Про мальчика я просто так сказала. Я лопухи собираю, никого не трогаю, отпусти меня…

От бункера Елена Семеновна шла понуро. Узнать толком ничего не удалось. Но оставалось у нее чувство, что что-то такое все же видела эта женщина. А это значит, что Коля где-то здесь, вблизи: вряд ли Валя ходит далеко от своей деревни.

Глава 13. Средь шумного бала, случайно…

В путешествии он получил то, что хотел, – хороший заряд адреналина. Два года, проведенные у истоков Желтой реки, были уже привычно жаркими, холодными, буйными. Кроме научных занятий (он, как всегда, уделял много внимания флоре и фауне местности), кроме пионерских географических открытий и связанных с ними обычных трудностей путешествия, пришлось и с тангутскими бандами повоевать, и китайских «упорно сопровождающих» прогнать, и владетельного князя Дзун-Засана, не желающего продать верблюдов и дать проводника, на колени поставить. Много всякого было. Как всегда, он тащил за собой через пустыню и горные перевалы огромный, в несколько сотен пудов, караван с собранными в пути коллекциями – по неведомой глуши, среди разнообразных опасностей, иногда без проводника.

Вернулись осенью 1886 года. Пржевальский возвращался с особенным чувством: перед отъездом, два года назад, он узнал, что у него будет ребенок. Ксения сообщила об этом незадолго до начала экспедиции, сильно смущаясь, сказала «у меня» – не уверена была, что он обрадуется. А он растерялся, конечно, но и обрадовался. Ребенок – это же хорошо. Хотя непонятен был статус ребенка. Непонятно, как Кирилл воспримет: как своего? А вдруг он родится слишком похожим на Николая Михайловича? Как бы это на Ксении не отразилось, как-то она там, бедная? Пржевальскому не совсем был понятен муж Ксении: вроде не догадывается, а там кто его знает. Успокаивало, что Кирилл очень спокойный и добрый – вряд ли он Ксению обидит. И все же… Узнать было не у кого, он друзей в эту связь не посвящал.

По возвращении поехать в Смоленск и Слободу, однако, долго не получалось. Прием в Петербурге был на этот раз особенно пышным. Ему присвоили звание генерала, положили огромную пенсию – тысяча восемьсот рублей. Не отставали и иностранцы. Шведское географическое общество назначило ему высшую награду – медаль «Вега». Почти все европейские государства избрали его почетным членом своих географических обществ. Открытый им хребет Загадочный был переименован в хребет Пржевальского. Матушка бы обрадовалась… Каждый раз он с болью вспоминал об этой утрате.

В Петербурге было много приемов в честь него: приветствия, собрания и даже балы. У него уже много знакомых появилось в Петербурге, и не только из Географического общества или из среды ученых или военных. К этому времени его слава распространилась широко. Он был одним из самых знаменитых людей в стране. Многие мечтали познакомиться с ним, наиболее смелые останавливали даже на улице. На одном из балов он познакомился с Тимофеем Ивановичем Петровским, соседом своим по имению. Вот так бывает – в Слободе-то близкие соседи и не встречались ни разу, а встретились на балу, который устраивал в честь знаменитого путешественника один из петербургских вельмож.

Тимофей Иванович жил в Петербурге уже третью неделю. Он был вдовец и приехал сюда с младшей дочерью в гости к старшей, более десяти лет назад выданной замуж в Петербург. Вскоре после отъезда Надежды умерла ее мать, жена Тимофея Ивановича. Младшая, Мария, осталась при отце.

Петровский в первые годы только радовался, что не одинок: он был уверен, что женихи для Маши найдутся из соседей: дочь была хороша собой, умна, получила приличное образование, к тому же отличалась музыкальностью, обладала прекрасным голосом. Петровские были помещиками средней руки – приданое за Машей он давал не слишком большое, но и не маленькое. Позже, однако, ему пришлось беспокоиться за судьбу Марии. Молодые люди охотно ездили к старику Петровскому, пытались ухаживать за его дочерью, однако достойных кавалеров в Слободе не находилось. Мария Тимофеевна никому не отдавала предпочтения и говорила, что посвятит жизнь отцу. Сейчас ее возраст приближался к тридцати, то есть был критическим. Почти все сроки, отведенные девушке из дворян на поиски жениха, уже прошли. Проведенная в столице зима должна была приблизить дочь к замужеству – так полагал Тимофей Иванович. Машу он в свои раздумья и планы не посвящал, но, разумеется, она намерения отца и замужней сестры понимала. Кажется, она и сама уже начала задумываться о своей судьбе.

