Помоги проекту - поделись книгой:
Введение
«…С переходом к атомному ядру мы вступаем в новую специфическую область, где имеет место ряд совершенно новых закономерностей… К сожалению среди советских учёных есть ряд лиц, которые именно в этой стороне дела,— в появлении в каждой области новых закономерностей — естественных с точки зрения диалектического материализма,— видят, наоборот, идеалистическую ересь…».
«…Притча такая ходила, что физики отбились от своей лысенковщины атомной бомбой».
«…Я стал верным кандидатом на арест. Спасла меня… водородная бомба».
Философия с давних времён шла рука об руку с естествознанием, в частности с науками физико-математического цикла. Новая волна взаимного воздействия физики и философии возникла в первой трети ⅩⅩ в., когда произошло революционное преобразование основ физики, вызванное появлением квантовых и релятивистских теорий. Осмысление и принятие этих теорий требовало привлечения методологии и философии. Солидной философской культурой обладали творцы квантово-релятивистской революции (М. Планк, А. Эйнштейн, Н. Бор, Э. Шрёдингер, В. Гейзенберг, М. Борн, А. Эддингтон, Г. Вейль и др.). Вместе с тем, в такие времена, когда первопонятия науки — пространство, время, движение, причинность и т. п.,— имеющие и философский статус, насыщаются новым содержанием, сами учёные зачастую вынуждены действовать как философы.
Развитие ядерной физики, последовавшее за открытием нейтрона, привело к концу 30‑х гг. к обнаружению ядерного деления урана, что, в свою очередь, впервые открыло возможности для практического использования ядерной энергии. Конечно, реализация этих возможностей предполагала высокоразвитую ядерную физику, представляющую собой единый экспериментально-теоретический комплекс. Этот комплекс соединял в себе новейшие экспериментальные приборы — ускорители заряженных частиц, электронные устройства и т. п.— и только что появившиеся теоретические представления о строении атомных ядер, ядерных силах и т. п., базировавшиеся на новом теоретическом фундаменте — квантовой механике, теории относительности и квантовой теории поля. Заметим, что и создание самих экспериментальных установок, например ускорителей, во многом опиралось на релятивистские и квантовые теории и требовало нетривиальных теоретических разработок.
Хотя исследователь, овладевший новым теоретическим арсеналом, мог в своей работе уже не обращаться к философским аспектам квантовых и релятивистских теорий, изучить, осмыслить и освоить их, не вникая в тонкие вопросы физической интерпретации, находившиеся на границе с философией, было невозможно. И в 30‑е гг., после завершения основ теории относительности и квантовой механики, физико-философское осмысление их продолжалось, продолжались острые споры, например о смысле принципов неопределённости и дополнительности в квантовой механике, о характере причинности в этой теории, о реальности релятивистских эффектов, о возможности применения общей теории относительности ко Вселенной и т. д. Новый цикл вопросов такого рода формировался и в физике атомного ядра и элементарных частиц, связанных также и с квантовой теорией поля (взаимопревращаемость частиц, сами понятия элементарности и структуры, проблема вакуума и т. п.).
Однако, говоря о связи физики и философии в атомном проекте, мы имеем в виду не столько названные проблемы, сколько особые ситуации, которые возникали при таких встречах советских физиков с философско-идеологическим прессом, которые существенно затрагивали ядерную физику или даже советскую программу по созданию ядерного оружия.
В СССР возникло специфическое положение, связанное с существованием государственной философии. Таковой был провозглашён диалектический и исторический материализм, который считался философско-теоретическим фундаментом марксизма. Поэтому, когда теория относительности, квантовая механика и др. современные теории фактически вынудили физиков обратиться к обсуждению методологии научного познания и философских проблем и когда оказалось, что большинство создателей новой физики вовсе не придерживаются диалектико-материалистических воззрений, то философские охранители марксистской идеологии забили тревогу.
Так, уже в 1920‑е гг. стало формироваться то философско-идеологическое давление, к которому физики вынуждены были так или иначе приспосабливаться. Иногда это давление резко возрастало и грозило разрушить ещё не окрепшую советскую теоретическую и ядерную физику, низводя их основы до уровня эфирно-механистических построений.
Дополнительное давление, угрожавшее существованию фундаментальных физических теорий и, тем самым, ядерной физике, носило техницистский, утилитаристский характер. Зачем заниматься якобы бесполезными для техники, заведомо оторванными от промышленности разделами физики? Ведь физика рассматривалась тогда и как «научный фундамент социалистической техники». Хотя техницистский пресс имел, как будто, иную природу, он, как правило, действовал совместно с философско-идеологическим.
Сначала мы рассмотрим, как в 1930‑е годы советским физикам приходилось выдерживать эти давления, сохраняя теоретическую культуру и достаточно высокий уровень исследований в области физики атомного ядра. Благодаря этому были созданы определённые «ядерный задел» и институционально-кадровый «ядерный потенциал», которые, несмотря на неизбежное их «рассеяние», вызванное началом войны, позволили начать разработку государственной программы по созданию ядерного оружия.
Вторая крупная встреча такого рода случилась в конце 1940‑х гг. (и эта встреча имела последствия и в 1950‑е годы), когда советской физике грозил идеологический разгром, связанный не только с обвинениями её в идеализме, но и с кампанией по борьбе с космополитизмом. На этот раз, судя по всему, бурно финиширующий атомный проект сыграл решающую роль в срыве тщательно подготовленной акции, напоминавшей по существу антигенетическую сессию ВАСХНИЛ 1948 г. И в последующие годы «ядерные аргументы» помогали физикам отражать философско-идеологические и утилитаристские наскоки властей или апеллировавших к их помощи недобросовестных или некомпетентных коллег.
В заключение мы коснёмся вопроса о том, насколько существенно на реализацию проекта могли влиять реальные философские воззрения учёных, а также затронем граничащую с философской этическую проблематику.
Предварительные публикации автора на эту тему — [1,2]. Весьма важными для меня были недавние работы А. В. Андреева, Г. Е. Горелика, С. С. Илизарова, А. Б. Кожевникова, Ю. И. Кривоносова, А. С. Сонина, К. А. Томилина [3—18]. Я признателен К. А. Томилину и И. С. Дровеникову за помощь и обсуждение.
Ⅰ. Спасение физики от философско-техницистского погрома — необходимое стартовое условие для разработки атомного проекта (30‑е гг.)
Доядерная предыстория
Хотя решающий этап в развитии ядерной физики начался после открытия в 1932 г. Дж. Чэдвиком нейтрона, теоретические основы этой науки — квантовая механика и квантовая теория поля — были созданы уже во 2‑й половине 20‑х гг., а теория относительности, также необходимая составная часть этих основ, ещё в 1‑м десятилетии ⅩⅩ в. Именно релятивизм (физический), а затем и кванты уже в 1920‑е годы попадают под огонь философско-идеологической критики. И если ещё в 1922 г. у В. И. Ленина [18] и Л. Д. Троцкого (на страницах только что созданного специального философского журнала «Под знаменем марксизма» («ПЗМ»)) находятся добрые слова в защиту А. Эйнштейна и теории относительности [19, с. 19], то уже в 1924 г. главный редактор этого журнала А. М. Деборин говорит о теории относительности как о «софистике, опрокидывающей весь мир…» и покоящейся «на тех же гносеологических принципах, что махизм, юмизм и пр.» (цитир. по [11, с. 17]).
