Николай Гумилев. Полное собрание сочинений в десяти томах. Том третий. Стихотворения. Поэмы (1914–1918)
Стихотворения. Поэмы 1914–1918
1
Мое прекрасное убежище — Мир звуков, линий и цветов, Куда не входит ветер режущий Из недостроенных миров. Цветок сорву ли — буйным пением Наполнил душу он, дразня, Чаруя светлым откровением, Что жизнь кипит и вне меня. Но так же дорог мне искусственный Взлелеянный мечтою цвет. Он мозг дурманит жаждой чувственной Того, чего на свете нет. Иду в пространстве и во времени, И вслед за мной мой сын идет Среди трудящегося племени Ветров, и пламеней, и вод. И я приму — о да, не дрогну я! — Как поцелуй иль как цветок, С таким же удивленьем огненным Последний гибельный толчок. 2. Акростих восьмерка
Федор Федорович, я Вам Фейных сказок не создам: Фею ресторанный гам Испугает — слово дам. Да и лучше рюмок звон, Лучше Браун, что внесен, Есть он, всё иное вон, Разве не декан мой он?! 3. Мик
Африканская поэмаI Сквозь голубую темноту Неслышно от куста к кусту Переползая словно змей, Среди трясин, среди камней Свирепых воинов отряд Идет — по десятеро в ряд. Мех леопарда на плечах, Меч на боку, ружье в руках — То абиссинцы; вся страна Их негусу[1] покорена, И только племя Гурабе[2] Своей противится судьбе, Сто жалких деревянных пик — И рассердился Менелик[3]. Взошла луна, деревня спит, Сам Дух Лесов ее хранит. За всем следит он в тишине, Верхом на огненном слоне: Чтоб Аурарис[4]-носорог Напасть на спящего не мог, Чтоб бегемота Гумаре Не окружили на заре И чтобы Азо-крокодил От озера не отходил; То благосклонен, то суров, За хвост он треплет рыжих львов. Но, видно, и ему невмочь Спасти деревню в эту ночь! Как стая бешеных волков, Враги пустились... Страшный рев Раздался, и в ответ ему Крик ужаса прорезал тьму. Отважно племя Гурабе, Давно приучено к борьбе, Но бой ночной — как бег в мешке, Копье не держится в руке, Они захвачены врасплох, И слаб их деревянный бог. Но вот нежданная заря Взошла над хижиной царя. Он сам, вспугнув ночную сонь, Зажег губительный огонь И вышел, страшный и нагой, Маша дубиной боевой. Раздуты ноздри, взор горит, И в грудь, широкую как щит, Он ударяет кулаком... Кто выйдет в бой с таким врагом? Смутились абиссинцы — но Вдруг выступил Ато-Гано[5], Начальник их. Он был старик, В собраньях вежлив, в битве дик, На все опасные дела Глядевший взорами орла. Он крикнул: «Э, да ты не трус! Все прочь — я за него возьмусь». Дубину поднял негр; старик Увертливый к земле приник, Пустил копье, успел скакнуть Всей тяжестью ему на грудь, И, оглушенный, сделал враг Всего один неловкий шаг, Упал, и грудь его рассек С усмешкой старый человек. Шептались воины потом, Что под сверкающим ножом Как будто огненный язык Вдруг из груди его возник И скрылся в небе словно пух. То улетал могучий дух, Чтоб стать бродячею звездой, Огнем болотным в тьме сырой Или поблескивать едва В глазах пантеры или льва. Но был разгневан Дух Лесов Огнем и шумом голосов И крови запахом — он встал, Подумал и загрохотал: «Эй, носороги, эй, слоны, И все, что злобны и сильны, От пастбища и от пруда Спешите, буйные, сюда, Ого-го-го, ого-го-го! Да не щадите никого». И словно ожил темный лес Ордой страшилищ и чудес; Неслись из дальней стороны Освирепелые слоны, Открыв травой набитый рот, Скакал, как лошадь, бегемот, И зверь, чудовищный на взгляд, С кошачьей мордой, а рогат — За ними. Я мечту таю, Что я его еще убью И, к удивлению друзей, Врагам на зависть, принесу В зоологический музей Его пустынную красу. «Ну, ну, — сказал Ато-Гано, — Здесь и пропасть немудрено, Берите пленных — и домой!» И войско бросилось гурьбой. У трупа мертвого вождя Гано споткнулся, уходя, На мальчугана лет семи, Забытого его людьми. «Ты кто?» — старик его спросил, Но тот за палец укусил Гано. «Ну, верно, сын царя», — Подумал воин, говоря: «Тебя с собою я возьму, Ты будешь жить в моем дому». И лишь потом узнал старик, Что пленный мальчик звался Мик. II В Адис-Абебе[6] праздник был, Гано подарок получил, И, возвратясь из царских зал, Он Мику весело сказал: «Сняв голову, по волосам Не плачут. Вот теперь твой дом; Служи и вспоминай, что сам Авто-Георгис[7] был рабом». Прошло три года. Служит Мик, Хоть он и слаб, и невелик. То подметает задний двор, То чинит прорванный шатер, А поздно вечером к костру Идет готовить инджиру[8] И, получая свой кусок, Спешит в укромный уголок, А то ведь сглазят на беду Его любимую еду. Порою от насмешек слуг Он убегал на ближний луг, Где жил, привязан на аркан, Большой косматый павиан. В глухих горах Ато-Гано Его поймал не так давно И ради прихоти привез В Адис-Абебу, город роз. Он никого не подпускал, Зубами щелкал и рычал, И слуги думали, что вот Он ослабеет и умрет. Но злейшая его беда Собаки были; те всегда Сбегались лаять перед ним, И, дикой яростью томим, Он поднимался на дыбы, Рыл землю и кусал столбы. Лишь Мик, вооружась кнутом, Собачий прекращал содом. Он приносил ему плоды И в тыкве срезанной воды, Покуда пленник не привык, Что перед ним проходит Мик. И наконец они сошлись: Порой, глаза уставя вниз, Обнявшись и рука в руке, На обезьяньем языке Они делились меж собой Мечтами о стране иной, Где обезьяньи города, Где не дерутся никогда, Где каждый счастлив, каждый сыт, Играет вволю, вволю спит. И клялся старый павиан Седою гривою своей, Что есть цари у всех зверей И только нет у обезьян. Царь львов — лев белый и слепой, Венчан короной золотой, Живет в пустыне Сомали, Далёко на краю земли. Слоновий царь — он видит сны И, просыпаясь, говорит, Как поступать должны слоны, Какая гибель им грозит. Царица зебр — волшебней сна, Скача, поспорит с ветерком, Давно помолвлена она Со страусовым королем. Но по пустыням говорят, Есть зверь сильней и