Пржевальский, в честь которого и было устроено торжество, чувствовал себя на балу не в своей тарелке. В нынешнем году ему пошел сорок седьмой год, и он впервые начал ощущать старость. Точнее, это было только ее предчувствие. Он был по-прежнему красив, ловок и силен. Начал, правда, слегка полнеть, но это было пока не слишком заметно для посторонних.

Старости он очень боялся. Он любил дикую привольную жизнь, ему были необходимы сильные ощущения, опасности, новизна. Путешествия давали ему все это, но требовали сил и молодости.

Придя на бал, он, конечно, был сразу же окружен излишним вниманием. Пришлось немного помучиться. Через какое-то время, однако, ему удалось найти более или менее приемлемое место и занятие. Спас Пыльцов. Родственник и друг находился в Петербурге, был в качестве соратника Пржевальского по одному из путешествий приглашен на бал. Он сумел увести генерала от слишком назойливых почитателей и, что еще хуже, почитательниц в небольшую гостиную, где играли в карты.

В карты Николай Михайлович играл очень хорошо, даже слишком, и именно поэтому давно не вступал в игру. Когда-то в молодости он добыл необходимую для первого путешествия сумму, весьма крупную, именно карточной игрой. И тогда же запретил себе играть в дальнейшем. Дело в том, что генерал с детства обладал феноменальной памятью. Он блестяще запоминал то, что видел. Эта особенность немало помогала ему в научных занятиях, но и в карточной игре тоже. Он помнил все ходы. Поэтому считал себя не вправе играть – ведь карточные противники не обладали такой памятью. Сейчас, однако, он легко согласился с предложением сесть за карточный стол – это был единственный способ обрести хотя бы относительное спокойствие на балу.

Играли вшестером. Четверо игроков были Пржевальскому знакомы, пятого, высокого худого старика, Пыльцов тотчас представил:

– Тимофей Иванович Петровский, помещик. И, между прочим, наш сосед, тоже из Поречского уезда. Да что там – рядом со Слободой его имение!

Петровский был искренен, когда говорил, что рад наконец познакомиться с таким замечательным соседом. «Мечтал, мечтал познакомиться, не смел от ученых занятий отвлекать! Имения наши почти рядом – а встретились в Петербурге!»

Пржевальский в ответ произнес, что, мол, тоже слышал о нем, собирался съездить, представиться. Может, слышал, а может, и нет, он не помнил, визитов соседям он вообще не делал, но сказать что-то приятное надо было.

Потом пошла игра, роббер за роббером. Николай Михайлович старался играть как можно хуже, не запоминать ходы, чтобы не сильно выделяться. Это ему почти удавалось. Когда пригласили на ужин, генерал и Петровский пошли вместе: Пржевальскому, в общем, понравился этот спокойный и остроумный старик, к тому же оказавшийся соседом. Жаль только, что он не был охотником – это быстро выяснилось, поскольку Пржевальский, конечно же, разговор об охоте завел.

В зале к Тимофею Ивановичу подошел мужчина с двумя молодыми дамами.

– Познакомьтесь, Николай Михайлович, это мой зять, Николай Демьянович Варенников, статский советник, служит по почтовому ведомству. И две моих дочери – Надежда и Мария. Наденька в Петербурге проживает с мужем, а младшая, Мария, со мной, в Слободе.