Один из активнейших критиков «физического идеализма» и теории относительности физик А. К. Тимирязев в этом же журнале также в 1924 г. резюмировал своё сопоставление этой теории с философией марксизма следующим образом: «От теории Эйнштейна до диалектического материализма — „дистанция огромного размера“» (цитир. по [11, с. 201]). Стоит заметить, что в 1920‑е — 1930‑е гг. Деборин возглавлял авторитетную группу философов (так называемых «диалектиков», а позже — «меньшивиствующих идеалистов»), резко полемизировавших с другой, также весьма «весомой» в те годы, группой философов-«механистов», к которой принадлежал Тимирязев-младший (см. об этом [19, 20]).
В середине 20‑х гг. «механисты», к которым вслед за А. К. Тимирязевым примыкали и другие механистически настроенные физики и механики (Н. П. Кастерин, Я. И. Грдина, Г. А. Харазов, позже В. Ф. Миткевич и др.), в критике теории относительности существенно опережали «деборинцев». Только Тимирязев в течение 1925—1926 гг. опубликовал не менее десятка антирелятивистских статей. Неожиданную поддержку Тимирязев и другие «механисты» получили со стороны американского экспериментатора Д. Миллера, опубликовавшего в эти годы серию статей, из которых следовало, что им зафиксирован «эфирный ветер» в опытах типа Майкельсона — Морли.
На Ⅴ съезде русских физиков в Москве Тимирязев выступил с большим антирелятивистским докладом, после которого состоялась острая дискуссия. На съезде теорию относительности защитили А. Ф. Иоффе и Я. И. Френкель, а примерно через год вышла блестящая книга С. И. Вавилова «Экспериментальные основания теории относительности». Ведущие советские физики — вслед за названными Л. И. Мандельштам, И. Е. Тамм, В. А. Фок и др.— проявили «релятивистскую солидарность», и теория относительности устояла (см. об этом [21, 22]). Стоит напомнить, что в эти годы находились и философы, которые защищали теорию относительности с позиций диалектического материализма, прежде всего С. Ю. Семковский и Б. М. Гессен [22, 23].
В начале 30‑х гг. на смену этим уже раскритикованным партийными идеологами группам пришла более гибкая группировка «молодых сталинистов» М. Б. Митина, П. Ф. Юдина, Ф. В. Константинова и др. [20, с. 414—415], провозгласившая центральным принципом философии марксизма — принцип партийности. Этот принцип в полной мере касался и физики. Примерно в это же время в области философии естествознания на первый план выдвигаются Э. Кольман и А. А. Максимов. Оба — активнейшие члены редколлегии «ПЗМ», бесспорные партийные специалисты в области философии точного естествознания и математики [5, 10].
Их борьба с «физическим идеализмом» всё больше переводится в русло «классовой борьбы». Передовые физические теории квалифицируются ими как феномены буржуазной науки. Появляется новая тема — «вредительство в науке» (так называлась одна из статей Кольмана в 1931 г.)[1]. Нет нужды цитировать резкие выпады Максимова, Кольмана и других ревнителей философской чистоты в адрес теории относительности и квантовой теории[2]. Заметим только, что в квантовой механике наиболее раздражающими их концепциями были принципы неопределённости, дополнительности, вероятностная интерпретация и проблема причинности. Перевод академических физико-философских дискуссий на уровень нотаций о партийности науки, о классовой борьбе в ней, о вредительстве учёных и т. п. был чреват запретом преподавания этих теорий студентам и репрессиями в отношении физиков-теоретиков.
От 1‑й Всесоюзной ядерной конференции (1933) до мартовской сессии АН СССР (1936)
Поворотным моментом в истории ядерной физики было открытие Дж. Чэдвиком нейтрона (1932)[3]. Добавим, что ещё серия открытий, ключевых в этой истории, относится к «году ядерных чудес» (открытие позитрона, дейтерия, протонно-нейтронная модель ядра и фактическое открытие сильных взаимодействий, создание первого ускорителя заряженных частиц и осуществление первой ядерной реакции с искусственно ускоренными протонами и т. д.). Уже в декабре 1932 г. в Ленинградском физико-техническом институте создаются ядерный отдел под «номинальным» руководством самого А. Ф. Иоффе с И. В. Курчатовым в качестве фактического руководителя, ядерный семинар (рук. Д. Д. Иваненко). В качестве консультантов приглашаются сотрудники Радиевого института Г. А. Гамов и Л. В. Мысовский.
В сентябре 1933 г. в ЛФТИ организуется Ⅰ Всесоюзная конференция по атомному ядру, в которой, наряду с ведущими советскими специалистами в области физики микромира (А. Ф. Иоффе, Я. И. Френкель, Д. В. Скобельцын, И. Е. Тамм, В. А. Фок, Д. Д. Иваненко, М. П. Бронштейн, Г. А. Гамов, К. Д. Синельников, А. И. Лейпунский, С. Э. Фриш, и др.). приняли участие также выдающиеся западные специалисты в этой области: П. Дирак, Ф. Перрен, Ф. Жолио, Ф. Разетти, Л. Г. Грей и др. [25]. Это было признанием авторитета молодой советской физики и сильным стимулом для развития ядерной физики в стране.
Параллельно с усилением философско-идеологического давления становились всё более настойчивым стремление «искоренить попытки „старых спецов“ заниматься „чистой наукой“» [26, с. 190]. Нередко оба эти процесса («философский» и «техницистский») действовали совместно.
Типичный пример, связанный как раз с открытием нейтронов, приводит в своих воспоминаниях С. Э. Фриш: «Запомнился мне такой эпизод. Дмитрий Сергеевич (Рождественский, организатор и научный лидер Государственного оптического института —
А. Ф. Иоффе, в условиях нарастающей двойной угрозы для развития новой перспективной области физики, считал необходимым подчёркивать и её техническую полезность, и её особую привлекательность с точки зрения диалектико-материалистической философии. В статье 1934 г. он писал: «…Задача о ядре самым настойчивым образом требует дальнейшего развития техники, перехода от тех напряжений, которые уже освоены высоковольтной техникой, от напряжений в несколько сот тысяч вольт к миллионам вольт…» [27, с. 698], см. также [28, с. 35—36].
Несколько далее в этой же статье Иоффе утверждал, что «…в области ядра больше, чем в какой-нибудь другой, приходится всё время иметь в виду возможность обнаружения новых качественных свойств и не бояться их. Мне кажется, что именно здесь должна сказаться мощь диалектического метода, лишённого этого консерватизма (т. е. „консерватизма, связанного со здравым смыслом, основанным на макроскопическом опыте прошлого“ —
Не вполне ясно, насколько искренен был Иоффе, превознося «мощь диалектического метода», но он твёрдо знал, что только при разумном компромиссе новой науки с официальной философией она (наука) будет защищена от поползновений идеологических охранителей. В отношении же богатых технических выходов экспериментальной ядерной физики он был, как показали последующие события, совершенно прав. Создание ускорительной и прецизионной измерительной техники потребовало интенсивного развития электроники, радиотехники, электротехники, что стало мощным ресурсом технического развития.
ЛФТИ, ГОИ, харьковский УФТИ, Институт химфизики в 30‑е гг. находились в системе ВСНХ, а затем Наркомтяжпрома, Научно-техническое управление которых возглавлял Н. И. Бухарин, который, как вспоминал Д. Д. Иваненко, нередко посещал ЛФТИ и был «относительно близок к А. Ф. Иоффе» [29, с. 284]. Поддержка Бухарина тогда значила немало[4].