выше всех, Как кровь рога его горят, И лоснится кошачий мех. Он мог бы первым быть царем, Но он не думает о том, И если кто его встречал, Тот быстро чах и умирал. Заслушиваясь друга, Мик От службы у людей отвык, И слуги видели, что он Вдруг стал ленив и несмышлен. Узнав о том, Ато-Гано Его послал толочь пшено, А этот труд — для женщин труд, Мужчины все его бегут. Была довольна дворня вся, Наказанного понося, И даже девочки, смеясь, В него бросали сор и грязь. Уже был темен небосклон, Когда работу кончил он, И, от досады сам не свой, Не подкрепившись инджирой, Всю ночь у друга своего Провел с нахмуренным лицом И плакал на груди его Мохнатой, пахнущей козлом. Когда же месяц за утес Спустился, дивно просияв, И ветер утренний донес К ним благовонье диких трав, И павиан, и человек Вдвоем замыслили побег. III Давно французский консул звал Любимца негуса, Гано, Почтить большой посольский зал, Испробовать его вино, И наконец собрался тот С трудом, как будто шел в поход. Был мул белей, чем полотно, Был в красной мантии Гано, Прощенный Мик бежал за ним С ружьем бельгийским дорогим, И крики звонкие неслись: «Прочь все с дороги! Сторонись!» Гано у консула сидит, Приветно смотрит, важно льстит, И консул, чтоб дивился он, Пред ним заводит граммофон, Игрушечный аэроплан Порхает с кресла на диван, И электрический звонок Звонит, не тронутый никем. Гано спокойно тянет грог, Любезно восхищаясь всем, И громко шепчет: «Ой ю гут![9] Ой френджи[10], всё они поймут». А в это время Мик, в саду Держащий мула за узду, Не налюбуется никак Ни на диковинных собак, Ни на сидящих у дверей Крылатых каменных зверей. Как вдруг он видит, что идет Какой-то мальчик из ворот, И обруч, словно колесо, Он катит для игры в серсо. И сам он бел, и бел наряд, Он весел, словно стрекоза, И светлым пламенем горят Большие смелые глаза. Пред Миком белый мальчик стал, Прищурился и засвистал: «Ты кто?» — «Я абиссинский раб». — «Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб». — «Отец мой консул». — «Мой вождем Был». — «Где же он?» — «Убит врагом». — «Меня зовут Луи». — «А я Был прозван Миком». — «Мы друзья». И Мик, разнежась, рассказал Про павиана своего, Что с ним давно б он убежал И не настигли бы его, Когда б он только мог стянуть Кремень, еды какой-нибудь, Топор иль просто крепкий нож; Без них в пустыне пропадешь. А там охотой можно жить, Никто его не будет бить, Иль стать царем у обезьян, Как обещался павиан. Луи промолвил: «Хорошо, Дитя, что я тебя нашел! Мне скоро минет десять лет, И не был я еще царем. Я захвачу мой пистолет, И мы отправимся втроем. Смотри: за этою горой Дождитесь в третью ночь меня; Не пропадете вы со мной Ни без еды, ни без огня». Он важно сдвинул брови; вдруг Пронесся золотистый жук, И мальчик бросился за ним, А Мик остался недвижим. Он был смущен и удивлен, Он думал: «Это, верно, сон», — В то время как лукавый мул Жасмин и розы с клумб тянул. Доволен, пьян, скача домой, Гано болтал с самим собой: «Ой френджи! Как они ловки На выдумки и пустяки! Запрятать в ящик крикуна, Чтоб говорил он там со дна, Им любо! Но зато в бою, Я ставлю голову свою, Не победит никто из них Нас, бедных, глупых и слепых. Не обезьяны мы, и нам Не нужен разный детский хлам». А Мик, в мечтаньях о Луи, Шаги не рассчитав свои, Чуть не сорвался с высоты В переплетенные кусты. Угрюмо слушал павиан О мальчике из дальних стран, Что хочет, свой покинув дом, Стать обезьяньим королем. Звериным сердцем чуял он, Что в этом мире есть закон, Которым каждому дано Изведать что-нибудь одно: Тем — жизнь средь городских забав, Тем — запахи пустынных трав. Но долго спорить он не стал. Вздохнул, под мышкой почесал И пробурчал, хлебнув воды: «Смотри, чтоб не было беды!» IV Луна склонялась, но чуть-чуть, Когда они пустились в путь Через канавы и бурьян, Луи, и Мик, и павиан. Луи смеялся и шутил, Мешок с мукою Мик тащил, А павиан среди камней Давил тарантулов и змей. Они бежали до утра, А на день спрятались в кустах, И хороша была нора В благоухающих цветах. Они боялись — их найдут. Кругом сновал веселый люд: Рабы, сановники, купцы, С большими лютнями певцы, Послы из дальней стороны И в пестрых тряпках колдуны. Поклонник дьявола порой С опущенною головой Спешил в нагорный Анкобер[11], Где в самой темной из пещер Живет священная змея, Земного матерь бытия. Однажды утром, запоздав, Они не спрятались средь трав, И встретил маленький отряд Огромный и рябой солдат. Он Мика за руку схватил, Ременным поясом скрутил. «Мне улыбается судьба, Поймал я бе<г>лого раба! — Кричал. — И деньги, и еду За это всюду я найду». Заплакал Мик, а павиан Рычал, запрятавшись в бурьян. Но, страшно побледнев, Луи Вдруг поднял кулаки свои И прыгнул бешено вперед: «Пусти, болван, пусти, урод! Я — белый, из моей земли Придут большие корабли И с ними тысячи солдат... Пусти иль будешь сам не рад!» — «Ну, ну, — ответил, струсив, плут, — Идите с Богом, что уж тут». И в вечер этого же дня, Куда-то скрывшись, павиан Вдруг возвратился к ним, стеня, Ужасным горем обуян; Он бил себя в лицо и грудь, От слез не мог передохнуть И лишь катался по песку, Стараясь заглушить тоску. Увидя это, добрый Мик Упал и тоже поднял крик Такой, что маленький шакал Его за милю услыхал. И порешил, пускаясь в путь: «Наверно, умер кто-нибудь». Луи, не зная их беды, К ручью нагнулся поскорей И, шляпой зачерпнув воды, Плеснул на воющих друзей, И павиан, прервав содом, Утершись, тихо затянул: «За этою горой есть дом, И в нем живет мой сын в плену. Я видел, как он грыз орех, В сторонке сидя ото всех. Его я шепотом позвал, Меня узнал он, завизжал, И разлучил нас злой старик, С лопатой выскочив на крик. Его немыслимо украсть, Там псы могучи и хитры, И думать нечего