Дочери соседа были обе хорошенькие, но не похожие одна на другую: Надежда была ярче и, пожалуй, симпатичнее – высокая и слегка полноватая, русоволосая и, кажется, улыбчивая, в платье нежно-изумрудного цвета; Мария – среднего роста и, скорее, худая, с каштановыми гладко зачесанными и поднятыми вверх волосами, светло-карими глазами и серьезным выражением лица, в платье из палевого цвета ткани. Кого-то ему младшая напомнила… но вспоминать не стал. Совершенно не в его вкусе, однако интересная девушка.

Каждый из вновь представленных, конечно, сказал ему несколько приятных слов. Все они много слышали о нем и, зная о близком соседстве, конечно, давно мечтали встретиться. Пржевальский отвечал учтиво, ему семейство Петровских понравилось: старик умен и, кажется, добр, во время виста они хорошо общались, дочери милы и ненавязчивы, без претенциозного женского кокетства – он этого не любил. Договорились продолжить знакомство в Слободе.

Глава 14. Коля и страшный дядька

Коля сидел на ящике в самом дальнем углу пещеры. Здесь было посуше, два ящика он вчера сам притащил из другого угла. В пещере было опять не так темно – все ж днем свет через щелки чуть-чуть пробивается. Ночью Коля спал на двух стоящих рядом ящиках, он на них почти помещался, хотя тело неудобно затекло, да и холодно было. Хорошо, что тетя Леля заставила его курточку взять… А страшный пьяный дядька так и лежал в центре пещеры, прямо на земле. Коля старался не бояться его – что он может сделать? Он как был в бессознательном состоянии, когда их сюда привезли, так и теперь лежит. Может, он не пьяный, а мертвый? Сейчас опять потеплело: на улице-то жарко теперь. А ночью на земле дядька замерз бы, если б был живой. Коля старался не думать о нем.

Как хорошо было вчера утром, когда он еще не заблудился. И зачем он пошел за тетей Лелей искать эту землянику?

Он тогда обиделся на Сережу – показалось, что тот, увлеченный рыбной ловлей, ведет себя высокомерно по отношению к нему. Отвечает ему свысока, как если б он был маленький, вроде Петьки… Но разве можно маленького Петю равнять с Колей! Коле уже семь лет, он в этом году пойдет в школу. Считай, уже школьник – его записали уже. Вполне мог этот десятилетний Сергей разговаривать с ним на равных: как школьник со школьником. И обидевшись на Сергея, он пошел за тетей Лелей – искать эту поляну, куда ее Сережина мама, тетя Таня, повела. Шел-шел – ни поляны, ни тети Лели с тетей Таней не видать. Куда ж он зашел-то? Коля понял, что заблудился, и шел теперь только по тропинкам – здесь место туристическое, тропинки куда-нибудь непременно приведут. Да и тетя Леля, наверно, уже обнаружила его пропажу и ищет! Коля старался не бояться. Тут поселок рядом. Надо идти.

Он шел и шел. Тропинки иногда исчезали, потом опять какие-то появлялись – он шел по ним. Иногда попадались указатели для туристов, указывали на Чистик. «Чистик далеко, – решил Коля, – а Сапшо наше в обратной стороне. Пойду лучше к Сапшо, там поселок и деревни вокруг». Но почему-то указатели не помогали, никакую деревню он не встретил. Он плакал совсем немножко, было жарко, тек пот, и лицо его стало грязное, ноги в сандаликах тоже покрылись пылью. Какой-то ручеек вилял среди деревьев, Коля в нем умылся, ноги тоже сполоснул – пошлепал немного по ручейку босыми ногами и пошел дальше…

Коля перестал вспоминать, потому что дальше стало все непонятно и очень страшно. Он находился здесь уже вторые сутки. Днем было теплее, но очень хотелось есть. Вчера Коля завтракал еще дома, но когда скитался по лесу, только какие-то ягоды ел, что случайно нашел, и щавель. Он обошел утром, когда немного видно было, всю пещеру, но еды не обнаружил. Только пустые ящики. А сейчас опять уже вечер, снова темно стало и холодно.

Страшный дядька застонал. Да, с той стороны, с середины пещеры, раздался стон. Значит, он жив? Коля этого дядьки боялся, но, с другой стороны, одному тоже было очень страшно.