В. И. Вернадский в своей замечательной работе «Научная мысль как планетное явление», написанной в 1936—1938 гг., впервые опубликованной полностью только в 1991 г., рассказывает о том, как бесцеремонно вмешивались официальные философы (или философствующие администраторы) в такую, специальную, казалось бы, очень далёкую от философских сфер, деятельность Радиевого института и Геологического комитета, как «радиоактивную методику» определения геологического возраста! «В 1934 г.,— писал он,— малообразованные философы, ставшие во главе планировки научной работы бывшего Геологического комитета, ошибочно пытались доказать путём диалектического материализма, что определение геологического возраста радиоактивным путём основано на ошибочных положениях — диалектически не доказанных. Они считали, что факты и эмпирические обобщения, на которые опирались радиогеологи, диалектически невозможны. К ним присоединились некоторые геологи, занимавшиеся философией и стоявшие во главе научного руководства Комитетом. Они задержали мою работу года на два…» [32, с. 526—527].
Вернадскому и радиогеологам в конечном счёте удалось взять верх лишь после обширной философской дискуссии, на которой присутствовало несколько сот геологов и философов (!), и ещё потому, что «философские руководители Геологического комитета оказались вскоре еретиками в официальном толковании, диалектического материализма и были удалены из Комитета…» (там же).
В декабре 1937 г. В. И. Вернадский ещё раз напомнил Г. М. Кржижановскому об этом случае как примере некомпетентного вмешательства философов (и философствующих геологов) в научный процесс (в письме от 10 декабря): «Я работаю в областях знания, которые не охвачены философской мыслью и с которыми философы, о них судящие, не удосужились познакомиться. Уже сейчас накопился огромный опыт их вредной работы и их неудачных толкований. Сперва они пытались остановить движение геохимии, но эта попытка была достаточно быстро разбита жизнью… После философская организация при ЦНИГРИ задержала научную работу по определению геологического времени. Она дошла до абсурда в своих суждениях, доказывая, что невозможен научно установленный факт (!) (подчёркнуто В. И. Вернадским —
Заметим, несколько забегая вперёд, что в этой работе [32] (именно в параграфах 151—156) Вернадский дал точный диагноз положению в советской философии, творческая потенция которой, по его словам, «медленно замирает и вырождается в сухую схоластику или словесный талмудизм», и это происходит потому, что «диалектический материализм является государственной философией и пользуется могучей поддержкой государственной власти и фактической невозможностью свободной его критики и свободного) развития всех других философских представлений» [32, с. 519].
В воспоминаниях И. Н. Головина рассказывается о том, как И. Е. Тамм в середине 30‑х гг. противостоял «философским атакам» и, вопреки им, преподавал (вместе со своими коллегами) в МГУ квантовую механику, теорию относительности, читал один из первых курсов ядерной физики. Приведём в заключение этого раздела некоторые фрагменты из этих воспоминаний: «(Квантовая механика) вводит нас в круг совершенно новых и необычных понятий и явлений,— говорил Тамм.— Многие старые физики её не понимают, и даже не хотят понять её вовсе. А философы, особенно мнящие себя материалистами, так и ополчились воинственно против основных положений квантовой механики. Но я вам… покажу могущество новой механики, покажу, что без неё невозможно постижение явлений микромира…» [34, с. 150]. И далее: «Его лекции и личные встречи на научной почве, лекции Леонтовича, Мандельштама и ряда других менее ярких людей научили нас отличать науку от невежественной возни вокруг науки и устоять на научных позициях в те трудные годы, когда кое-кем низвергались квантовая механика и теория относительности как „идеалистические порождения гниющего мира капитала“» [там же, с. 152].
Мартовская сессия АН СССР (1936)
Резкий скачок двойного давления физики ощутили в начале 1936 г. во время подготовки так называемой мартовской сессии АН СССР, специально посвящённой положению в физике (подробно об этой сессии — см. [30, 31]). На подготовительном совещании в январе 1936 г. академические власти (Г. М. Кржижановский и Н. П. Горбунов), поддержанные вновь «всплывшим» Дебориным, пытались одним из главных «предметов» сессии сделать наведение философского порядка в стане физиков. Но соотношение сил на этот раз оказалось явно не в их пользу (так, на этом совещании отсутствовали главные и наиболее опасные философские недруги физиков — Э. Кольман, А. А. Максимов, А. К. Тимирязев, а также активные «чистые философы» — Митин, Юдин и др.).
Но нажим был серьёзный. Кржижановский начал с того, что предложил разобраться «всё ли в порядке (у физиков —
Деборина поддержал вроде бы «свой», молодой физик из ФИАНа Б. М. Вул, один из немногих тогда среди физиков членов партии: «Я согласен с Дебориным, что у нас к теоретической физике не подходят вооружёнными диалектическим материализмом.., что некоторые физики проявляют свою враждебность к диалектическому материализму… То, что некоторые молодые физики отрицают закономерность (т. е. допускают возможность нарушения законов сохранения энергии-импульса в микропроцессах и признают статистическую причинность в микромире —
Но большинство присутствующих и авторитетных физиков — Иоффе, Френкель, Фок, Тамм при поддержке философа Б. М. Гессена (единственного из философов, научную компетентность которого признавали физики) устояли и сумели снять с повестки предстоящей сессии вопрос о наведении философского порядка[5].
Впрочем, за неделю до сессии Митину и Максимову, которых не было на январском совещании и которые не выступали и на самой сессии, было поручено подготовить для проекта резолюции сессии пункт «о философской оценке современных течений в физике» (вместе с Дебориным и Гессеном).
И на подготовительном совещании, и на самой сессии немало говорилось о ядерной физике. Физтеховцы — Иоффе и Френкель — считали, что именно от неё следует ожидать технической революции. «Если удастся подчинить нашему влиянию давление в ядре, мы вступим в эру нового технического переворота» [31, с. 41]. Д. С. Рождественский полагал перспективу практического использования внутриатомной энергии весьма отдалённой, а физтеховцы считали возможным решение этой проблемы в ближайшие годы.
Два из шести основных докладов касались ядерной физики. И если доклад Фока был весьма специален — он был посвящён новому методу в квантовой теории многих тел и квантовой электродинамике,— то доклад Тамма «Проблема атомного ядра» носил обзорный характер и содержал анализ ситуации в этой области на начало 1936 г. Прежде всего, докладчик отмечал, что развитие этой молодой области физики будет иметь большое мировоззренческое значение и приведёт «к пересмотру и существенному расширению физических понятий и представлений вообще» [35, с. 922]. Он, как и Френкель, считал также, что «с развитием ядерной физики, несомненно, будут связаны практические применения и т. п.» [там же].
В докладе настоятельно подчёркивалось, что только квантовая механика и теория относительности являются теоретическим ключом к пониманию ядерных процессов[6]. Чрезвычайно высоко Тамм оценивал техническую перспективность физики атомного ядра: «Внутри ядер таится совершенно неисчерпаемый запас энергии. Если человечество овладеет этим запасом, а рано или поздно это должно случится, то это будет иметь решающее значение для всей нашей техники и экономики» [35, с. 940]. Вместе с тем, Тамм не был склонен «пускать пыль в глаза» и обещать разработку «ядерно-энергетических» проектов в ближайшем будущем: «Наши знания о ядре находятся в столь зачаточном состоянии, что мы даже не может разумно поставить вопрос о практических путях к овладению запасами ядерной энергии» [35, с. 941].