напасть, Там ружья, копья, топоры». Луи воскликнул: «Ну, смотри! Верну я сына твоего, Но только выберешь в цари У вас меня ты одного». Он принял самый важный вид, Пошел на двор и говорит: «Я покупаю обезьян. У вас есть крошка павиан, Продайте!» — «Я не продаю», — Старик в ответ. «А я даю Вам десять талеров[12]». — «Ой! Ой! Да столько стоит бык большой. Бери». И вот Луи понес Виновника столь горьких слез. Над сыном радостный отец Скакал, как мячик; наконец Рванул его за хвост, любя. «Что, очень мучили тебя?» — «Я никаких не видел мук; Хозяин мой — мой первый друг! Я ем медовые блины, Катаю обруч и пляшу, Мне сшили красные штаны, Я их по праздникам ношу». И рявкнул старый павиан: «Ну, если это не обман, Тебе здесь нечего торчать! Вернись к хозяину опять. Стремись науки все пройти: Трубить, считать до десяти... Когда ж умнее станешь всех, Тогда и убежать не грех!» V Луны уж не было, и высь Как низкий потолок была Но звезды крупные зажглись, И стала вдруг она светла, Переливалась... А внизу Стеклянный воздух ждал грозу. И слышат путники вдали Удары бубна, гул земли. И видят путники: растет Во мгле сомнительный восход. Пятьсот огромных негров в ряд Горящие стволы влачат. Другие пляшут и поют, Трубят в рога и в бубны бьют. А на носилках из парчи Царевна смотрит и молчит. То дочка Мохамед-Али[13], Купца из Йеменской земли, Которого нельзя не знать, Так важен он, богат и стар, Наряды едет покупать Из Дире-Дауа[14] в Харрар[15]. В арабских сказках принца нет, Калифа, чтобы ей сказать: «Моя жемчужина, мой свет, Позвольте мне вам жизнь отдать!» В арабских сказках гурий нет, Чтоб с этой девушкой сравнять. Она увидела Луи И руки подняла свои. Прозрачен, тонок и высок, Запел, как флейта, голосок: «О милый мальчик, как ты бел, Как стан твой прям, как взор твой смел! Пойдем со мной. В моих садах Есть много желтых черепах, И попугаев голубых, И яблок, соком налитых. Мы будем целый день-деньской Играть, кормить послушных серн И бегать взапуски с тобой Вокруг фонтанов и цистерн. Идем». Но, мрачный словно ночь, Луи внимал ей, побледнев, И не старался превозмочь Свое презрение и гнев: «Мне — слушать сказки, быть пажом, Когда я буду королем, Когда бесчисленный народ Меня им властвовать зовет? Но если б и решился я, С тобою стало б скучно мне: Ты не стреляешь из ружья, Боишься ездить на коне». Печальный, долгий, кроткий взор Царевна подняла в упор На гордого Луи и вдруг, Вдруг прыснула... И все вокруг Захохотали. Словно гром Раздался в воздухе ночном: Ведь хохотали все пятьсот Огромных негров, восемьсот Рабов, и тридцать поваров, И девятнадцать конюхов. Но подала царевна знак, Все выстроились кое-как И снова двинулись вперед, Держась от смеха за живот. Когда же скрылся караван, Тоскуя, Мик заговорил: «Не надо мне волшебных стран, Когда б рабом ее я был. Она, поклясться я готов, — Дочь Духа доброго Лесов, Живет в немыслимом саду, В дворце, похожем на звезду. И никогда, и никогда Мне, Мику, не войти туда». Луи воскликнул: «Ну, не трусь, Войдешь, как я на ней женюсь». VI Еще три дня, и их глазам Предстал, как первобытный храм, Скалистый и крутой отвес, Поросший редкою сосной, Вершиной вставший до небес, Упершийся в дремучий лес Своею каменной пятой. То был совсем особый мир: Чернели сотни круглых дыр, Соединяясь меж собой Одною узкою тропой; И как балконы, здесь и там Площадки с глиной по краям Висели, и из всех бойниц Торчали сотни страшных лиц. Я, и ложась навеки в гроб, Осмелился бы утверждать, Что это был ни дать ни взять Американский небоскреб. В восторге крикнул павиан, Что это город обезьян. По каменистому хребту Они взошли на высоту; Мик тихо хныкал, он устал, Луи же голову ломал, Как пред собой он соберет На сходку ветреный народ. Но павиан решил вопрос: Обезьяненка он принес И начал хвост ему щипать, А тот — визжать и верещать; Таков обычай был, и вмиг Все стадо собралось на крик. И начал старый павиан: «О племя вольных обезьян, Из плена к вам вернулся я, Со мной пришли мои друзья, Освободители мои, Чтоб тот, кого мы изберем, Стал обезьяньим королем... Давайте изберем Луи». Он, кончив, важно замолчал, Луи привстал, и Мик привстал, Кругом разлился страшный рев, Гул многих сотен голосов: «Мы своего хотим царем!» «Нет, лучше Мика изберем!» — «Луи!» — «Нет, Мика!» — «Нет, Луи!» Все, зубы белые свои Оскалив, злятся... Наконец Решил какой-то молодец: «Луи с ружьем, он — чародей... К тому ж он белый и смешней». Луи тотчас же повели На холмик высохшей земли, Надев на голову ему Из трав сплетенную чалму И в руки дав слоновый клык, Знак отличительный владык. И, мир преображая в сад Алеющий и золотой, Горел и искрился закат За белокурой головой. Как ангел мил, как демон горд, Луи стоял один средь морд Клыкастых и мохнатых рук, К нему протянутых вокруг. Для счастья полного его Недоставало одного: Чтобы сестра, отец и мать Его могли здесь увидать, Хоть силою волшебных чар, И в «Вокруг света» обо всем Поведал мальчикам потом Его любимый Буссенар. VII Луи суровым был царем. Он не заботился о том, Что есть, где пить, как лучше спать, А всё сбирался воевать; Хотел идти, собрав отряд, Отнять у злобной львицы львят Иль крокодила из реки Загнать в густые тростники, Но ни за что его народ Не соглашался на поход, И огорченный властелин Бродил, печален и один. Спускался он на дно пещер, Где сумрак ядовит и сер И где увидеть вы могли б В воде озер безглазых рыб. Он поднимался на утес, Собой венчавший весь откос, И там следил, как облака Ваяет Божия рука. Но лишь тогда бывал он рад, Когда смотрел на водопад, Столбами пены ледяной Дробящийся над крутизной. К нему тропа, где вечно мгла, В колючих зарослях вела, И мальчик знал, что неспроста Там тишина и темнота И даже птицы не поют, Чтоб оживить глухой приют. Там раз в столетие трава, Шурша, вскрывается, как дверь. С рогами серны, с мордой льва Приходит пить какой-то зверь. Кто знает, где он был сто лет И почему так стонет он И заметает лапой след, Хоть только ночь со всех сторон Да, только ночь, черна как смол И страх, и буйная вода, И в стонах раненого боль, Не гаснущая никогда... Но всё наскучило Луи — Откос, шумящие струи, Забавы резвых обезьян И даже Мик и павиан. Сдружился он теперь с одной Гиеной старой и хромой, Что кралась по ночам на скат, Чтоб воровать обезьянят. Глазами хитрыми змеи Она смотрела на Луи И заводила каждый раз Лукавый, льстивый свой рассказ: Он, верно, слышал, что внизу, В большом тропическом лесу, Живут пантеры? Вот к кому Спуститься надо бы ему! Они могучи и смелы, Бросаются быстрей стрелы, И так красив их пестрый мех, Что им простится всякий грех. Напрасно друга Мик молил, Глухим предчувствием томим, Чтоб он навек остался с ним И никуда не уходил. Луи, решителен и быстр, Сказал: «Ты только мой министр! Тебе я власть передаю, И скипетр, и чалму мою, И мой просторный царский дом, А сам я буду королем Не этих нищенских пещер, А леопардов и пантер». Ушел, и огорчился стан Всегда веселых обезьян. Они влезали на карниз, Внимательно смотрели вниз. Оттуда доносился рев Им незнакомых голосов, И горько плакали они, Минувшие припомнив дни И грустно думая о том, Что сталось с гневным их царем. VIII Едва под утро Мик уснул. Во сне он слышал страшный гул, Он видел мертвого отца, И лился пот с его лица. Проснулся... Старый павиан Собрал храбрейших обезьян. Они спускаться стали вниз, Держась за ветви, за карниз, Переплетя свои хвосты, Над бездной строили мосты, Пока пред ними дикий лес Не встал, а город не исчез И не мелькнули средь стволов Клыки и хоботы слонов. Долина им была видна, Деревьями окружена, И посреди большой утес, Что мхом и травами оброс. На нем один лежал Луи И раны зажимал свои. Вперив в пространство мутный взор, Чуть поднимал он свой топор, А восемь яростных пантер Пред ним кружились; из пещер Еще спешили... Отражал Всю ночь их мальчик и устал. Как град камней, в траву полян Сорвалась стая обезьян, И силою живой волны Пантеры были сметены И отступили... С плачем Мик К груди товарища приник. Луи в бреду ему шептал, Что он царем и здесь бы стал, Когда б не гири на ногах, Не красный свет в его глазах И не томящий, долгий звон... И незаметно умер он. Тогда, хромая, из кустов Гиена выбежала; рев Раздался, яростен и груб: «Он мой! Скорей отдайте труп!» Смутилась стая обезьян, Но прыгнул старый павиан С утеса на гиену вниз И горло мерзкой перегрыз. Где пальмы веером своим Кивают облакам седым, Где бархатный ковер лугов Горит, весь алый от цветов, И где журчит, звенит родник, Зарыл Луи печальный Мик. Там ласточки с огнем в глазах Щебечут, милые, в ветвях; Они явились издали, Из франкской, может быть, земли, И щебетали свой привет Перед готическим окном, Где увидал впервые свет Луи в жилище родовом. И над могилой друга Мик Запел: «Луи, ты был велик, Была сильна твоя рука, Белее зубы молока! Зачем, зачем, зачем в бою Не принял помощь ты мою, Зачем, зачем, когда ты пал, Ты павиана не позвал? Уж лучше б пуля иль копье Дыханье вырвало твое! Не помиришься ты с врагом... Всё это кажется мне сном!» Завыл печальный павиан, Завыла стая обезьян, И вот на шум их голосов, Горя как месяц в вышине, Явился мощный Дух Лесов Верхом на огненном слоне, Остановился и взглянул, И грозно крикнул Мику: «Ну?» Когда ж узнал он обо всем, Широким пальмовым листом Он вытер слезы на глазах... «Я перед Миком в должниках: В ту ночь, как племя Гурабе Изнемогало в злой борьбе, Болтая с месяцем как раз, Я не пришел к нему, не спас. О чем бы ни мечтал ты, Мик, Проси — всё даст тебе старик». И поднял руки Мик свои И медленно проговорил: «Мне видеть хочется Луи Таким, каким он в жизни был». — «Он умер». — «Пусть и я умру». — «Но он в аду». — «Пойду и в ад! Я брошусь в каждую дыру, Когда в ней мучится мой брат». — «Ну, если так — не спорю я! Вдоль по течению ручья Иди три дня, потом семь дней Через пустыню черных змей. Там у чугунной двери в ад, С кошачьей мордой, но рогат, Есть зверь, и к брату твоему Дорога ведома ему. Но тем, кто раз туда попал, Помочь не в силах даже я. Смотри ж!» Но Мик уже бежал Вдоль по течению ручья. IX В отвесной каменной стене, Страшна, огромна и черна, Виднелась дверь из чугуна На неприступной вышине. Усталый, исхудалый Мик Пред нею головой поник И стонет: «Больше нет пути, Не знаю я, куда идти, Хоть сам могучий Дух Лесов — Хранитель мой и мой покров». Тут медленно открылась дверь, И медленно явился зверь С кошачьей мордой, а рогат. И Мик потупил в страхе взгляд, Но в дверь вступил. Они пошли По коридору, где в пыли Валялись тысячи костей Рыб, птиц, животных и людей. Как та страшна была тропа! Там бормотали черепа, Бычачьи двигались рога, Ища незримого врага, И гнулись пальцы мертвецов, Стараясь что-нибудь поймать... Но вот прошли широкий ров, И легче сделалось дышать. Там им открылся мир иной, Равнина с лесом и горой, Необозримая страна, Жилище душ, которых нет. Над ней струила слабый свет Великолепная луна; Не та, которую ты сам Так часто видишь по ночам, А мать ее, ясна, горда, Доисторических времен, Что умерла еще тогда, Как мир наш не был сотворен. Там тени пальм и сикомор Росли по склонам черных гор, Где тени мертвых пастухов Пасли издохнувших коров. Там тень охотника порой Ждала, склоняясь над норой, Где сонно грызли тень корней Сообщества бобров-теней. Но было тихо всё вокруг, Ни вздох, ни лепет струй, ни стук Не нарушал молчанья. Зверь Промолвил Мику: «Ну, теперь Ищи!» А сам устало лег, Уткнувшись мордою в песок. За каждый куст, за каждый пень, Хотя тот куст и пень — лишь тень, В пещеру, в озеро, в родник, Идя, заглядывает Мик. За тенью дикого волчца Он своего узнал отца, Сидевшего, как в старину, На грязной, бурой шкуре гну. Мик, плача, руки протянул, Но тот вздохнул и не взглянул, Как будто только ветерок Слегка его коснулся щек. Как мертвецы не видны нам, Так мы не видны мертвецам. Но нет нигде, нигде Луи. Мик руки заломил свои, Как вдруг он бросился бежать Туда, где зверь улегся спать. «Скорей вставай! — кричит ему. — И отвечай мне, почему Здесь только черные живут, А белых я не видел тут?» Зверь поднял страшные глаза: «Зачем ты раньше не сказал! Все белые — как колдуны, Все при рожденье крещены, Чтоб после смерти их Христос К себе на небеса вознес. Наверх направь шаги свои И жаворонка излови. Он чист, ему неведом грех, И он летает выше всех. Вот три зерна (их странен вид, Они росли в мозгу моем), Когда их съест, заговорит Он человечьим языком». Как было радостно опять Пустыню Мику увидать. Услышать ветер и родник, И попугаев резкий крик! Он сделал из волос силок И жаворонка подстерег, И выпустил его, одно Сначала дав ему зерно. Опять, влюбленный в Божий свет, Свободный жаворонок ввысь Помчался, и ему вослед Надежды Мика понеслись. Когда же птица с высоты Упала камнем, чуть дыша, «Ну что? Скажи, что видел ты?» — Мик теребил его, спеша. «Я видел красных райских птиц, Они прекраснее зарниц, В закатных тучах гнезда вьют И звезды мелкие клюют. Они клялись мне, что твой друг Попал в седьмой небесный круг, Перед которым звездный сад Черней, чем самый черный ад». Мик дал ему еще зерно, Целуя и прося одно, И взвился жаворонок вновь, Хоть в нем и холодела кровь. Он только через день упал И больше часа не дышал, Но наконец проговорил: «Средь отдаленнейших светил, За гранью Божьего огня Я встретил ангела, что пел Про человеческий удел, Алмазным панцирем звеня: “Пусть ни о чем не плачет Мик: Луи высоко, он в раю, Там Михаил Архистратиг Его зачислил в рать свою”». Его целуя горячо, Мик попросил: «Крылатый друг, Молю, вот съешь зерно еще И полети в надзвездный круг». И жаворонок третий раз Поднялся и пропал из глаз. Три дня ждал жаворонка Мик И к ожиданию привык, Когда свалился на песок Холодный пуховой комок. Такое видеть торжество Там жаворонку довелось, Что сердце слабое его От радости разорвалось. X Дуглас, охотник на слонов, Сердился: ужин не готов, Любимый мул его издох, И новый проводник был плох. Он взял ружье и вышел в лес, На пальму высохшую влез И ждал. Он знал, что здесь пойдет На водопой лесной народ, А у него мечта одна — Убить огромного слона, Особенно когда клыки И тяжелы, и велики. Вот засветился Южный Крест, И тишина легла окрест, Как будто старый Дух Лесов Замедлил бег ночных часов. И вот явились: дикобраз, За ним уродливые гну, Вслед козы — и решил Дуглас: «Я после застрелю одну». Но, рыжей гривою тряся, Высоко голову неся, Примчался с тяжким скоком лев, И все бежали, оробев, И даже буйвол отступил, Сердито фыркнув, в мокрый ил. Царь долго пил, потом зевнул И вдруг вскочил и заревел; В лесу раздался смутный гул, Как будто ветер прошумел; И пересекся небосклон Коричневою полосой, — То, поднимая хобот, слон- Вожак вел стадо за собой. Ему согнувшийся Дуглас Навел винтовку между глаз; Так не один гигант лесной Сражен был пулей разрывной. Он был готов спустить курок, Когда почувствовал толчок И промахнулся. Это Мик К нему среди ветвей проник: «А, негодяй! — вскричал Дуглас. — Знай, ты раскаешься сейчас!» И тот ответил: «Гета[16], ну! Не надо делать зла слону. Идет под старость каждый слон Всё на один и тот же склон, Где травы, данные слонам, Вкусней, и родники свежей, И умирает мирно там Среди прадедовских костей. Коль ты согласен, я готов Твоим слугою быть, а мне Известно кладбище слонов, В галасской скрытое стране». — «Пусть Бог хранит тебя за то! — Вскричал Дуглас, забывши злость. — Идем! и в Глазго, и в Бордо Слоновья требуется кость». Вплоть до утра работал Мик, Хвосты и гривы мулам стриг И чистил новое свое Шестизарядное ружье. Прошло три месяца, и вот В Адис-Абебу Мик ведет Из диких, неизвестных стран С слоновой костью караван. Дуглас мечтает: «Богачу Я всё на месте продаю И милльонером укачу К себе, в Шотландию мою!» Сто тридцать ящиков вина, Сто тридцать ярдов полотна Подносит негусу Дуглас И так кончает свой рассказ: «Я караван мулиный свой Оставил Мику. Он богат. В Адис-Абебе зашумят, Что это нагадрас[17] большой. Его в верховный свой совет Прими и совещайся с ним. Он защитит тебя от бед Умом и мужеством своим». Орлиный светлый взгляд один На Мика бросил властелин И, улыбнувшись, сделал знак, Обозначавший: будет так. В Адис-Абебе не найти Глупца, который бы не знал, Что Мик на царственном пути Прекрасней солнца воссиял. С ним, благосклонен и велик, Советуется Менелик, Он всех отважней на войне, Всех уважаемей в стране. В Адис-Абебе нет теперь Несчастного иль пришлеца, Пред кем бы не открылась дверь Большого Микова дворца. Там вечно для радушных встреч, Пиров до самого утра, Готовится прохладный тэдж[18] И золотая инджира. И во дворце его живет, Встречая ласку и почет, С ним помирившийся давно Слепой старик, Ато-Гано. 4. Юдифь
Какой мудрейшею из мудрых пифий Поведан будет нам нелицемерный Рассказ об иудеянке Юдифи, О вавилонянине Олоферне? Ведь много дней томилась Иудея, Опалена горячими ветрами, Ни спорить, ни покорствовать не смея, Пред красными, как зарево, шатрами. Сатрап был мощен и прекрасен телом, Был голос у него, как гул сраженья, И всё же девушкой не овладело Томительное головокруженье. Но, верно, в час блаженный и проклятый, Когда, как омут, приняло их ложе, Поднялся ассирийский бык крылатый, Так странно с ангелом любви несхожий. Иль, может быть, в дыму кадильниц рея И вскрикивая в грохоте тимпана, Из мрака будущего Саломея Кичилась головой Йоканаана. 5. Почтовый чиновник
Ушла... Завяли ветки Сирени голубой, И даже чижик в клетке Заплакал надо мной. Что пользы, глупый чижик, Что пользы нам грустить, Она теперь в Париже, В Берлине, может быть. Страшнее страшных пугал Красивым честный путь, И нам в наш тихий угол Беглянки не вернуть. От Знаменья псаломщик, В цилиндре на боку, Большой, костлявый, тощий, Зайдет попить чайку. На днях его подруга Ушла в веселый дом, И мы теперь друг друга, Наверное, поймем. Мы ничего не знаем, Ни как, ни почему, Весь мир необитаем, Неясен он уму. А песню вырвет мука, Так старая она: «Разлука ты, разлука, Чужая сторона!» 6. Ольге Людвиговне Кардовской
Мне на Ваших картинах ярких Так таинственно слышна Царскосельских столетних парков Убаюкивающая тишина. Разве можно желать чужого, Разве можно жить не своим... Но и краски ведь то же слово, И узоры линий — ритм. 1 марта 1914 г., Анна Ахматова, Царское Село 7
Долго молили о танце мы вас, но молили напрасно, Вы улыбнулись рассеянно и отказали бесстрастно. Любит высокое небо и древние звезды поэт, Часто он пишет баллады, но редко ходит в балет. Грустно пошел я домой, чтоб смотреть в глаза тишине, Ритмы движений небывших звенели и пели во мне. Только так сладко знакомая вдруг расцвела тишина, Словно приблизилась тайно иль стала солнцем луна; Ангельской арфы струна порвалась, и мне слышится звук; Вижу два белые стебля высоко закинутых рук, Губы ночные, подобные бархатным красным цветам... Значит, танцуете все-таки вы, отказавшая там! В синей тунике из неба ночного затянутый стан Вдруг разрывает стремительно залитый светом туман, Быстро змеистые молнии легкая чертит нога. — Видит, наверно, такие виденья блаженный Дега, Если за горькое счастье и сладкую муку свою Принят он в сине-хрустальном высоком Господнем раю. ...Утром проснулся, и утро вставало в тот день лучезарно, Был ли я счастлив? Но сердце томилось тоской благодарной. 16 марта 1914 г. 8
Пролетела стрела Голубого Эрота, И любовь умерла, И настала дремота. В сердце легкая дрожь Золотого похмелья, Золотого, как рожь, Как ее ожерелье. Снова лес и поля Мне открылись, как в детстве, И запутался я В этом милом наследстве. Легкий шорох шагов, И на белой тропинке Грузных майских жуков Изумрудные спинки. Но в душе у меня Затаилась тревога, Вот прольется, звеня, Зов военного рога. Зорко смотрит Эрот, Он не бросил колчана... И пылающий рот Багровеет, как рана. 9. Вечер
Как этот ветер грузен, не крылат! С надтреснутою дыней схож закат, И хочется подталкивать слегка Катящиеся вяло облака. В такие медленные вечера Коней карьером гонят кучера, Сильней веслом рвут воду рыбаки, Ожесточенней рубят лесники Огромные кудрявые дубы... А те, кому доверены судьбы Вселенского движения и в ком Всех ритмов бывших и небывших дом, Слагают окрыленные стихи, Расковывая косный сон стихий. 10. На острове
Над этим островом какие выси, Какой туман! И Апокалипсис здесь был написан И умер Пан! А есть другие: с пальмами, с лугами, Где весел жнец И где позванивают бубенцами Стада овец. И скрипку, дивно выгнутую, в руки, Едва дыша, Я взял и слушал, как бежала в звуки Ее душа. Ах это только чары, что судьбою Я побежден, Что ночью звездный дождь над головою И звон и стон. Я вольный, снова верящий удачам, Я тот, я в том, Целую девушку с лицом горячим И с жадным ртом. Прерывных слов, объятий перемены Томят и жгут, А милые нас обступили стены И стерегут. Как содрогается она — в улыбке Какой вопрос! Увы, иль это только стоны скрипки Под взором звезд. 11. Сон
Застонал я от сна дурного И проснулся, тяжко скорбя: Снилось мне — ты любишь другого И что он обидел тебя. Я бежал от моей постели, Как убийца от плахи своей, И смотрел, как тускло блестели Фонари глазами зверей. Ах, наверно таким бездомным Не блуждал ни один человек В эту ночь по улицам темным, Как по руслам высохших рек. Вот, стою перед дверью твоею, Не дано мне иного пути, Хоть и знаю, что не посмею Никогда в эту дверь войти. Он обидел тебя, я знаю, Хоть и было это лишь сном, Но я все-таки умираю Пред твоим закрытым окном. 12. Новорожденному
С. Л<озинскому>
Вот голос, томительно звонок — Зовет меня голос войны, — Но я рад, что еще ребенок Глотнул воздушной волны. Он будет ходить по дорогам И будет читать стихи, И он искупит перед Богом Многие наши грехи. Когда от народов — титанов, Сразившихся, — дрогнула твердь, И в грохоте барабанов, И в трубном рычанье — смерть, — Лишь он сохраняет семя Грядущей мирной весны, Ему обещает время Осуществленные сны. Он будет любимцем Бога, Он поймет свое торжество, Он должен! Мы бились много И страдали мы за него. 13. Китайская девушка
Голубая беседка Посредине реки, Как плетеная клетка, Где живут мотыльки. И из этой беседки Я смотрю на зарю, Как качаются ветки, Иногда я смотрю; Как качаются ветки, Как скользят челноки, Огибая беседки Посредине реки. У меня же в темнице Куст фарфоровых роз, Металлической птицы Блещет золотом хвост. И, не веря в приманки, Я пишу на шелку Безмятежные танки Про любовь и тоску. Мой жених всё влюбленней; Пусть он лыс и устал, Он недавно в Кантоне Все экзамены сдал. 14. Наступление
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня, Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки, Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий, Это медь ударяет в медь, Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или воды гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага. 15. Война
М. М. Чичагову
Как собака на цепи тяжелой, Тявкает за лесом пулемет, И жужжат шрапнели, словно пчелы, Собирая ярко-красный мед. А «ура» вдали — как будто пенье Трудный день окончивших жнецов. Скажешь: это — мирное селенье В самый благостный из вечеров. И воистину светло и свято Дело величавое войны, Серафимы, ясны и крылаты, За плечами воинов видны. Тружеников, медленно идущих На полях, омоченных в крови, Подвиг сеющих и славу жнущих, Ныне, Господи, благослови. Как у тех, что гнутся над сохою, Как у тех, что молят и скорбят, Их сердца горят перед Тобою, Восковыми свечками горят. Но тому, о Господи, и силы И победы царский час даруй, Кто поверженному скажет: «Милый, Вот, прими мой братский поцелуй!» 16. Смерть
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя Господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там Начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь, на земле, не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом. 17
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зеленые, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьем тирольского стрелка. Но прелесть ясная живет в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды Как облако плясала предо мной». А ночью в небе, древнем и высоком, Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далеком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне. 18. Солнце духа
Как могли мы прежде жить в покое И не ждать ни радостей, ни бед, Не мечтать об огнезарном бое, О рокочущей трубе побед. Как могли мы... но еще не поздно, Солнце духа наклонилось к нам, Солнце духа благостно и грозно Разлилось по нашим небесам. Расцветает дух, как роза мая, Как огонь, он разрывает тьму, Тело, ничего не понимая, Слепо повинуется ему. В дикой прелести степных раздолий, В тихом таинстве лесной глуши Ничего нет трудного для воли И мучительного для души. Чувствую, что скоро осень будет, Солнечные кончатся труды И от древа духа снимут люди Золотые, зрелые плоды. 19
Она не однажды всплывала В грязи городского канала, Где светят, длинны и тонки, Фонарные огоньки. Ее видали и в роще Висящей на иве тощей, На иве, еще Дездемоной Оплаканной и прощенной. В каком-нибудь старом доме На липкой красной соломе Ее находили люди С насквозь простреленной грудью. Но от этих ли превращений Из-за рук, на которых кровь (Бедной жизни бедных смущений), Мы разлюбим ее, Любовь? 20
Я помню, я помню, носились тучи По небу желтому, как новая медь, И ты мне сказала: «Да, было бы лучше, Было бы лучше мне умереть». «Неправда, — сказал я, — и этот ветер, И всё что было, рассеется сном, Помолимся Богу, чтоб прожить этот вечер. А завтра наутро мы всё поймем». И ты повторяла: «Боже, Боже!» Шептала: «Скорее... одна лишь ночь...» И вдруг задохнулась: «Нет, Он не может, Нет, Он не может уже помочь!» 21. Больной
В моем бреду одна меня томит Каких-то острых линий бесконечность, И непрерывно колокол звонит, Как бой часов отзванивал бы вечность. Мне кажется, что после смерти так С мучительной надеждой воскресенья Глаза вперяются в окрестный мрак, Ища давно знакомые виденья. Но в океане первозданной мглы Нет голосов и нет травы зеленой, А только кубы, ромбы, да углы, Да злые нескончаемые звоны. О, хоть бы сон настиг меня скорей! Уйти бы, как на праздник примиренья, На желтые пески седых морей Считать большие бурые каменья. 22. Восьмистишие
Ни шороха полночных далей, Ни песен, что певала мать, — Мы никогда не понимали Того, что стоило понять. И, символ горнего величья, Как некий благостный завет, Высокое косноязычье Тебе даруется, поэт. 23. Счастье
1 Больные верят в розы майские, И нежны сказки нищеты. Заснув в тюрьме, виденья райские Наверняка увидишь ты. Но нет тревожней и заброшенней — Печали посреди шелков, И я принцессе на горошине Всю кровь мою отдать готов. 2 «Хочешь, горбун, поменяться Своею судьбой с моей, Хочешь шутить и смеяться, Быть вольной птицей морей?» Он подозрительным взглядом Смерил меня всего: «Уходи, не стой со мной рядом, Не хочу от тебя ничего!» 3 У муки столько струн на лютне, У счастья нету ни одной, Взлетевший в небо бесприютней, Чем опустившийся на дно. И Заклинающий проказу, Сказавший деве — «талифа!..» — ...Ему дороже нищий Лазарь Великолепного волхва. 4 Ведь я не грешник, о Боже, Не святотатец, не вор, И я верю, верю, за что же Тебя не видит мой взор? Ах, я не живу в пустыне, Я молод, весел, пою, И Ты, я знаю, отринешь Бедную душу мою! 5 В мой самый лучший, светлый день, В тот день Христова Воскресенья, Мне вдруг примнилось искупленье, Какого я искал везде. Мне вдруг почудилось, что, нем, Изранен, наг, лежу я в чаще, И стал я плакать надо всем Слезами радости кипящей. 24. Средневековье
Прошел патруль, стуча мечами, Дурной монах прокрался к милой, Над островерхими домами Неведомое опочило. Но мы спокойны, мы поспорим Со стражами Господня гнева, И пахнет звездами и морем Твой плащ широкий, Женевьева. Ты помнишь ли, как перед нами Встал храм, чернеющий во мраке, Над сумрачными алтарями Горели огненные знаки. Торжественный, гранитокрылый, Он охранял наш город сонный, В нем пели молоты и пилы, В ночи работали масоны. Слова их скупы и случайны, Но взоры ясны и упрямы, Им древние открыты тайны, Как строить каменные храмы. Поцеловав порог узорный, Свершив коленопреклоненье, Мы попросили так покорно Тебе и мне благословенья. Великий Мастер с нивелиром Стоял средь грохота и гула И прошептал: «Идите с миром, Мы побеждаем Вельзевула». Пока они живут на свете, Творят закон святого сева, Мы смело можем быть как дети, Любить друг друга, Женевьева. 25. Сестре милосердия
Нет, не думайте, дорогая, О сплетеньи мышц, и костей, О святой работе, о долге... Это сказки для детей. Под попреки санитаров И томительный бой часов Сам собой поправится воин, Если дух его здоров. И вы верьте в здоровье духа, В молньеносный его полет, Он от Вильны до самой Вены Неуклонно нас доведет. О подругах в серьгах и кольцах, Обольстительных вдвойне От духов и притираний, Вспоминаем мы на войне. И мечтаем мы о подругах, Что проходят сквозь нашу тьму С пляской, музыкой и пеньем Золотой дорогой муз. Говорили об англичанке, Песней славшей мужчин на бой И поцеловавшей воина Пред восторженной толпой. Эта девушка с открытой сцены, Нарумянена, одета в шелк, Лучше всех сестер милосердия Поняла свой юный долг. И мечтаю я, чтоб сказали О России, стране равнин: — Вот страна прекраснейших женщин И отважнейших мужчин. 26. Ответ сестры милосердия
«...Омочу бебрян рукав в Каяле реце, утру князю кровавые его раны на жестоцем теле». Плач Ярославны Я не верю, не верю, милый, В то, что вы обещали мне. Это значит — вы не видали До сих пор меня во сне. И не знаете, что от боли Потемнели мои глаза. Не понять вам на бранном поле, Как бывает горька слеза. Нас рождали для муки крестной, Как для светлого счастья вас, Каждый день, что для вас воскресный, То день страдания для нас. Солнечное утро битвы, Зов трубы военной — вам, Но покинутые могилы Навещать годами нам. Так позвольте теми руками, Что любили вы целовать, Перевязывать ваши раны, Воспаленный лоб освежать. То же делает и ветер, То же делает и вода, И не скажет им: «Не надо» — Одинокий раненый тогда. А когда с победой славной Вы вернетесь из чуждых сторон То бебрян рукав Ярославны Будет реять среди знамен. 27. Дождь
Сквозь дождем забрызганные стекла Мир мне кажется рябым; Я гляжу: ничто в нем не поблекло И не сделалось чужим. Только зелень стала чуть зловещей, Словно пролит купорос, Но зато рисуется в ней резче Круглый куст кровавых роз. Капли в лужах плещутся размерней И бормочут свой псалом, Как монашенки в часы вечерни Торопливым голоском. Слава, слава небу в тучах черных! То — река весною, где Вместо рыб стволы деревьев горных В мутной мечутся воде. В гиблых омутах волшебных мельниц Ржанье бешеных коней, И душе, несчастнейшей из пленниц, Так и легче и вольней. 28
Я не прожил, я протомился Половину жизни земной, И, Господь, вот Ты мне явился Невозможной такой мечтой. Вижу свет на горе Фаворе И безумно тоскую я, Что взлюбил и сушу и море, Весь дремучий сон бытия; Что моя молодая сила Не смирилась перед Твоей, Что так больно сердце томила Красота Твоих дочерей. Но любовь разве цветик алый, Чтобы ей лишь мгновенье жить, Но любовь разве пламень малый, Что ее легко погасить? С этой тихой и грустной думой Как-нибудь я жизнь дотяну, А о будущей Ты подумай, Я и так погубил одну. 29
Словно ветер страны счастливой, Носятся жалобы влюбленных, Как колосья созревшей нивы, Клонятся головы непреклонных. Запевает араб в пустыне — «Душу мне вырвали из тела». Стонет грек над пучиной синей — «Чайкою в сердце ты мне влетела». Красота ли им не покорна! Теплит гречанка в ночь лампадки, А подруга араба зерна Благовонные жжет в палатке. Зов один от края до края, Шире, всё шире и чудесней, Угадали ль вы, дорогая, В этой бессвязной и бедной песне? Дорогая с улыбкой летней, С узкими, слабыми руками И, как мед двухтысячелетний, Душными, черными волосами. 30
Об Адонисе с лунной красотой, О Гиацинте тонком, о Нарциссе И о Данае, туче золотой, Еще грустят аттические выси. Грустят валы ямбических морей, И журавлей кочующие стаи, И пальма, о которой Одиссей Рассказывал смущенной Навзикае. Печальный мир не очаруют вновь Ни кудри душные, ни взор призывный, Ни лепестки горячих губ, ни кровь, Стучавшая торжественно и дивно. Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь. И ты, о нежная, чье имя — пенье, Чье тело — музыка, и ты идешь На беспощадное исчезновенье. Но мне, увы, неведомы слова — Землетрясенья, громы, водопады, Чтоб и по смерти ты была жива, Как юноши и девушки Эллады. 31. Ода Д’Аннунцио
К его выступлению в Генуе Опять волчица на столбе Рычит в огне багряных светов... Судьба Италии — в судьбе Ее торжественных поэтов. Был Августов высокий век, И золотые строки были; Спокойней величавых рек С ней разговаривал Вергилий. Был век печали; и тогда, Как враг в ее стучался двери, Бежал от мирного труда Изгнанник бледный, Алигьери. Униженная до конца, Страна, веселием объята, Короновала мертвеца В короновании Торквата. И в дни прекраснейшей войны, Которой кланяюсь я земно, К которой завистью полны И Александр и Агамемнон, Когда всё лучшее, что в нас Таилось скупо и сурово, Вся сила духа, доблесть рас, Свои разрушило оковы — Слова: «Встает великий Рим, Берите ружья, дети горя»... — Грозней громов, внимая им, Толпа взволнованнее моря. А море синей пеленой Легло вокруг, как мощь и слава Италии, как щит святой Ее стариннейшего права. А горы стынут в небесах, Загадочны и незнакомы, Там зреют молнии в лесах, Там чутко притаились громы. И, конь, встающий на дыбы, Народ поверил в правду света, Вручая страшные судьбы Рукам изнеженным поэта. И все поют, поют стихи О том, что вольные народы Живут, как образы стихий, Ветра, и пламени, и воды. 32. Рай
Апостол Петр, бери свои ключи, Достойный рая в дверь его стучит. Коллоквиум с отцами церкви там Покажет, что я в догматах был прям. Георгий пусть поведает о том, Как в дни войны сражался я с врагом. Святой Антоний может подтвердить, Что плоти я никак не мог смирить. Но и святой Цецилии уста Прошепчут, что душа моя чиста. Мне часто снились райские сады, Среди ветвей румяные плоды, Лучи и ангельские голоса, Внемировой природы чудеса. И знаешь ты, что утренние сны Как предзнаменованья нам даны. Апостол Петр, ведь если я уйду Отвергнутым, что делать мне в аду? Моя любовь растопит адский лед, И адский огнь слеза моя зальет. Перед тобою темный серафим Появится ходатаем моим. Не медли более, бери ключи, Достойный рая в дверь его стучит. 33. Пятистопные ямбы