– Дядя… – дрожащим голосом позвал Коля. – Дядя, вы живы? Вы пьяный? Что у вас болит?

Стон повторился. Кажется, дядька заворочался.

– Кто здесь есть? – спросил он. – Это тюрьма? – И длинно выругался. Коля знал, что это ругательство, но плохое, так нельзя говорить. Так только алкоголики ругаются – папа Коле объяснил.

– Дядя, – неуверенно заговорил Коля, проигнорировав ругательство. – Это пещера на острове, это не тюрьма. А я – Коля. Мы тут вдвоем с вами. Мне семь лет.

– Пацан? А чего мы здесь? Мать твоя где? Или ты беспризорный? – слышно было, как дядька заворочался. – Чего мы сюда попали? Ах ты (он опять выругался)! Голова болит – сволочь эта сильно приложил!

Дядька завозился, слышно было, как он отползал, возился…

– Телефон он, конечно, спер, фонарика нет, зажигалки нет… Ага, спички! – слышал Коля его бормотание. Потом чиркнула спичка.

– Ну вот, не отсырели… – послышался его удовлетворенный голос. Дядька держал спичку в поднятой на уровень головы руке. Теперь огонек слабо освещал его лицо.

Коля его рассматривал. Старый, но не очень – немного старше папы…

– Погоди, пацанчик, сейчас фитилек сделаю – спички беречь надо. – Он наклонился и зажег какую-то тряпочку – носок снял, что ли? Стало видно лучше. Голова у дядьки была в потеках засохшей крови.

Он посветил на Колю.

– Э, да ты домашний пацан… Как же ты вляпался? Коля, говоришь? А меня зовут дядя Жора. Погоди, надо первым делом свет оборудовать.

Вскоре в пещере горела лучина. Дядя Жора обошел с ней пещеру, дверь осмотрел… Ругался опять сильно. На того, кто закрыл.

– Погоди, Коля, – сказал он опять. – Надо нам отсюда выбираться. Не дожидаться ж его?! Жрать тем более нечего, и замерз ты у меня… – Он стянул с себя свитер и бросил его Коле: – На, накинь… Скоро выйдем.

Разговаривая, он подошел к двери и стал ее оглядывать, светя лучиной.

– Инструмент бы… но ничего, не дрейфь, я и так открою!

Он продолжал внимательно изучать дверь, оглядывая ее при свете лучины, ощупывая и нажимая в разных местах. Коля сидел тихо. Свитер пах чужим дядькой, но Коля им укутался, стало теплее, мальчик постепенно согревался. Очень хотелось есть, но он терпел, не плакал. Вдруг снаружи послышались шаги, к двери кто-то подходил. Дядя Жора, мгновенно загасив лучину, отскочил в глубь пещеры.

Глава 15. Дочь Марфа

Пржевальский бодро шагал по подтаявшему снежку, по снежной слякоти. Да, не сегодня завтра ручьи потекут. Скоро и на уток охота начнется. Генерал лишь вчера приехал в родную Слободу. Больше всех ему обрадовалась, конечно, няня. Болью отозвалось в сердце, как сдала Макарьевна. Да, няня Ольга теперь ему самый близкий человек в имении. Старенькая уже совсем… Он и сам немного сдал за последнее время. Совсем скоро ему стукнет сорок семь. О старости он думал с ужасом. Неужели ему будет тяжело передвигаться, он не сможет охотиться, путешествовать? Это невозможно…

Сейчас он шел в Боровики. Шел легко, с нетерпением. Там его ждало новое. Какое оно? Родился ли его ребенок? Мальчик или девочка? Прошло уже более двух лет… Это ведь перед уходом в экспедицию Ксения сказала ему, что ждет ребенка.

Он был взволнован предстоящей встречей. Что там, в доме у Мельниковых? Он должен поддержать ее с ребенком, а как? Раздумывая об этом еще в Петербурге, он решил, что будет действовать по обстоятельствам. Если Ксении с ребенком грозит беда, он заберет их, устроит по-другому. Как именно, он боялся думать.