По докладу Тамма и выступлениям И. В. Курчатова, Я. И. Френкеля и др. при его обсуждении можно было оценить достаточно высокий уровень советских достижений в этой области, связанный с именами выступавших, а также Д. Д. Иваненко, А. И. Алиханова, А. И. Алиханьяна, Л. А. Арцимовича, А. И. Лейпунского, К. Д. Синельникова, Д. В. Скобельцына, Л. В. Мысовского и др. Кстати говоря, когда последний (крупный специалист по радиоактивности и ядру) выразил сомнение в возможности практического использования внутриядерной энергии, Тамм заметил: «Действительно, наивна мысль о том, что использование ядерной энергии является вопросом пяти или десяти лет. Предстоит громадная, колоссальная работа, но я не вижу никаких оснований сомневаться в том, что рано или поздно… проблема будет решена» [36, с. 347]. Как раз самый оптимистический («наивный»!) прогноз оказался самым точным, но кто мог предвидеть, что открытие ядерного деления урана, сделавшее вполне реальной перспективу создания ядерной энергетики, произойдёт через два с половиной — три года после мартовской сессии!
Наиболее значительная часть исследований в области физики атомного ядра велась в институтах, относящихся в 1936 г. к Наркомтяжпрому (ЛФТИ, УФТИ и др.), в руководстве которого находились здравомыслящие люди (Бухарин, А. А. Арманд, сменивший его на месте начальника НИС НКТП), понимавшие важность развития фундаментальных исследований. «Мы считаем и даже настаиваем,— говорил на сессии Арманд,— на том, чтобы работы и в области теоретической физики, и в области атомного ядра велись в наших институтах. Мы считаем, что квалифицированная помощь промышленности физикой может быть оказала только тогда, когда физика будет на высоком уровне» [36, с. 131—132].
Тем самым, ситуация с двойным прессом в советской физике 30‑х гг. вовсе не была «игрой в одни ворота». Во-первых, основная и наиболее многочисленная часть научного сообщества и особенно её лидеры в целом были солидарны в понимании того, что такое современная физика, и старались культивировать научные исследования на «мировом уровне». Эти лидеры — Иоффе, Рождественский, Мандельштам, Вавилов и др.— были выдающимися учёными, руководителями больших научных школ, замечательными организаторами. Власти не могли не считаться с ними. Во-вторых, и среди философов, так или иначе занимавшихся философскими и методологическими проблемами науки, физики в частности, находились достаточно компетентные в научном отношении люди, полагавшие, что новейшие физические теории в принципе прекрасно согласуются с диалектическим материализмом. Таковыми, например, были Б. М. Гессен, в 1920‑е годы С. Ю. Семковский. Гессен, как мы знаем, поддержал физиков на январском совещании 1936 г., на котором было решено не устраивать на мартовской сессии большой философской дискуссии. В-третьих, и среди партийно-государственных деятелей находились такие (Бухарин, Арманд и др.), кто понимал необходимость развития фундаментальных исследований, в частности в области квантовых и релятивистских теорий и в физике атомного ядра.
Предвоенные годы: до открытия деления урана и после него
1937 год наложил особый отпечаток на всю жизнь в стране, в том числе и на физику — репрессии приобрели беспрецедентный по массовости характер, особенно после августа 1936 г., когда начался процесс по делу Зиновьева — Каменева и было объявлено о причастности к этому делу Бухарина, Рыкова и Томского. Из упоминавшихся героев многие были арестованы в 1936—1938 гг., некоторые из них расстреляны, другие уцелели. Из физиков это были: М. П. Бронштейн, Л. Д. Ландау, А. И. Лейпунский, В. А. Фок, Ю. Б. Румер (добавим к ним С. П. Шубина, А. А. Витта, Л. В. Шубникова, В. К. Фредерикса, В. Р. Бурсиана, П. И. Лукирского, И. В. Обреимова, Л. В. Розенкевича, Ю. А. Пруткова и др.). Из философов, близких к физике, были репрессированы Б. М. Гессен, С. Ф. Васильев, Т. Н. Горнштейн и др. [37].
На этом, весьма неблагоприятном для физиков фоне новую инициативу в организации «философской сессии» предпринял акад. В. Ф. Миткевич, крупный электротехник, активный сторонник эфира и противник «физического идеализма» [4]. В январе 1937 г. он писал, обращаясь к Горбунову и Кржижановскому, о необходимости организации такой сессии для рассмотрения «основных натурфилософских установок современной физики» (цит. по [4, с. 320]). Он обвинял Тамма, Фока и Френкеля в физическом идеализме, а Иоффе и Вавилова в пособничестве им[7]. Эфирно-механистический уклон Миткевича был очевиден. Недаром он вскоре обратился к Горбунову с предложением избрать в Академию наук по специальности «физика» двух настоящих «механицистов» (или «механистов») — А. К. Тимирязева и Н. П. Кастерина[8] — как безусловно «стоящих на платформе диалектического материализма» (цит. по [4, с. 322].
Н. П. Горбунов распорядился начать подготовку «философской сессии»: основным докладчиком предстояло стать самому Миткевичу, а в качестве председателя комиссии по её подготовке должен был выступить А. А. Максимов. Но дело шло недостаточно быстро. В своём письме к Горбунову Миткевич настаивал на том, чтобы Иоффе и Вавилов дали чёткие ответы на его вопросы, о дальнодействии и близкодействии, и Горбунов согласился с этим. Вавилов в «ПЗМ» (№ 7 за 1937 г.) опубликовал разбор брошюры Миткевича «Основные физические воззрения», убедительно показав непонимание им основ современной физики и приверженность эфирно-механистической концепции. Иоффе в июле 1937 г. написал в редакцию «ПЗМ», что он считает постановку вопросов Миткевичем и их аргументацию «целиком относящимися к ⅩⅨ в.» и не находит «времени для статьи об эфире акад. Миткевича» (цитир. по: [4, с. 325]). Через полгода Иоффе всё-таки написал статью для «ПЗМ» с характерным названием «О положении на философском фронте советской физики». Ей предшествовала статья Максимова «О философских воззрениях акад. В. Ф. Миткевича и о путях развития советской физики» [39], которую ещё до публикации высоко оценил вице-президент АН СССР Г. М. Кржижановский, написавший в редакцию журнала: «В основном я считаю эту статью совершенно правильной, но если бы я писал на эту тему, то я ещё более смягчил бы первую часть, направленную против ошибок Миткевича, и, наоборот значительно усилил бы вторую часть, направленную против Фока, Тамма, Френкеля и Компании» (цитир. по: [4, с. 325]). Вместе с тем, он заметил, что всё-таки «недостаточно подчёркнуто то, что представляет (собой) отрицательный комплекс представлений акад. Миткевича о современной физике: ведь он в этой области значительно поотстал…» [там же].
Сессия несколько раз переносилась, но так и не состоялась. Поворотным моментом было письмо Фока в Президиум АН СССР, датированное 13 февраля 1938 г. [4, с. 326—329]. Автор письма полагал, что чрезвычайно низкий научный и философский уровень статей Миткевича и Максимова не соответствует «действительным задачам советской философии: разработке последовательно-материалистического понимания новой физики и борьбе с идеалистическими извращениями новых теорий» [там же, с. 327]. Фок указал на ряд конкретных ошибок и логических неувязок упомянутых авторов и пришёл к выводу о том, что «предполагаемая дискуссия… будет стоять на недопустимо низком научном уровне, не достойном Советской науки и Советской Академии наук» и что следует «поэтому… пересмотреть вопрос о целесообразности организации такой дискуссии в настоящий момент» [там же, с. 329].
По-видимому, и на этот раз решающими была солидарность физиков, высокий международный авторитет Вавилова, Иоффе, Фока, энергично выступивших в защиту подлинной квантово-релятивистской физики и при этом с позиций диалектического материализма. Их оппоненты (Миткевич, Максимов и близкие им Тимирязев, Кастерин) выглядели отставшими, недостаточно компетентными маргиналами, что отчасти признавал и Кржижановский,— при всей их философско-идеологической привлекательности. Возможно, имело значение и более раннее письмо Фока в отдел науки ЦК ВКП(б) в июле 1937 г., в котором он писал о том огромном вреде, который наносит советской науке безграмотная и агрессивная философско-физическая публицистика В. Е. Львова и подобных ему (см. об этом [4]). В этом же письме шла речь о конфликте Миткевича с «Компанией» Фока, Тамма и Френкеля и, в частности, было замечено, что «Львов осмеливается говорить, будто борьба акад. Миткевича против современной физики ведётся „при идейной поддержке партии“» [там же, с. 331].
Несмотря на неблагоприятную политическую ситуацию в стране, репрессии, затронувшие и учёных, фактически разгром одного из главных центров исследований в области физики атомного ядра — харьковский УФТИ, ядерная наука продолжала интенсивно развиваться. В сентябре 1937 г. в Москве состоялась Ⅱ Всесоюзная конференция по атомному ядру, на которой, несмотря на то что «1937 год» был в разгаре, присутствовало несколько крупных иностранных физиков, в том числе В. Паули, Р. Пайерлс, П. Оже и Э. Дж. Вильямс. О новых результатах рассказывали в своих докладах И. В. Курчатов, И. Е. Тамм, К. Д. Синельников, И. М. Франк и др. Параллельно, как мы уже говорили, готовилась «философская сессия», проведение которой могло существенно помешать нормальному развитию теоретической и ядерной физики. И А. Ф. Иоффе, конечно, понимал это. В своём вступительном докладе он ещё раз чётко и более развёрнуто сказал об огромном значении диалектического материализма для осмысления ядерных процессов: «…С переходом к атомному ядру мы вступаем в новую, специфическую область, где имеет место ряд совершенно новых закономерностей. Здесь перед нами открылось то неисчерпаемое многообразие окружающего мира, которое В. И. Ленин рассматривал как одно из блестящих подтверждений диалектического материализма. К сожалению, среди советских учёных есть ряд лиц, которые в этой именно стороне дела,— в появлении в каждой области новых закономерностей — естественных с точки зрения диалектического материализма,— видят, наоборот, какую-то идеалистическую ересь. Я думаю, что здесь никакой идеалистической опасности нет, наоборот, и т. д.» (цитир. по: [28, с. 22]). Ясно, каких «лиц» в первую очередь имел ввиду Иоффе,—это Миткевич, Тимирязев, Кастерин (заметим, что именно об учёных, а не специально о философах говорил Иоффе) и, конечно, Максимов, Кольман и даже, возможно, Кржижановский, Горбунов и др. «Защита Иоффе», основанная на энергичном признании диалектического материализма, на его такой адаптации к физике переднего края, которая бы ни в коей мере не накладывала каких-либо философских ограничений на физические теории, стала, по-видимому, эффективным орудием в борьбе за сохранение физико-теоретической культуры и ядерной тематики. Это же орудие использовали Фок, Вавилов и даже Френкель, который имел, как мы видели, стабильную репутацию противника диалектического материализма[9].
Не упуская из виду и усиливающееся техницистское давление на физику, Иоффе объяснял, почему к ядерной физике «имеется такой исключительный интерес». Первая причина состоит в том, что «атомное ядро является источником основной энергии, находящейся в мире,.. что запасы энергии на 99,9 % представляют собой энергию атомных ядер и притом в такой концентрации, которая фантастически превосходит концентрацию энергии в топливе и т. п. …Таким образом, и старинная задача получения дешёвой энергии, и задача алхимии — получение благородных и дорогих элементов из дешёвых,— эти задачи в какой-то радикальной форме таятся в ядре» [28, с. 21].
Третья конференция по физике атомного ядра проходила за два с половиной месяца до открытия ядерного деления урана (в начале октября 1938 г.). В центре внимания были проблема ядерных сил, физика и техника циклотронов, ядерная изомерия и исследования воздействия медленных нейтронов на разные вещества. Вполне ощущалось лидерство И. В. Курчатова и его группы в области нейтронной физики. Они шли именно в том направлении, которое и привело вскоре О. Гана и Ф. Штрасмана к открытию ядерного деления урана, ставшему научным истоком национальных урановых (атомных, ядерных) проектов, в том числе и советского.
Четвёртая конференция, состоявшаяся в середине ноября 1939 г. в Харькове проходила под знаком двух событий: открытие Гана и Штрассмана[10] и только что начавшейся 2‑й мировой войны, направившей разработку проблемы использования внутриатомной энергии по военному руслу. В докладах Ю. Б. Харитона и Я. Б. Зельдовича, Г. Н. Флёрова и Л. И. Русинова и др. обсуждались важнейшие вопросы ядерного деления урана, связанные с перспективами реализации цепной реакции этого деления. Большой обзорный доклад по делению урана делал А. И. Лейпунский, в 1937 г. исключённый из партии, снятый с поста директора УФТИ, а затем (14.Ⅶ.38 г.) и арестованный за помощь «врагам народа» Ландау и Шубникову (в августе он был выпущен в связи с начавшейся было кампанией реабилитации, вызванной арестом Ежова).
Через год в Москве прошла последняя ядерная конференция, на которой с основным докладом по делению тяжёлых ядер выступил Курчатов, а Флёров и К. А. Петржак рассказали об открытии спонтанного деления ядер.
В 1939 г. в статье «Технические задачи советской физики» А. Ф. Иоффе особо отметил принципиально новый этап в разработке проблемы использования внутриатомной энергии, подчеркнув при этом заслуги советских учёных: «Анализ этого явления (т. е. ядерного деления урана —
Примерно через год в «Правде» (от 29.Ⅹ.1940 г.) в статье «Проблемы физики атомного ядра» Иоффе, рассказав об открытии Гана и Штрассмака и его объяснении и подтверждении, с пафосом писал: «Так началась эта работа, которая, быть может, изменит лицо современной техники. Излюбленная тема фантастических романов становится задачей учёного и техника» [43][11].
Эту важнейшую практическую, прикладную сторону Иоффе подчёркивал с особой силой (не впадая, впрочем, в поспешное «обещательство») потому, что и в эти годы технико-утилитаристское давление продолжалось. С. Э. Фриш в своих воспоминаниях рассказывает о том, как в начале 1939 г. патриарх ГОИ С. Д. Рождественский вынужден был уйти из института, поскольку его тема по спектроскопии редкоземельных элементов была признана директором Д. П. Чехматаевым неактуальной и практически бесполезной: «Мотив при этом отличался простотой: редкие земли встречаются в природе редко, значит заниматься ими не следует» [26, с. 240][12].
Сохранялось напряжение и на «философском фронте» физики. В 1938—1940 гг. продолжали сокрушать «физический идеализм» «Компании» Иоффе, Вавилова, Тамма, Френкеля и Фока всё те же Максимов и Кольман, Миткевич и Тимирязев и др.[13] Фактически, сами теории (такие как теория относительности и квантовая механика), а не их философские интерпретации квалифицировались как идеалистические. Например, Тимирязев писал о «теории относительности как источнике физического идеализма». Максимов же «идеализм» упомянутой «Компании» прочно связывал с её уходом от технических проблем, от практики: «Как правило, уклон к махизму среди некоторой прослойки советских физиков сочетался с отрывом теории от практики. В то время, как основная масса советских физиков не за страх, а за совесть все свои силы прилагает к борьбе за выполнение сталинских пятилеток, некоторые „теоретики“-физики готовили кадры, которые оказывались неспособными решать практические задачи, так как не знали в должной мере классической механики и электродинамики, были воспитаны в духе пренебрежения к практической работе и к физикам-практикам» [45, с. 204].
Смычка «философского» и «утилитаристского» фронтов и соединение их с образовательно-кадровой проблемой грозило физическому сообществу «оргвыводами», которые могли пагубно сказаться на уровне исследований в области теоретической и ядерной физики и кадровой оснащённости в этой области, которые были необходимы для инициирования и разработки национальной программы по созданию ядерного оружия. Но и в эти предвоенные годы физики сумели удержать власти от проведения погромных «философско-утилитаристских» кампаний и сохранить относительно высокий уровень теоретической и ядерной физики как в образовательной, так и в исследовательской сферах[14].
Ⅱ. «Ядерные аргументы» в борьбе за спасение физики от «философско-космополитического» погрома (40‑е—50‑е гг.)
В преддверии «несостоявшегося совещания» физиков 1949 г.: «повторение пройдённого» и новые «фокусы»[15]
Годы войны на «философском фронте» физики, были определённым затишьем. Но уже в 1946 г. возобновляются идеологические компании, сначала в области художественной культуры (постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“, „О репертуаре драматических театров“ и т. д.»). В июне 1947 г. проходит обширная дискуссия по книге академика Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии», на которые «прозвучали первые выстрелы» (в послевоенный период) по «физическому идеализму», причём со стороны самого А. А. Жданова. Его энергично поддержали Тимирязев и Максимов, опытные и последовательные борцы с физическим идеализмом [11][16].
Вместо «ПЗМ» с 1947 г. начинает выходить журнал «Вопросы философии» во главе с Б. М. Кедровым. Во 2‑м номере журнала была опубликована знаменитая статья М. А. Маркова «О природе физического знания», являвшаяся первой главой его книги «О микромире». Статье было предпослано предисловие Вавилова, в котором высоко оценивались новизна идей и глубина методологического анализа квантовой механики на основе диалектического материализма. Но «философские охранители», в первую очередь Максимов, сочли её про-боровской и поэтому идеалистической по своему существу [47]. В результате, «марковская история» стала одним из поводов для проведения «физико-философского» совещания, вошедшего в историю под названием «несостоявшегося». Приведём в этой связи свидетельство самого М. А. Маркова: «На одном из заседаний Президиума АН СССР, где происходил разгром современной биологической науки, Максимов, как сообщил мне Вавилов, выдвинул идею по аналогии с тем, что сделано в биологии — обсудить ситуацию в квантовой теории, именно обсудить „идеологические извращения“, которые имеют место в этой области наук. „Ваше имя упоминалось Максимовым в качестве лидера этих извращений“,— сказал мне президент» [46, с. 248]. И, действительно, Марков и его статья фигурировали в «предбаннике» как одно из наиболее ярких проявлений «физического идеализма» и космополитизма, а нераскаявшийся «кентавр»[17], читавший курс лекций по физике атомного ядра, вскоре был уволен из университета.
Книгу Маркова обсуждали в ФИАНе в январе 1948 г. (до появления в печати статей Максимова) и признали, что она «является, по существу, первым трудом, где с точки зрения марксистско-ленинской философии излагаются основы современной квантовой механики» (цит. по кн. [11, с. 94]). Резко отрицательной была оценка статьи Маркова, прозвучавшая на методологическом семинаре физфака МГУ (см. [11]). Всё это напоминало дискуссии 30‑х гг. и даже застрельщики их были всё те же Тимирязев и Максимов. К «Компании» Иоффе, Вавилова, Френкеля, Фока и Тамма добавился ещё и Марков, которого, кстати говоря, вопросы диалектико-материалистической интерпретации квантовой механики всерьёз интересовали с начала 30‑х гг.
Новым мотивом, который в послевоенный период начинает набирать силу и часто звучит в унисон с критикой «физического идеализма», является обвинение в «космополитизме», одним из истоков имевшем государственный антисемитизм (более подробно об этом — см. [11, 16, 17]). Удивительным образом в число «космополитов» в физике попали всё те же Иоффе, Фок, Френкель, Ландау, Хайкин, а также Леонтович, Гинзбург — об этом говорили на заседании Учёного совета физфака МГУ В. Н. Кессених (в это время декан), А. А. Соколов, В. К. Семенченко и др. 13 ноября 1947 г.
О назревшем противостоянии между группой преподавателей физфака и «академическими» физиками, по преимуществу учениками Л. И. Мандельштама писал в письме к Сталину физик член-корр. АН СССР С. Т. Конобеевский, пробывший в течение года деканом физфака и уступивший это место В. Н. Кессениху: «В 1944 г. умер выдающийся, талантливый учёный акад. Л. И. Мандельштам, создавший крупную школу и научное направление в области физики колебаний и радио. Школа Мандельштама и его ученики постепенно, один за другим стали отходить от Университета (далее автор письма рассказывает о том, что факультет пришлось покинуть таким замечательным физикам и преподавателям, как акад. Г. С. Ландсберг, член-корр. АН СССР И. Е. Тамм, акад. М. А. Леонтович, проф. С. Э. Хайкин и др.—
Письмо датировано 26 октября 1947 г. Вскоре С. Т. Конобеевский перешёл в один из ведущих закрытых институтов, связанный с реализацией атомного проекта, НИИ‑9 (впоследствии ВНИИ неорганических материалов), став «отцом отечественного радиационного материаловедения» [48, с. 412]. Там же в 1948 г. был принят в партию.
В это время (1947—1948 гг.) работы по реализации советской Ядерной программы выходят на промышленный уровень [48, 49]. В декабре 1946 г. в «Лаборатории № 2» под руководством Курчатова запущен первый в Европе реактор (физический реактор Ф‑1). Полным ходом идёт сооружение плутониевого и уранового газодиффузионного комбинатов. В июне 1948 г. выходит на проектную мощность промышленный реактор для наработки плутония‑239. В течение 1948 г. проходят испытания и приёмку газо-диффузионные каскады машин для основного завода (Д‑1) по разделению изотопов урана. В Арзамасе‑16 (КБ‑11) завершаются необходимые для создания атомной бомбы конструкторские разработки. Добавим, что в это время к работам по созданию ядерного оружия подключены ведущие советские физики, многие из них возглавляют эти работы: И. В. Курчатов, Н. Н. Семенов, И. К. Кикоин, Л. А. Арцимович, Г. Н. Флёров, А. И. Алиханов, Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович, Д. А. Франк-Каменецкий, А. П. Александров, Л. Д. Ландау, И. Я. Померанчук, И. М. Франк, И. И. Гуревич, А. И. Лейпунский и др. Несколько позже к ним присоединяются И. Е. Тамм, Н. Н. Боголюбов, В. Л. Гинзбург, А. Д. Сахаров, М. А. Леонтович и др.
Эти имена, за небольшими исключениями, не упоминаются в философско-физических дискуссиях этих лет. В число исключений входили Л. Д. Ландау, который всё-таки не относился к числу главных теоретиков атомного проекта и выполнял лишь некоторые (важные впрочем) задания, и сравнительно поздно (в 1948 г.) призванные к «атомному делу» фиановцы Тамм, Гинзбург и др.
Возможно, «мировые линии» «философии физики» и советского атомного проекта так и не пересеклись бы явным и существенным образом, если бы к концу 1948 — началу 1949 гг. общее положение в физической науке не стало достаточно острым, критическим. Обострение было вызвано нагнетанием «космополитической» шумихи и получившей широкий резонанс сессией ВАСХНИЛ в августе 1948 г., нанёсшей непоправимый урон советской биологии, прежде всего генетике. Это мероприятие было признано властями образцовым в борьбе с идеализмом и «космополитизмом». С конца 1948 г. в течение нескольких лет в стране прокатилась волна «философско-космополитических» совещаний, заседаний, стимулированная этой сессией. Победа «мичуринского направления» в результате её проведения подстёгивала противников «Компании» Иоффе, Вавилова, Фока, Тамма, Френкеля (затем в этот список попадают также Капица, уже умерший Мандельштам, Леонтович, Хайкин, Марков и др.) — как физиков, так и философов — устроить аналогичное «побоище» с «естественными» оргвыводами, способными нанести серьёзный ущерб и физике переднего края, и преподаванию современной физики в ВУЗах.
Сражение в «предбаннике»
История «несостоявшегося совещания» или серии подготовительных заседаний к «физическому аналогу» сессии ВАСХНИЛ, формально инициированных письмом министра высшего образования С. В. Кафтанова и президента АН СССР С. И. Вавилова от 3 декабря 1948 г., достаточно подробно описана в литературе [11, 16, 17]. Поэтому, не вдаваясь в детали, отметим следующие её особенности, важные для нас.
1) Беспрецедентные размах и тщательность подготовительной работы: 42 многочасовых заседания Оргкомитета с приглашением на них десятков физиков и философов в течение трёх месяцев (с 20 декабря 1948 г. по 16 марта 1949 г., открытие совещания намечалось на 21 марта).
2) В проекте постановления и вступительно-программном докладе Кафтанова цели совещания были изложены достаточно определённо. Первой и основной задачей объявлялось «полное выкорчёвывание космополитизма, являющегося теоретической основой всех идеологических извращений в отечественной физике» [50, л. 31]. Вторая задача, которая поначалу казалась первоочередной,— это «углублённая совместная работа физиков и философов над вопросами методологии физики», образцом которой должно было служить гениальное произведение В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Во вводной части проекта постановления бегло перечислялись наши «космополиты» и «идеалисты» (причём между теми и другими устанавливалась буквально неразрывная связь, т. е. это, как правило были одни и те же люди)[18]. В докладе Кафтанова говорилось недвусмысленно о необходимости «развенчания этих теорий (т. е. новейших теорий физики —
3) На основе «развенчания» новейших теорий, «идеалистов», «космополитов» предполагалось радикальным образом перестроить преподавание и подготовку научных кадров. Это означало, что «физики-патриоты-материалисты» должны были занять руководящие позиции в ВУЗах, издательствах, журналах, Учёных советах и т. п.
Большинство из физиков, обвинявшихся в «идеализме» и «космополитизме» были ведущими теоретиками, признанными специалистами в области теории относительности, квантовой теории и ядерной физики (Френкель, Фок, Тамм, Ландау, Лифшиц, Гинзбург, Марков, Леонтович и др.). Прямое или косвенное отношение к атомному проекту имели в это время немногие из них (Ландау, Тамм и Гинзбург; в какой-то степени это касалось и Леонтовича, возглавившего в 1949 г. кафедру теоретической физики в МИФИ, кузнице кадров для советского атомного проекта). Поскольку физики и философы, относящиеся к «патриотически-материалистическому» крылу, пытались в теории относительности и квантовой механике распознать аналог «морганизма-вейсманизма», физики противоположного лагеря, солидаризуясь с диалектическим материализмом, отстаивали научную необходимость этих теорий и их согласуемость с марксистской философией (в духе ещё довоенной традиции Иоффе — Фока — Тамма — Вавилова). При этом и здесь в ряде выступлений (Вавилова, Тамма, Гинзбурга и др.) звучали «ядерные» мотивы.
Так, Вавилов, отмечая фундаментальное значение физики и для философии, и для развития техники, вероятно не случайно, упомянул и об атомной бомбе: «Технические открытия достигались в итоге рационального применения выводов науки и, прежде всего, физики. Так, возникли паровые и электрические машины, телеграф, радио, атомная бомба» [51, л. 64]. Но физика едина и не существует без своего теоретического фундамента, в первую очередь теории относительности и квантовой механики.
Тамм, соглашаясь на то, чтобы подвергнуть критике некоторые идеалистические утверждения Шредингера, Иордана, Эддингтона (он даже употребил словечко «эддингтоновщина», имея в виду «неопифагорейство» последнего) и упомянуть о необходимости «защиты нашего научного приоритета в отношении к ряду крупнейших открытий» (речь шла о комбинационном рассеянии света, обнаруженном и объяснённом Мандельштамом и Ландсбергом, открытии и объяснении явления сверхтекучести Капицей и Ландау и др.), твёрдо стоял на том, что современные физические теории (с учётом существующих интерпретаций) являются ключом к постижению физики микромира, её философскому осмыслению и практическому использованию.
«…Основные положения теории относительности и квантовой механики (в том числе отношение неопределённости и принцип дополнительности) отражают свойства объективной реальности,— говорил Тамм в своём выступлении, не отступая ни на шаг в главном.— Утверждение, что содержащиеся в этих соотношениях ограничения применимости классических представлений к микромиру сохранятся во всякой правильной будущей физической теории, отнюдь не является догматизацией современного этапа развития науки…» [52, л. 163]. Имея в виду, самые последние результаты в физике ядра и элементарных частиц (в частности, огромные успехи в экспериментальном и теоретическом развитии квантовой электродинамики — лэмбовский сдвиг и метод перенормировок, открытие
Ему вторил его ученик В. Л. Гинзбург: «Теория относительности и квантовая механика вооружили физиков представлениями и методами, адекватными колоссально возросшим возможностям эксперимента, и в настоящее время, без использования этих теорий, работа в области атомной и ядерной физики невозможна». «Поэтому,— резюмировал Гинзбург, всякие попытки умалить научную ценность и значение теории относительности и квантовой механики (и наклеить на них ярлыки идеализма и т. п. —
Власти знали, что создание ядерного оружия опиралось на ядерную физику, которая, как в один голос уверяли специалисты, немыслима без теории относительности и квантовой механики.
Всё, что говорили на эту тему «патриоты-материалисты», с одной стороны, сводилось к попыткам заклеймить теорию относительности и квантовую механику как проявления идеализма и космополитизма. К этому мы ещё вернёмся. С другой стороны, конкретные упоминания о ядерной физике и проблеме атомной энергии для посвящённых звучали просто смехотворно.
Особенно нелепо выглядело в проекте постановления совещания упоминание широко известной всем причастным к атомному проекту книги Г. Д. Смита «Атомная энергия для военных целей» (1946) как примера рассадника идеализма: «Книги и статьи буржуазных физиков переводятся без всякой критики и получают широкое распространение. К числу книг, открыто проповедующих идеализм, относятся нашумевшие книги Шрёдингера „Жизнь с точки зрения физики“, „Атомная энергия…“ Смита» [50, л. 21]. Подзаголовок книги Смита гласил: «Официальный отчёт о разработке атомной бомбы под наблюдением правительства США» [54]. В этой книге, ставшей настольным руководством для всех специалистов-атомщиков, занятых разработкой ядерного оружия, говорилось например: «Эквивалентность массы и энергии (уже „философский криминал“! —
Все эти рассуждения (элементарные по своему существу) об эквивалентности массы и энергии[19] были превращены нашими «материалистами» в «идеалистический жупел» (по выражению Тамма). Выступая в дискуссии по докладу В. А. Фока, один из наиболее агрессивных «физиков-материалистов» Н. С. Акулов заметил по этому поводу: «Если бы студент 4—5 курса так выразился (т. е. что атомная энергия высвобождается за счёт массы покоя ядра —
Физхимики Н. И. Кобозев и С. С. Васильев в борьбе с «академическими» физхимиками и химфизиками, прежде всего с А. Н. Фрумкиным и Н. Н. Семёновым, готовы были обвинить их в космополитизме, и в идеализме, и в научной некомпетентности. Одно обвинение, в частности, касалось прямо-таки атомной бомбы. «Публичный прогноз Семёнова, Зельдовича и Харитона,— говорилось в докладе Кобозева,— о невозможности технического использования атомной энергии накануне применения бомбы — тяжелейшее пятно на репутации этих учёных и всего института (Института химфизики —
А вот что предполагал сказать в своём выступлении С. С. Васильев о Н. Н. Семёнове и его теории цепных реакций, удостоенных в 1956 г. Нобелевской премии по химии: «Н. Н. Семёнов принимается за разработку ряда проблем; это неизменно заканчивается крахом. Его книга „Цепные реакции“ и последующие статьи содержат ряд грубейших логических и математических ошибок… Объявляя себя передовым учёным, он накануне практического использования атомной энергии дезориентировал научную общественность нашей Родины утверждением о невозможности этого использования» [58, л. 224].
В действительности, дело обстояло совсем наоборот. Именно ученики Семенова Харитон и Зельдович чуть ли не первыми поняли, что деление урана медленными нейтронами — это разветвлённая цепная реакция. Они опубликовали фундаментальные работы об этом, а Семёнов, познакомившись с ними, тут же написал письмо в Наркомат нефти о возможности практического использования на этой основе атомной энергии [59]. Кобозев же и Васильев имели в виду научно-популярную обзорную статью Н. Н. Семёнова 1944 г., где было вскользь сказано о трудностях использования атомной энергии [60, с. 103]. Но в это время советский атомный проект уже стартовал, и как раз ученики Семёнова Харитон и Зельдович вскоре стали ведущими фигурами в этом деле. А уже в феврале-марте 1949 г. до испытания первой советской атомной бомбы оставалась менее полугода, и Харитон был её главным конструктором, а Зельдович — фактически — главным её теоретиком (оба впоследствии трижды Герои Социалистического Труда, удостоенные этих наград за выдающиеся заслуги в разработке отечественного ядерного оружия).
До конца февраля ситуация на подготовительных заседаниях Оргкомитета складывалась в целом не в пользу «академических» физиков, или «космополитов-идеалистов». Даже весьма компромиссный доклад С. И. Вавилова[20], несмотря на высокий президентский статус докладчика, вызвал острую критику А. А. Максимова, А. С. Предводителева, Н. С. Швецова, К. А. Путилова, В. Ф. Ноздрёва, Б. М. Вула, Б. М. Кедрова, И. В. Кузнецова и др. Многие упрекали его за мягкое отношение к Я. И. Френкелю, М. А. Маркову и другим «физикам-идеалистам» в частности И. Е. Тамму, В. А. Фоку и М. А. Леонтовичу. Многие говорили о недостаточной «политической заострённости» доклада. Ноздрев предложил не одобрять доклад, но, благодаря усилиям А. В. Топчиева и С. В. Кафтанова, он был всё-таки «в основном» одобрен при условии, если автор учтёт замечания выступавших.
Через несколько дней состоялось выступление Я. И. Френкеля, которое, несмотря на содержавшееся в нём некоторое «покаяние» («я должен признать: что в прошлом эта (т. е. диалектико-материалистическая —
После этого состоялось явно анти-релятивистское и анти-квантовомеханическое выступление А. К. Тимирязева, которое было одобрено. Центральным пунктом выступления было «доказательство» того, что теория относительности и квантовая механика «построены на идеалистической философии» и что эта «идеалистическая накипь», «придуманная иноземцами», «сильно тормозит развитие советской физики» [61, л. 241].
В последние дни февраля и в начале марта «космополиты-идеалисты» «показали свои зубы». Последовала серия выступлений «академических» физиков — М. А. Маркова, В. А. Фока, Г. С. Ландсберга, А. А. Андронова и И. Е. Тамма — в которых теория относительности и квантовая механика были взяты под защиту. О характере аргументации Тамма мы уже говорили (см. с. 354 настоящей работы, там же приведены его некоторые высказывания).
В этом же духе выступал Фок, подчеркнувший фундаментальное значение основных принципов теории относительности и квантовой механики. Например, он говорил, что «теория относительности выдержала самую всестороннюю проверку опытом и можно с несомненностью считать, что она является правильным отражением некоторых существенных свойств пространства и времени» (цит. по [16, с. 362]). В отличие от Тамма, Фок более детально вникал в вопросы философской интерпретации квантовой механики, фактически отстаивая позицию Бора — Гейзенберга, но доказывал при этом, что она вполне согласуется с диалектическим материализмом.
Точно так же в защиту этих теорий недвусмысленно высказались Ландсберг и Андронов, отвергая вместе с тем, обвинения «академических» физиков в «космополитизме» и идеализме. Проблема «космополитизма-патриотизма» интерпретировалась ими, например Таммом, как задача «защиты нашего научного приоритета в отношении к ряду крупнейших открытий», в частности открытий комбинационного рассеяния света Мандельштамом и Ландсбергом и открытия и теоретического объяснения явления сверхтекучести Капицей и Ландау [52, л. 170—171].
В результате, несмотря на то, что эти выступления «не одобрялись»[21], общая ситуация в «предбаннике» стала складываться явно не в пользу «материалистов-патриотов». 7 марта они выпустили последний залп в виде выступления В. Ф. Ноздрёва, который вновь в резкой форме сосредоточил огонь по «космополитам» (Иоффе, Френкелю, Капице, Ландау, Хайкину, Векслеру, Маркову и др.), подчеркнув, что «принятие космополитических установок неизбежно приводит… на позиции, враждебные марксизму» [62, л. 104].
Поделиться книгой: