Свои сказки (сказы) Степан Писахов нередко писал "с натуры", наполняя их вымыслом, сдобренным юмором. Вот: "Один заезжий спросил, с какого года я живу в Архангельске.

Секрет не велик. Я сказал:

- С 1879 года.

- Скажите, сколько домов было раньше в Архангельске?

Что-то небрежно-снисходительное было в тоне, в вопросе. Я в тон заезжему дал ответ.

- Раньше стоял один столб, на столбе доска с надписью:

А-р-х-а-н-г-е-л-ь-с-к.

Народ ютился кругом столба.

Домов не было, о них и не знали. Одни хвойными ветками прикрывались, другие в снег зарывались, зимой в звериные шкуры завертывались. У меня был медведь. Утром я вытряхивал медведя из шкуры, сам залезал в шкуру. Тепло ходить в медвежьей шкуре, в мороз - дело постороннее. На ночь шкуру медведю отдавал...

Можно было сказку сплести. А заезжий готов верить. Он попал в "дикий север". Ему хотелось впечатлений".

Много ли мы знаем поэтических родников, из которых бы вот с таким сказово-серебряным журчанием выливались кипучие струи истинного народного юмора? Вообще сказывание всегда отличало народное остроумие, едкий сарказм, певучее изложение событий и сопряжение в одном смысловом ряду, казалось бы, не сопрягаемых логических понятий и явлений... Контрастность, несовместимость образов и явлений придают сказам занимательность, большую силу поэтического иносказания. Вот отрывок одного их них ("Не любо - не слушай"). "А на том берегу всякая благодать, всякое благотворение... Семга да треска сами ловятся, сами потрошатся, сами солятся, сами в боки ложатся. Рыбаки только бочки к берегу подкатывают да днища заколачивают. А которая рыба побойчей - выпотрошится да в пирог завернется. Семга, да латусина ловчее всех рыб в пироги заворачивается. Хозяйки только маслом пироги смазывают да в печку подсаживают. Белые медведи молоком торгуют - приучены. Белые медвежата семечками и папиросами промышляют. Птички всякие чирипикают: полярные совы, чайки, гаги, гагарки, гуси, лебеди, северные орлы, пингвины. Пингвины у нас не водятся, но приезжают на заработки, с шарманкой ходят да с бубном, а иные обезьяной одеваются, всякие штуки представляют... А в большой праздник да возмутся пингвины с белыми медведями хороводы водить, да еще вприсядку пустятся, ну, до уморенья! А моржи да тюлени с нерпами у берега в воде да поуркивают - музыку делают по-своему".

Отметим, что в сочинениях сказового плана повествователь полновластный распорядитель вымысла, и властелин над теми поэтическими сокровищами, которые добыты из глубин океана народного. Но за повествователем искусно скрывается писатель... Элемент сказочности и придает литературному произведению любого жанра особую прелесть оригинальности, составляет его нарядную сторону. Ведь сказка, если вдуматься, - это светлая надежда, мечта, а без мечты и надежды жить невозможно.

II

В двадцатые годы формируется эстетический идеал и задачи искусства, осознающего себя новаторским по духу и содержанию. Вместе с тем не прекращается борьба как с откровенными и прикровенными идейными противниками, так и со сторонниками левацких воззрений, равно как и догматиками различных оттенков. В то же время шел напряженный творческий поиск новых форм и средств, которые гармонировали бы с главными тенденциями и задачами эпохи. Вопросы участия искусства в преобразования мира в эту пору частично совпадали, что позволяет уяснить, почему, например, представители авангарда пытались участвовать в революции, претендуя, правда, на главенство в художественной сфере. Вместе с тем внутри того же авангарда, включавшего в себя различные "измы" буржуазного толка, происходил процесс поляризации тенденций. Но жизнь постепенно входила в свое русло - в результате передовые мастере сближались с революционным искусством или покидали группировки, с которыми было связано начало их творческой деятельности. Словом, внутри самих группировок образовывались подчас весьма противоположные полюсы. Например, К. Федин, Н. Тихонов, Вс. Иванов, с одной стороны, и Л. Лунц, отчасти М. Зощенко - с другой; В. Маяковский, Н. Асеев, С. Кирсанов, с одной стороны, и Н. Чужак, О. Брик - с другой и т.д.. Подобное размежевание приводило к распаду того или иного "изма", что характерно для судеб экспрессионизма, футуризма и других менее известных течений.

О плодотворности творческих их усилий свидетельствует влияние произведений на общественную жизнь. Не будем перечислять имена известных писателей и популярные среди широкого круга сочинения. Наша задача определить общее направление творческого процесса, диалектику российской словесности, характеризующуюся последовательностью в отстаивании созидательных начал жизни.

Нелегко давались первые шаги по неизведанным тропам строительства нового искусства, которые были извилисты и трудно одолимы. Речь шла об искусстве совершенно нового типа - народном искусстве. Естественно, были срывы, ошибки, заблуждения и распри между разномастными писательскими объединениями и группировками. Об этом красноречиво говорят писатели старшего поколения в своих книгах и автобиографиях, а также сборниках статей ("За тридцать лет" А. Фадеева, "Писатель, искусство, время" К. Федина, "О литературе" А. Сейфуллиной, "Современники" Ю. Либединского и других).

Вот, к примеру, свидетельство Б. Лавренева, примыкавшего в молодости к футуристам. Близко столкнувшись с жизнью и солдатами в первую мировую войну, он понял, как далеко от действительности футуристы с их мелочными претензиями и тупым высокомериям. "Я, - отмечал он, - с отвращением вспоминал мелкую клоунаду футуристических скандалов, мышиную возню литературных стычек. Какими непотребными стали в моем сознании полосатые кофты и размалеванные морды, игры в стихотворные бирюльки перед величием молчаливого беззаветного и великого ратного подвига народа!" Позже, в 1918 году, в Москве, продолжает писатель, он вновь попал в среду футуристов: "Странной и дикой показалась мне она в это время. Постоянно бывая во всяких литературных притончиках, вроде "Кафе футуристов", "Стойло Пегаса", "Музыкальная табакерка", я с удивлением видел, что мои бывшие друзья и соратники, как французские Бурбоны, ничего не поняли и ничему не научились. Я видел те же клоунские гримасы, эстетские радения, слышал заупокойное чтение лишенных всякой связи с жизнью страны стихов, грызню мелких самолюбий в погоне за эфемерной славой. ...Атмосфера литературной Москвы 1918 года была настолько отвратительна для меня, что осенью я ушел с бронепоездом на фронт".16

Молодая литература отличалась разнообразием творческих поисков - здесь были символисты и декаденты (А. Белый, М. Волошин, Ф. Сологуб), футуристы (Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Хлебников и другие), имажинисты (В. Шершеневич, А. Мариенгоф), О. Мандельштам рекламировал акмеизм. В свою очередь пролеткультовцы ратовали за литературу "механизированных толп, не знающую ничего интимного и лирического", а пролетарские поэты ("Кузница" призывали к коллективизму). "Многие молодые, - писал М. Горький, - приучаются виртуозничать и фокусничать словами, раньше чем начинают понимать грандиозность, творимого людьми..."17 Нелепейшее кривляние, пустословие и неурядицы выдавались за "существенно истинные" формы чисто пролетарского искусства и пролетарской культуры. Внимательно наблюдавший за ходом литературного развития тех лет, Дмитрий Фурманов отметил в дневнике:

"1. Глумление над прошлым. 2. Отрицание заслуг других школ и течений. 3. Расчет на монополию. 4. В расчете на вечность. 5. Заумничанье и жонглирование "мудрой" терминологией. 6. Бахвальство, игра в величие. 7. Однодневки. 8. Бесталанность задорных, заносчивых "пионеров". 9. Вычурность, оригинальничанье".18

Отнюдь не случайно в первое десятилетие после революции со страниц печатных органов бурным потоком выливалось сочинительство, преподносимого под видом новаторства, оказавшегося на поверку всего-навсего саморекламой или претензией на вождизм в литературе. Подобная претенциозная пестрятина, написанная на русском языке, была начисто лишена национальной самобытности. Расцвеченные анемичные рифмами и вымученными образами, такие литературные фокусы читать тяжело и неприятно. Наделенные типичными биографическими справками, люди начала ХХ века выступали в них как размытые тени, как умозрительные схемы. Они клокотали лжестрастями, а их недоступность для читателя шла не от психологической и душевной сложности, а от схоластически-конструктивной зауми. Строфа и интонация, метафора и поэтический образ, механически пересаженные из чужой культуры, из иного социального мира не имели сколько-нибудь прослеживаемой родословной, связывающей их с классическим наследием и духом народного искусства.

Такие сочинения, отторгнутые от ощущений, мыслей и действий современников, писали и такие талантливые поэты, как Андрей Белый. Автор сложный, во многом противоречивый, он нашел в себе силы порвать с прошлым, но его холодно-созерцательные сочинения тех лет были насыщены отвлечениями, абстрактными формулами и походили на разновидность переводов неведомо с какого безликого космополитического оригинала. Стихи, написанные современником грандиозных социальных потрясений в России, стали невыразительными условными знаками этих потрясений.

Пестрота взглядов, позиций, убеждений и прочее была поразительна в те годы. Не стремясь охватить сложные контрасты художества, отметим лишь, что о литературных группировках и течениях той поры написано горы статей, монографий, коллективных трудов, в которых представлен обширный исторический и фактический материал. Важно подчеркнуть другое - живой творческий процесс продолжал набирать силу, совершенствуясь и углубляясь, Литература уверенно поднималась на вершину искусства слова.

Вторая половина двадцатых показала, что сулит духовной культуре доведенный до абсурда классовый подход рапповцев, объявивших врагами всех, кто не согласен с их политикой в литературе. Горе тем, кто не укладывался в прокрустово ложе их манифестов, согласованных с Троцким, Бухариным и Ягодой. В редакционной статье журнала "На литературном посту" (1928 год) все несогласные с их постулатами объявлялись не более и не менее как "идеологические интервенты". Разумеется, таковыми подразумевались наиболее талантливые русские писатели, исповедующие традиции национальной классической культуры. Они клеймились "попутчиками", отлучались от "генеральной линии пролетарской литературы", подвергались всяческим унижениям.

При ближайшем рассмотрении миф о больших художественных достижениях в 20-е годы, не имеет под собой реальной почвы. Большинство, прославляемых рапповскими вождями сочинителей, вознамерившихся творить "вторую действительность", т.е. произведения искусства, имели весьма смутное представление о творческом процессе, а в силу аптекарско-ростовщического мышления отличались невежеством в общекультурном плане. Между тем к этому времени в русской культуре в следствие репрессий против русской интеллигенции образовались зияющие пустоты, которые быстро заполнялись представителями "малых народов", как они писали в анкетах, пролетарского происхождения. Это были в основном дети аптекарей, мелких торговцев, недоучившиеся студенты и прочие социальные элементы без определенных занятий. Поддерживаемые новой властью, где командные высоты занимали люди по сути космополитского толка, они заполонили средства массовой информации, медицину, науку, искусство и литературу.

Наступала пора "перековки", "переделки" человека и воспевания личности, одержимой лишь одной страстью - разрушением нации, веры, истории, природы. Любопытно, что даже Максим Горький требовал оптимизма и героизма, как он выражался, прометеизации главного действующего лица "человека-товарища - врага природы, окружающей его". В свою очередь, обосновывая концепцию романа "Разгром", А. Фадеев заявлял, что в "гражданской войне происходит отбор человеческого материала... Происходит огромнейшая переделка людей". И чтобы ни у кого не возникло сомнение на этот счет, добавлял: ""Переделка" людей происходит успешно потому, что руководят большевистской идеей такие как Левинсон - человек "особой, правильной породы", кстати, близкой по духу рапповским идеологам, стремящимся к "перековке" общества и подготовке кадров интеллигенции, натренированных идеологически на антирусский манер. Отсюда лозунг, провозглашенный Н.И. Бухариным: "Мы будем штамповать интеллигентов, будем вырабатывать их, как на фабрике". Процесс сей штамповки сопровождался жестоким преследованием вплоть до физического уничтожения русской - а шире славянской! - духовной элиты. Именно в 20-е годы было положено начало оскопления национального самосознания, столь драматически отразившегося впоследствии на духовном состоянии народа.

Тут впору хотя бы пунктирно отметить роль "Литературной газеты" в истории литературы. Правду сказать, она отличалась сервильным уклоном и искусно завуалированным антирусским акцентом. 5 апреля 1935 года газета стращала: "Классовый враг стремится проникнуть и в советскую художественную литературу (...) протаскивает в своих произведениях в замаскированной форме... подлые идейки... пытается проникнуть и в писательские организации, используя в своих враждебных нам интересах высокое звание члена Союза Советских писателей...". Здесь же назван и "контрреволюционер" - это С. Сергеев-Ценский, написавший "враждебный и клеветнический" рассказ "Поезд с юга". А три недели спустя ею был опубликован обзор поэзии за 1934 год, в котором ряд поэтов обвинялись в "кулацком уклоне", "классово-враждебных позициях" и прочих грехах. Скажем, Б. Корнилову приписывалось "отсутствие широко обоснованного революционного мировоззрения", а сверх того, у него "нет глубокого понимания борьбы между большевиками и кулачьем". Известность же Павла Васильева, подавалась читателю не более как печальный эпизод в истории литературной жизни и т.д. Страницы "Литературной газеты" пестрели именами Артема Веселого, Бориса Пильняка, Ивана Катаева и других писателей, коих обвиняли в декадансе, идейном разложении а равно и шпионаже в пользу иностранных государств. Одновременно изощренной травле и унижению подвергались Есенин и Шолохов, Булгаков и Замятин и многие другие.

Писатели либерально-интернационального толка всегда оказывались первыми, когда дело касалось выгоды. Они выше окружающих, пусть несчастье падает на головы других - лишь бы они благоденствовали. А этими другими были славяне и прежде всего русские. Так было и на этот раз, когда "отборные" инженеры человеческих душ созерцали строительство Беломорско-Балтийского канала. Конечно, им было ведомо, сколько десятков тысяч жизней ушло в землю при его сооружении, в каких нечеловеческих условиях приходилось работать заключенным и к каким методам принуждения прибегали карательные органы, "перековывая естественных врагов общества в честных трудящихся" (Лев Славин). Все они знали и сознательно и пылко воздавали хвалу ОГПУ и его главарю Генаху Ягоде.

Вот: "ОГПУ - смелый, умный и упрямый мастер" (Евг. Шварц, 27 августа 1933 года); "Восхищены грандиозной работой ОГПУ" (художники Кукрыниксы, 22 августа 1933 года). А Лев Кассиль радостно возопил 22 августа-33 года: "Об этих пяти днях буду помнить, думать многие ночи, месяцы, годы. Каждый день, проведенный на канале, вмещал столько впечатлений, что к вечеру мы чувствовали себя как-то повзрослевшими, углубленными и... немножко обалдевшими. Хочется тотчас откликнуться своим трудом, собственным делом. Но все виденное за эти дни так огромно, сложно, необычно, что хлынувший напористый поток новых мыслей, решительных утверждений готов смести все установившиеся представления о людях, вещах, делах. И хочется об этом новом написать по новому. Потрясающее путешествие!"

Ему вторил Евгений Габрилович: "Мы видели на канале десятки замечательных сооружений, каждое из которых эмоционально воздействует с силой подлинного художественного произведения. Мы видели также, бывших воров, недавних преступников, вчерашних врагов революции - строителей канала, ставших полноценными гражданами социалистической родины. Все это сделала наша партия, сделали чекисты, которым партия поручила строить величайший канал и перевоспитывать десятки тысяч людей.

Нам, советским писателям, которые призваны "перестраивать души"следует поучиться этому труднейшему и ответственейшему мастерству - у ОГПУ".19

В таком же духе выдержаны высказывания всех остальных "отборных" тружеников пера, посетивших Беломорканал. Что это: дань лицемерной условности или трусость перед костоломами Ягоды? Это было, но где-то на заднем плане, главное же скрывалось в затаенной ненависти к заключенным, которые в большинстве своем были врагами Ягоды и его соплеменников. Однако не помогли льстивые панегирики, расточаемые большевикам подобными сочинителями - вскоре многие из них совершили "потрясающее путешествие" в застенки ОГПУ опять же на предмет - "перековки душ"... Поэтому нет надобности оправдывать подобные поступки литераторов лишь жестокими обстоятельствами тридцатых годов, как попытался сделать Константин Федин: "...Мы были детьми революции, и мы сознательно брали на себя труд, может быть и непосильный, но неизбежный: мы хотели, мы обязаны были, наконец, мы жаждали говорить о том, чем жили. Война и революция были основой нашего переживания. Дать это переживание в искусстве стало задачей нашей биографии. Задача решалась то неверно, но неполно, с ошибками и не по готовым ответам задачников".20

Стало быть, уже к началу 30-х годов в литературе сложилась довольно своеобразная ситуация, а точнее расстановка сил, борьба между коими будет нарастать вплоть до начала XXI века. Но не будем забегать вперед. Итак, за немногими исключениями (уклонились от приглашения Ягоды только Л. Леонов и М. Булгаков) труженики пера известного толка "под напором новых мыслей" (Кассиль) самозабвенно и радостно перековали человека не только в своих опусах, но и в реальной жизни, укрепляя тем самым авторитет карательных органов и, разумеется, свое материальное благополучие и душевный комфорт. Такая вот картинка из их жизни, призванных участвовать в перевоспитании строителей Беломоро-Балтийского канала: "Писатели шумно усаживаются за стол, разворачивают накрахмаленные салфетки (...), накладывают на тарелки салат, красную рыбу, черпают ложками рассыпчатую красную икру, наполняют бокалы, рюмки".

Автор выше приведенных строк писатель Александр Авдеенко, который по рекомендации Максима Горького и распоряжению наркома Генаха Гиршевича Ягоды был назначен заместителем начальника лагеря на канале Москва-Волга, с присвоением воинского звания, ношением оружия и всеми вытекающими из этого правами и обязанностями. Кроме того, ему вменялось в обязанность восхвалять режим и писать о том, как "десятки тысяч (...) правонарушителей будут перекованы трудом, приносящим радость..." Меж тем "мастера ОГПУ", призванные "переустраивать души" (Габрилович), блистая предупредительностью и добродушием, знакомят московских правдолюбов с героическими успехами строителей-заключенных, так сказать, в их "перекованном" виде, а в каждом пункте прибытия их встречают с великими почестями: гремят оркестры, преподносится хлеб-соль, одаряются цветами и морем лучезарных улыбок, дирижируемых начальством Гулага... После возвращения в Москву - за работу: дружно заскрипели перья летописцев и на листы бумаги полилась лживая словесная патока. Глядь, а уже выдана на гора роскошно изданная книга о Белбалтлаге.

И.В. Сталин взял ее в руки, полистал, презрительно усмехнулся в усы и немало подивился тому, с каким пафосом сытые сочинители разглагольствовали о "величайшем эксперименте п о п е р е к о в к е профессиональных преступников, кулаков и прочих государственных преступников". Не ускользнуло от его внимания и славословие условий жизни в лагере, способствующих перековке зэков из угрюмых, озлобленных обстоятельствами людей в жизнерадостных ударников труда...

Пройдет совсем немного времени, и авторы пафосной книги в сафьяновом переплете на деле убедятся, что спецлагеря далеко не курортные места... А пока Габриловичи, Авербахи, Кассили, Безыменские и иже с ними изображают жестокую классовую борьбу по переустройству общества в выгодных для них розовых красках и третируют (этот процесс будет продолжаться многие десятилетия) тех, кто писал честные и правдивые произведения, в которых изображалась жизнь, как она есть.

***

"Величайшие произведения искусства, созданные революцией, - писал Ромен Роллан в предисловии к французскому изданию романа Николая Островского "Как закалялась сталь", - это люди, порожденные ею". Развитие и становление новых моральных принципов и духовных ценностей осуществлялось в ходе глубоких экономических и социально-политических преобразований. Молодая литература следовала принципу правдивого освещения происходящих событий, подсвеченных жестокой братоубийственной войной. Раскрывая народные характеры, возвеличивая человеческую личность, писатели поспешествовали росту общественного сознания, пробуждению национального достоинства широких масс. Их произведения - это многоплановая мозаика времени, полная трагизма и народ выступает в ней как могучая сила истории.

Новая российская словесность и ее теория формировались и совершенствовались в ходе трудных социальных преобразований. Осмысливая ее первые шаги, поражаешься смелости первопроходцев. Первый съезд писателей (1934) подвел итоги пройденного пути, приняв "Устав Союза советских писателей", в котором определены главные принципы литературы нового типа. "Социалистический реализм, - записано в уставе, - требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма".21 Это отвечало общественным устремлениям, вносило ясность и определенность в разброд и шатания.

Труден путь первооткрывателя. Вздыбленная, растревоженная действительность жестко ставила перед писателями множество сложных задач, требующих совершенствования форм выражения и углубления художественного анализа. Шел трудный, порою мучительный поиск, возникали тупиковые ситуации, разочарования. По идейным, эстетическим и политическим убеждениям сшибались между собой различные группы, течения, объединения. За редким исключением, писатели входили в то или иное образование.

Первые десятилетия, несмотря на драматизм переходного периода, ознаменовались такими шедеврами, как "Тихий Дон" Михаила Шолохова, "Педагогическая поэма" Антона Макаренко, "Как закалялась сталь" Николая Островского, "Петр I" Алексея Толстого, сатирическая комедия "Клоп" Владимира Маяковского и другие.

В названных произведениях сложные представления о жизни, об обществе и государстве, правде и кривде рассмотрены в контексте широкой исторической перспективы. С другой стороны, произошло укрупнение героя, создание образа духовно богатой, цельной личности с ее верой в идеалы добра и социальную справедливость.

Большим достижением литературы было создание образа положительно прекрасного человека, идеал которого - мир гармонического развития личности, мир высокого духовного уровня и нравственного совершенства. Не менее важно и то, что впервые в художественной практике русская литература продемонстрировала стремление не только к глубокому отражению действительности, но и к синтезу ее лучших сторон осмысленных через призму жизни, мышления и видения простого человека.

К выдающимся произведениям 20-х - начала 30-х годов относятся "Падение Даира" (1923) А. Малышкина, "Города и годы" (1925) К. Федина, "Барсуки" (1925) Л. Леонова. Драматургия представлена пьесами "Бронепоезд 14-69" (1922) Вс. Иванова, "Любовью Яровой" (1927) К. Тренева, "Разломом" (1927) Б. Лавренева. Глубокое раскрытие тема революции и гражданской войны получила в "Чапаеве" (1923) Д. Фурманова, "Железном потоке" (1924) А. Серафимовича, "Разгроме" (1927) А. Фадеева, а также в романе Н. Островского "Как закалялась сталь" (весь роман вышел в 1934 году). В этот же период создаются эпопеи "Тихий Дон" М. Шолохова (тома I и II - 1928, том III 1929 - 1932) и "Хождение по мукам" А. Толстого ("Сестры" 1921 - 1922, "Восемнадцатый года" 1927 -- 1928).

Творческий процесс обогащался новыми явлениями. Художественное открытие в литературе не является лишь результатом внутреннего самодвижения литературы; ее новаторство строго обусловлено коренными сдвигами в социальной жизни общества, достигнутыми писателем и выраженными в соответственной форме. Творчество Льва Толстого, по определению В. И. Ленина, - "шаг вперед в художественном развитии всего человечества". В русской литературе А.С. Пушкин, по словам Максима Горького, - "начало всех начал". Определяя новаторство М.Ю. Лермонтова, В.Г. Белинский утверждал: "Равен ли по силе таланта или еще и выше Пушкина был Лермонтов - не в том вопрос: несомненно только, что, даже и не будучи выше Пушкина, Лермонтов призван был выразить собою и удовлетворить своею поэзией несравненно высшее, по своим требованиям и своему характеру, время, чем то, которого выражением была поэзия Пушкина". Открытие нового в жизни и его воплощение в художественном произведении - свидетельство несомненной одаренности автора. "Когда мы говорим "художник-новатор", - писал А. Фадеев, - то, конечно, вкладываем в это сочетание слов не то значение, или, вернее, не только то значение, что писатель открыл новые приемы, новые формы. Такие открытия, спору нет, необходимы. Без них немыслимо движение искусства вперед. Но для нас новаторство приобретает значение неизмеримо большее. Новатором мы называем человека, который прежде всего открыл новое в жизни, открыл и художественно отобразил это новое в его развитии, в перспективе".

Нельзя забывать и о другой стороне дела. Новаторство литературы органически связано с культурным наследием. Это сложный диалектический процесс, требующий серьезного исследования. Дело в том, что перед каждым обществом неизбежно встает необходимость определить свое отношение к прошлому, решить, что из него и в каком объеме следует принимать, усваивать, развивать, а что отодвигать в сторону, отвергать как обветшалое или даже в чем-то вовсе неприемлемое. Жизнь находится в постоянном движении, преодолевая препятствия и противоречия. На разных этапах развития социалистической цивилизации отмечаются различные подходы к наследию.

Речь идет о трех таких этапах, обусловленных общественным развитием, уровнем национального самосознания. Первый этап - это ранний послеоктябрьский период, когда решался вопрос: быть или не быть духовному наследию важнейшей составной частью новой культуры. В силу ряда объективных (и субъективных) причин давала о себе знать тенденция недоверчивого, нигилистического отношения ко всему тому, что осталось от "старого мира". С предельной ясностью проявилось это в теории и в практике Пролеткульта, критика ошибок которого дала возможность расчистить путь к многоликому океану классики. Второй этап, начиная с 30-х годов, являет собой поворот к непреходящим духовным ценностям прошлых веков. Однако главное внимание в это время привлекают в основном те явления художественного наследия, которые были созвучны идейным устремлениям общества. В эти годы растет интерес к тому, что по сути своей выражало пафос отрицания, непримиримости ко всей системе нравственного, социального и физического закрепощения человека. В таком действительно избирательном подходе была своя логика и безусловная историческая справедливость: огромный пласт культурных ценностей минувшего включался в бескомпромиссную борьбу за переустройство жизни. Но это была лишь часть целого, которое по-настоящему еще не воспринималось как прочный фундамент новой духовности. Наконец - третий этап овладения наследием, начиная с 40-х - вплоть до 90-х годов, характеризуется рядом примечательных особенностей и представляет более высокий уровень по сравнению с двумя предыдущими: достоянием общества становятся многие, ранее преданные забвению, а то и вовсе отвергнутые художники, литературные направления, а равно сложные явления национальной и мировой культуры... Увы, в начале девяностых годов этот процесс был насильственно приостановлен... К этой проблеме мы еще вернемся.

Вместе с литературой набирает силу и теоретическая мысль. Уже в 20 30-е годы, а затем в последующие десятилетия генезису, становлению и сущности изящной словесности было посвящено множество исследований. О плодотворности творческих усилий ученых свидетельствует их влияние на живой художественный процесс. Не будем перечислять имена и научные труды, нам важно определить о б щ е е н а п р а в л е н и е теоретической мысли, характеризующейся ее приверженностью литературе. Здесь надо сказать и о том, что она была обращена к широкой исторической перспективе, а равно и к мировой художественной культуре. Истинность, действенность научной теории (в том числе и литературной) проверяется практикой. Общественно-политическая ситуация тридцатых, а затем пятидесятых годов явилась для литературной теории, очередным испытанием на прочность. В борьбе с шатаниями, ревизионистской истерией и спекулятивными концепциями она выстояла, открыв новые возможности для углубления художественного анализа. Последующие годы принесли ряд трудов, исследующих широту возможностей искусства, его генезис, национальное своеобразие и соотношение с другими направлениями. Вместе с тем углубился анализ взаимосвязей между содержанием и формой, принципа народности и художественного историзма.

Сформировавшись в конкретно-исторических условиях, литературная теория исповедовала гуманистический тезис, согласно которому социалистическая культура есть закономерный этап дальнейшего развития отечественной традиции. Перед критиками и литературоведами встала задача объяснения феномена литературы нового типа. Но всегда ли им доставало знаний и историзма при объяснении сложных процессов развития словесности? Истина состоит в том, что несмотря на известные конъюнктурные предпосылки и методологические просчеты, литературоведческая мысль была верна передовым идеям и главным принципам искусства.

Начиная с 70-х годов заметно обостряется борьба вокруг толкования законов искусства. Литературоведение и критика вновь оказались перед неизбежностью совершенствования, уточнения, а в некоторых вопросах и пересмотра выводов и определений, которые уже не объясняли глубину и многообразие литературы второй половины XX столетия. Увы, наши высоколобые теоретики, а вслед за ними и критики с оглядкой на Запад начали "уточнять", "размягчать" коренные эстетические принципы, вследствие чего был опошлен образ положительно прекрасного человека, как сердцевина эстетического идеала, размывались такие понятия как "правда", "идейность" "классовость" и т.д. Так, в конце концов, литературная теория, подобно унтер-офицерской вдове, сама себя высекла, о чем речь впереди.

III

С первых лет своего существования новая литература подверглась ожесточенным и изощренным нападкам, кои продолжаются до сих пор, меняя формы и методы, но оставаясь несправедливыми и беспощадными. Так в 1924 году злая, как фурия, Зинаида Гиппиус вещала, будто в России с 1918 года "нет литературы, нет писателей, нет ничего: темный провал". Впрочем, год спустя, небезызвестный недруг России Федор Степун вынужден был констатировать: "Нет спора: недостатков и очень неприятных в советской литературе много, - и все же важнее ее достоинства. Главное достоинство советской литературы в том, что она, при всех своих недостатках, как-никак есть".22 "Свободный цивилизованный" мир, включая Италию, США, Францию, Японию, Англию всеми доступными ему способами (замалчивание, идеологическое давление, фальсификация, ложь) всячески препятствовал и препятствует распространению лучших книг наших писателей.

Подвергались преследованию и те писатели Запада, которые исповедовали социалистические идеи. Вот яркий пример. 29 декабря 1939 года Теодор Драйзер писал директору ИМЛИ им. Горького И.И. Анисимову. "Дорогой мистер Анисимов, вчера я отправил Вам письмо в связи с предполагаемым 10-томным изданием моих произведений. В этом письме Вы найдете все указания. Я пишу сейчас, чтобы добавить к этому письму (оно и без того было уж слишком большим), что я благодарю Вас за перевод на 377,25 доллара от Государственного издательства. Он был получен 14 ноября 1939 г. Сейчас гонорары из-за границы для меня как нельзя кстати, поскольку наши издатели все как один делают кислую мину, едва к ним попадает рукопись, в которой нет ничего антикоммунистического, мало того, ничего такого, что можно было бы истолковать как выпад против борьбы за социальное равенство; так что пристроить что бы то ни было, что мною подписано, нелегко. Не хочу тем самым сказать, что у меня не осталось приверженцев, однако зарабатываю своими писаниями я очень мало. Католическая церковь и контролируемые ею организации пристально следят за всем, что я пишу, и за каждым моим публичным выступлением и добиваются, чтобы мои книги были изъяты из библиотек. Крупные корпорации посредством своих агентов в прессе, в библиотеках, в учебных заведениях, всюду и везде тоже стараются, и небезуспешно, запрещать мои книги, статьи, рассказы, брошюры, записи выступлений и т.п. (...) Несколько издательств, которые меня печатали, закрыты. В Италии я запрещен. Франция вообще никогда не платит иностранным авторам. А в Нобелевской премии мне отказано потому, что я известен своими симпатиями к России. Даже здесь, в Голливуде, на меня, похоже, по той же самой причине наложено табу".23

Английская Би-би-си (6 марта 1967 года) очень "беспокоилась" о том, что социалистический реализм, мол, скомпрометировал себя, поскольку стал "слепо подражать повествовательным методам прошлого века". А французская газета "Монд" в номере от 23 октября 1970 года "сокрушалась" в связи с тем, что принципы партийности, разработанные В.И. Лениным в статье "Партийная организация и партийная литература", имеют отношение только к публицистике и прочее.

В процесс травли, извращения и клеветы вовлечены многие идеологические учреждения и научные центры Запада. При самых больших университетах созданы научные институты с богатыми библиотеками и картотеками. Вопросы социалистического искусства и его теории стали предметом трудов академиков, профессоров, докторов наук. Была выработана общая стратегия, в основе которой лежит известный прием - признать частности и отвергнуть общее, сущностное. Сие относится как к социальному, общественному строю, так и к социалистической идеологии и искусству. В открытом письме американскому советологу Эрнесту Дж. Симонсу современный автор писал: ""Уступки", которые были сделаны лет десять - пятнадцать назад, выражаются в том, что где-то, кем-то было решено - не ставить себя в чересчур уж смешное положение и признать, что Горький, Шолохов, Леонов талантливы, но, дескать, пишут "по старинке" и в лучших своих достижениях к социалистическому реализму не имеют отношения. А если имеют, то лишь постольку, поскольку социалистический реализм обуславливает недостатки их произведений. Тогда же было решено раздробить советскую литературу на куски и противопоставить друг другу, акцентировать внимание на "срывах", а не на достижениях отдельных писателей, считать ведущими фигурами русской литературы ХХ столетия не Горького, Маяковского, Шолохова, Фадеева, Толстого, а Замятина, Пильняка, Пастернака, Мандельштама... И вот пошли кочевать эти догмы из книги в книгу "советологов" Г. Струве и Э. Мучник, М. Слонима и Р. Мэтьюсона, Э. Брауна и В. Александровой".24

В то же время русская литература нередко выдается сугубо традиционалистской, исключающей новаторство; при этом ставятся под сомнение ее художественность и правдивость, ибо она подходит-де к действительности выборочно, избегает острых жизненных ситуаций и коллизий. Разумеется, яростным нападкам подвергаются ее идейность, народность и социалистический гуманизм, коим тут же противопоставляются всякого рода формалистские концепции искусства и прочее.

Особенно пылко возлюбили противники нашей словесности идею противопоставления двадцатых годов - тридцатым. В 1970 году Ежи Биджеевич едко заметил: "Излюбленная теория, которая кочует в последнее время из статьи в статью, из книги в книгу американских "советологов", состоит в том, что "золотой век" советской литературы падает-де на 20-е годы, что начиная с 30-х годов в ней не было создано ничего замечательного. Но ведь совсем недавно они утверждали другое: "сокрушались" о "гибели" великой русской литературы после Октября 1917 года. Однако довольно быстро им пришлось отказаться от подобной "теории" - уж слишком очевидно противоречила она фактам. Да и нынешнюю концепцию разбить не составляет особого труда. Как, скажем, согласовать заявления об упадке многонациональной советской литературы с все возрастающим числом ее переводов на иностранные языки? Увеличение изданий произведений советских писателей во всех странах мира - факт объективный, независимо от того, желают его замечать или нет реакционные критики".25

Молодая литература XX века впитала в себя прогрессивные достижения, многих веков и народов. Что из этого следует? Что она, открывая широчайшие возможности проявления всех особенностей искусства как специфической формы духовной деятельности человека, вбирает в себя в преобразованном виде все лучшее. Что наша культура была призвана не только критически осваивать и творчески развивать классическое наследие, но и создавать новые ценности. Обоснована и общая постановка вопроса о том, что следовать классикам - это вовсе не означает быть похожим на них в чисто профессиональном отношении.

И еще один аспект проблемы. В мире насчитывается множество различных школ, течений, воззрений, откровенно и проникновенно претендующих на монополию в искусстве и отвергающих все другие направления, и, прежде всего социалистическое, которое вызывало и продолжает вызывать бешеную неприязнь реакционных сил. И не оттого, что оно так или иначе сформулировано, а потому что открыто отстаивает идеалы правды и социальной справедливости.

Благодаря новому типу художественного отражения действительности, перед всем миром открылось величие советского человека. Именно социалистическое искусство, отличительными чертами коего являются народность и художественное мастерство, высоко подняло знамя гуманизма, который определяется интересами и целями трудового человека. Это важно учитывать при рассмотрении сложного пути нашего искусства. История его развития - это история непримиримой борьбы против буржуазной идеологии, против всех форм реакционных течений в художественной культуре. Пожалуй, это одна из его важнейших особенностей, которая проявлялась в способе художественного мировоззрения, в содержании и форме, в углубленном психологизме и т.д. Известно, что каждый художник в меру широты взгляда на жизнь, таланта и умонастроения открывает поэтические материки окружающей действительности. Но раздвинуть границы эстетически познанного, увидеть мир с неожиданной стороны и выразить дух эпохи в ее высшем проявлении может лишь тот, кто способен по-настоящему постичь происходящее в мире и оценить увиденное с подлинно народных позиций.

Роль сознания в формировании художественного метода огромна и не следует отождествлять художественный метод с мировоззрением. Это приводит к размыванию природы и специфики искусства, равно как и понятия метода как способа художественного воспроизведения. Однако борьба против такого отождествления отнюдь не означает отрицания или в какой-то степени принижения роли мировоззрения. Нет искусства социально индифферентного, бесцельного, а стало быть абсолютно лишенного связи с окружающим миром. Мировоззрение советских писателей обогатилось новыми открытиями науки, движением философской мысли, опытом общественных потрясений - буржуазной и социалистической революциями. Вместе с тем показ сложных внутренних переживаний потребовал разработки иных художественных средств, усовершенствование социально-нравственного анализа.

Реализм, как принцип художественного отражения мира, способствует выявлению обусловленности общественного сознания конкретными социальными и историческими условиями. Отсюда приверженность писателей к показу человеческой личности в ее многообразных жизненных связях, строго вписанных в контекст времени. Социалистический реализм обогатил художество новыми открытиями, раздвинув горизонты искусства. Анализ глубинных процессов действительности в их диалектической взаимообусловленности предполагает наличие у художника исключительной чуткости и впечатлительности, а равно и его интеллектуальную решимость доходить до главной сути в постижении важнейших явлений жизни. Он, художник, является бескомпромиссным летописцем, называющим вещи своими именами, т.е. утверждающий правду. Здесь, видимо, надо сделать одно существенное уточнение.

Принцип социального анализа при всех его несомненных достоинствах не следует рассматривать как доминирующий способ воссоздания реальности такой подход обедняет диалектическую сложность художественного мира. С другой стороны, это не дает права отвергать социальную природу искусства. Истинные мастера реалистического искусства настойчиво напоминают об этом. Ромен Роллан писал: "Нам было предназначено судьбой родиться в самой гуще великой борьбы. Мы не вправе уединиться, уйти от борьбы. Правда, иные возводят уединение, в некий закон гордого духа, в миссию искусства (неизвестно от кого полученную), которая якобы дает им право уйти от мира. В доводах у них, как известно, недостатка нет. Никто не оспаривает права, даже долга всякого истинного художника сосредоточиться, уйти в свой внутренний мир... Но речь идет о том, что этот мир не может быть постоянным домом писателя, безопасным убежищем, в котором укрываются эгоисты, решив более не появляться на свет божий. Уединение оправдано тогда, когда в нем черпают новые силы для возвращения к действию".26 Тут по-настоящему выявляется назначение искусства и призвание художника.

В обстановке взаимопонимания и творческого сближения развивались социалистические литературы. Их движение было обусловлено расстановкой общественных, идеологических и культурных сил. Поэтому по времени и интенсивности этот процесс проходил по-разному, демонстрируя общую закономерность взаимодействия, в частности славянских литератур. Вот что говорили их выдающиеся представители. "Наша украинская культура, утверждал Максим Рыльский, - проявление и создание гения украинского народа, но эта культура - составная часть грандиозной культуры всех народов Советского Союза, она достигла гигантских вершин при Советской власти и благодаря Советской власти".27 Обретение государственности способствовало расцвету и другой братской культуры. По свидетельству Янки Купалы, "рождение белорусской поэзии связано с революцией 1905 года, как и расцвет ее - с социалистической революцией".28 С этой позиции следует рассматривать творчество М. Шолохова, А. Толстого, Л. Леонова, П. Тычины, Я. Коласа, Я. Купалы, Г. Караславова, Т. Павлова и многих других. "Не устаю повторять, заявлял польский писатель Ярослав Ивашкевич, - что советская литература в силу своих прекрасных традиций, благодаря современному своему богатству и значению, благодаря ее страстной любви к действительности занимает выдающееся место среди всех литератур мира".29 Приведем слова классика болгарской литературы Георгия Караславова: "В развитии нашей родной национальной литературы нет ни одного писателя, который бы не черпал знания и вдохновения в революционном слове советских мастеров".30

Правдивое освещение определенных периодов той или иной эпохи требует постижения сущности и своеобразия исторической действительности, рассмотрения ее коренных конфликтов и противоречий. Это обусловливает направление поиска, свойственного различным художникам. Настоящее искусство является выражением духа времени и соответственно пребывает в постоянном движении и изменении. Возьмем буржуазный строй раннего периода. Молодой, идущий в гору класс исповедал прогрессивные идеалы, брал на вооружение идеи, которые страстно и непримиримо противостояли закостенелым общественным отношениям, схоластике и религиозным предрассудкам Средневековья. Это не замедлило отразиться на художественных воззрениях, кои нашло свое выражение в произведениях великих мастеров, а равно в трудах передовых эстетиков-философов.

Но с течением времени идеалы прочно утвердившейся у власти буржуазии заметно поблекли и ее перестали интересовать общественные свободы - и это не замедлило отразиться на художественных взглядах. В многотомных трудах знаменитого французского теоретика искусства Ипполита Тэна отчетливо проступает страх перед народом; его приводит в дрожь мысль о том, что во Франции могла взять верх якобинская диктатура.

Итак, эстетические воззрения зависят от исторического развития общества. Из этого следует, что в различные периоды по-разному оцениваются одни и те же явления искусства. Вспомним, как в свое время трактовали древнее искусство буржуазные просветители Винкельман и Лессинг и как впоследствии оценивал его Ницше. Прогрессивные деятели эпохи Возрождения видели в античном искусстве восхваление духовного и физического совершенства человека. Для Ницше - выразителя идеалов поздней буржуазии, древняя аттическая трагедия представлялась сконцентрированным выражением религиозных экстазов и состояния опьянения греков от избытка темных сил природы.

Далее. Начало XIX века. Буржуазия с яростной непримиримостью третирует рождающиеся в обществе новые свободолюбивые веяния. Теперь для ожиревшей и поглупевшей власти неприемлемы вольнолюбивые мотивы Рабле, тонкая язвительная ирония Мольера и победный смех Бомарше. К этому времени успевает увянуть ею же провозглашенный девиз комической оперы в Париже: "Смехом исправлять нравы". Теперь общество считает свои нынешние законы и нравственность слишком высокими, чтобы веселые пьесы, "опираясь на насмешливую философию", издевались над ними. Стремление увековечить свое господство заставляло и вынуждало позднюю буржуазию рядиться в тогу серьезности и значительности... Для современного мира, вступившего в третье тысячелетие, актуально звучат ироничные слова Стендаля о том, что боязнь быть смешным все замораживает. Поистине, когда бог Апис становится объектом смеха, он превращается в обыкновенного быка.

У каждой эпохи свой эстетический идеал, свое эстетическое отношение к действительности, соответствующее образу жизни. Если, скажем, в спокойные времена красота в искусстве суть гармония, изящество, плавные линии и переходы, то в периоды социальных потрясений и духовной нищеты - сам хаос источник красоты. Как-то спросили Бальзака, почему он с такой силой обнажает социальные язвы общества, падение нравов, измельчание человека и т.д. Писатель ответил: "Общество требует от нас прекрасных картин, но где же натуры для них? Ваши убогие одежды, ваши неудачные революции, ваши болтливые буржуа, ваша мертвая религия, ваша выродившаяся власть, ваши короли без престолов - так ли они поэтичны, чтобы стоило их изображать? Сейчас мы можем только издеваться".31 В романе Стендаля "Красное и черное" как бы углубляется бальзаковская мысль: "В данное время все станет беспорядочным. Ведь мы двигаемся к хаосу!" - и писатель уподобил роман зеркалу, проносимому по большой дороге жизни, которое - увы! - в основном отражает придорожную грязь. Гоголь с горечью восклицал: "Один за другим следуют у меня герои, один пошлее другого".32 Подобных сетований не счесть. Стало быть, буржуазный тип жизни породил стремительно растущие диспропорции в общественной и личной жизни, которые к концу XX века приобрели чудовищные размеры.

На этой проблеме следует остановиться. Эстетический идеал является одним из главных критериев определения сущности искусства. Он не отделим от общественно-политических, эстетических, религиозных взглядов данного общества, класса. Именно поэтому эстетический идеал важное звено, соединяющее искусство с жизнью. Вместе с тем он дает возможность проникнуть в идейно-художественную сферу искусства, определить сущностные силы и предпосылки, которые обуславливают появление и развитие того или иного направления в искусстве, того или иного художественного метода. Вместе с тем эстетический идеал помогает уяснить, что для данного творца, для данного художественного метода является целью, смыслом и содержанием жизни, к чему художники стремятся и чего хотят достичь, что в действительности в искусстве, в реальности и мечтах о будущем воспринимается ими как самое возвышенное и прекрасное, как самое этичное, а что - как безобразное, низкое, антигуманное. С эстетическим идеалом связаны проблемы личности и коллектива, народа и творца. В известной степени, он, определяет поэтику литературы и искусства, ибо указанные выше стороны, черты, особенности творчества в зависимости от своего характера требуют тех или иных художественных приемов, стилистических средств, языка, колорита, тональности.33 В социалистическом искусстве эстетический идеал выражен в широком взгляде на состояние мира, в создании героя, отражающего народные интересы, а равно образа положительно прекрасного человека, борющегося за социальную справедливость, высокие идеалы и человечность. Такого эстетического идеала литература не знала.

Опираясь на глубокое постижение жизни и творческую фантазию, настоящее искусство отражает и утверждает новые тенденции и явления общественного и индивидуального бытия. Для художника историческая действительность - высшая ценность. Именно об этом говорил Шолохов в речи при получении Нобелевской премии: "На мой взгляд, подлинным авангардом являются те художники, которые в своих произведениях раскрывают новое содержание, определяющее черты жизни нашего века. И реализм в целом, и реалистический роман опираются на художественный опыт великих мастеров прошлого, но в своем развитии приобрели существенно новые, глубоко современные черты. Я говорю о реализме, несущем в себе идею обновления жизни, переделки ее на благо человеку. Я говорю, разумеется, о таком реализме, который мы называем сейчас социалистическим. Его своеобразие в том, что он выражает мировоззрение, не приемлющее ни созерцательности, ни ухода от действительности, зовущее к борьбе за прогресс человечества, дающее возможность постигнуть цели, близкие миллионам людей, осветить им пути борьбы".34 При этом не забудем, что в творческом акте большое значение имеет субъективный элемент, как выражение роли личности художника. Вообще, наши представления суть субъективные образы объективной действительности. Отсюда четкость мировоззрения, горячая заинтересованность художника в торжестве высоких социальных принципов. "Я за то, - говорил Шолохов, чтобы у писателя клокотала горячая кровь, когда он пишет, и за то, чтобы лицо его белело от сдерживаемой ненависти к врагу, когда он пишет о нем, и чтобы писатель смеялся и плакал вместе с героем, которого он любит и который ему дорог".35

Шолохов не скрывал своей тенденциозности и с полной ясностью определял свое отношение к явлениям жизни. И это естественно. Подлинность таланта характеризуется, не только глубиной синтеза "извлечения" из мира и собственного ощущения, но и четкостью художественного мировоззрения. Мы утверждаем, отмечал Салтыков-Щедрин, что "неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю. В этом нас убеждают примеры таких великих и общепризнанных художников, как Сервантес, Гете, Шиллер, Байрон и другие, которые всегда полагали в основу своих произведений действительно стремления и нужды человечества и, сверх того, умели с полной ясностью определить свои отношения к этим стремлениям и нуждам".36 Роль художественного миросозерцания в творческом акте огромна.

В свое время Плеханов писал: "Когда художники становятся слепыми по отношению к важнейшим общественным течениям своего времени, тогда очень сильно понижается в своей внутренней стоимости природа идей, выражаемых ими в своих произведениях. А от этого неизбежно страдают и эти последние". Вместе с тем ложная идея, противоречащая жизненной правде, сообщает сочинению такие внутренние противоречия, от которых неизбежно страдает его эстетическое достоинство. Свою мысль Плеханов раскрывает на примере пьесы Гамсуна: "Кнут Гамсун - большой талант. Но никакой талант не превратит в истину того, что составляет ее прямую противоположность. Огромные недостатки драмы "У царских врат" является естественным следствием полной несостоятельности ее основной идеи. А несостоятельность его идеи обусловливается неумением автора понять смысл той взаимной борьбы классов в нынешнем обществе, литературным отголоском которой явилась его драма".37

IV

Благодаря художественной литературе как одной из высших форм духовной культуры освобожденного народа, перед миром открылось величие нового человека. Это была литература, в которой нашли отражение социальные преобразования ХХ столетия. Отсюда ее влияние на всеобщий художественный процесс.

Сказала свое слово и теория: в странах Запада и Востока появились серьезные исследования о советских художниках слова, о неразрывной связи их творчества и классического наследия, о плодотворном влиянии социалистического искусства на развитие всемирной культуры и т.д. Расцвет искусства нового типа отменил целый ряд концепций и теорий, пытающихся истолковать его в качестве "фантома", "отражения недействительности". Даже те западные ученые и писатели, которые долгое время упорно не желали признать наше искусство как выдающееся явление XX века, были вынуждены писать о нем как о высшей стадии художественного развития.

Уже в первое десятилетие своего существования художественная литература нового типа стала быстро распространяться за рубежом. Среди писателей, получивших наибольшую известность, были М. Горький, В. Маяковский, М. Шолохов, А. Серафимович, Н. Островский, Дм. Фурманов, А. Толстой, Л. Леонов, А. Твардовский, А. Макаренко и другие.

Китайский писатель, ученый и переводчик Ба Цзинь назвал нашу литературу "великой литературой", оказывающей "огромное благородное влияние на весь мир".38 И даже, Чжоу Ян, никогда не испытывавший любви к нашей стране, вынужден был констатировать, что советская литература "оказывает огромное влияние на китайскую литературу", оставаясь "источником опыта, отваги и уверенности в борьбе".39 Индийский же критик Раджив Саксена писал, что она открыла новую главу в истории демократических традиций современной словесности, а опыт советских авторов помог демократическим писателям всего мира. Ведь не случайно, что из всех современных литератур самая могучая, самая здоровая и самая народная - советская литература". По мнению японского писателя Кенсукэ Акати, жизнеутверждающие качества "поднимают значение советской литературы и выдвигают ее на первый план в литературе всего мира".40

Сопоставляя советскую литературу с творчеством любимого писателя Льва Толстого, Ромен Роллан пришел к выводу о целенаправленности, устремленности в будущее новой русской словесности. "Особенно, - писал он, - ярко передо мною выступило различие между двумя эпохами, когда я перечитывал один из шедевров русского романа, который всегда мне был особенно дорог - "Войну и мир". Читая, я был поражен гением Толстого, умеющим взвихрить жизнь песчаным смерчем так, что кажется: нет здесь никакого предвзятого отбора и распределения материала, а есть как бы стихийная стена кусков жизни, события которой все изображены ровно и правдиво, без предпочтения". Жизнь предстает в великой эпопее, словно влекомая слепым, властным, подавляющим всякую волю роком. "Но, - продолжает писатель, - в отличие от этого мировоззрения прошлого, которое вело Толстого к религиозному фанатизму, новое время знает, куда идет оно, рождая бурю. Человек, люди - сами свой собственный рок. Их собственная выверенная разумом воля ведет их, и вместе с ними она ведет искусство".41

Подобные высказывания могут составить не один том. Просвещенного читателя Запада привлекали книги, в которых они находили до сих пор им совершенно неизвестное, а именно: нравы и обычаи других народов, новую социальную действительность, психологию человека и нравственно-духовный мир и прочее. "И все это они могут почерпнуть в лучших произведениях многонациональной советской литературы"42 - констатировал французский читатель. В работе "Советские литераторы" (1955 г.) Луи Арагон писал: "На протяжении ряда лет (французские) критики упрекали этот великий народ в том, что он не создал произведений литературы, соответствующих по своим масштабам его широким замыслам перестройки мира. Сегодня достаточно ознакомиться с советской литературой, чтобы увидеть, что этот упрек стал неосновательным. Я утверждаю, что ни одна литература мира, какие бы имена та или другая страна не выставляла, не в состоянии сравниться с литературной продукцией советских писателей". Образ Павла Корчагина Луи Арагон классифицировал как образ мирового значения.

Популярность российской словесности значительно выросла после второй мировой войны. В этом плане представляет интерес вышедшая в 1946 году в Париже книга Ивана Тхоржевского "От Горького до наших дней", которая начинается ироничной нотой. Эмигранты думали, пишет автор, будто вместе с собой унесли и всю русскую литературу, а на деле все произошло иначе - "ни Россия, ни русская литература не погибли в руках большевиков". Литература развивается под влиянием Максима Горького, "устремленного к новой России". В. Маяковский "заложил основы новой русской поэзии, поэзии борьбы", М. Шолохов и А. Толстой продолжили и подняли на новый уровень лучшие национальные традиции, С. Сергеев-Ценский, Л. Леонов, Ю. Олеша и другие достойно выступили как авторы психологических романов, Вс. Иванов, Б. Лавренев, Б. Пильняк, - как романтики, а М. Зощенко, И. Ильф, Е. Петров, П. Романов, Г. Огнев - как сатирики". Итог Тхоржевского таков - "Советская Россия может позволить себе впредь и роскошь, и большей личной свободы, большей общей культурности (...) новые дали, новые пути русского искусства и русской культуры безбрежны".

О многом говорит и рост зарубежных изданий. Так, к книгам, переведенных на иностранные языки только в период между I и II съездами прибавилось 330 новых имен. За десять же послевоенных лет уже произведения более 900 авторов вышли в свет на 42 языках. Далее. В 1951 году, по не полным данным, осуществлено за границей 1513 изданий, в 1953 году - 1846, а всего за период с 1945 по 1957 год - 14767. В том числе 339 А.Н. Толстого на 29 языках, 222 издания В. Маяковского на 24 языках, 220 М. Шолохова на 32 языках, 155 Н. Островского на 36 языках... Добавим к этому, что до 1957 года издано 2518 книг на 48 иностранных языках Максима Горького.43 Возрастающая популярность отечественной изящной словесности в странах мира позволила Константину Федину заявить на Втором съезде писателей СССР (1954 г.): "Было время, когда задавался вопрос: "Советская литература - что это такое?" Теперь нет в мире книжной лавки, где каждый день не задавался бы продавцу другой вопрос: "А что у Вас есть из советской литературы"".44

Михаил Шолохов на открытии Второго съезда писателей РСФСР (1965 г.) скажет: "Пусть величественный путь, пройденный за полстолетия советской литературой, и в частности одним из головных ее отрядов - литературой русской, предстанет перед нашими глазами сегодня, когда мы сообща думаем о завтрашнем дне искусства. У нас за плечами огромное богатство. У нас есть чем гордиться, есть что противопоставить крикливому, но бесплодному абстракционизму. И хотя мы видим, как много еще предстоит нам сделать, чтобы оправдать доверие народа, хотя по большому счету мы еще недовольны своей работой, нам все же никогда не следует забывать, сколько внесено нашей литературой в духовную сокровищницу человечества, как велик и неоспорим ее авторитет во всем мире". Между тем, триумфальное шествие ее по миру продолжалось. В 1954 - 1980 годах зарегистрировано 2113 иностранных изданий книг М. Горького, 563 - М. Шолохова, 485 - А. Толстого, 269 - К. Симонова, 192 - Л. Леонова, 153 - А. Фадеева, 121 - К. Федина, 94 - Ю. Бондарева, 44 - В. Шукшина, 12 - П. Проскурина.

Среди огромного количества отзывов зарубежных художников слова и ученых на первом месте стоит творчество Шолохова. И это естественно - гений никого не оставляет равнодушным.

В Шолохове, по словам крупнейшего английского писателя Джека Линдсея, чувствовалось, что новая, революционная литература провозгласила себя наследницей высокий традиций русских классиков и классиков мировой литературы. Вместе с тем, "возникнув вместе с грандиозными событиями, она оказалась способной показать людей, прорывающихся сквозь классовые барьеры и закладывающих основы социалистической культуры".45 Так считают, такого мнения придерживаются истинные мастера искусства всей планеты. Как и простые зарубежные читатели.

Вот один из многочисленных примеров. В 1957 году польский еженедельник "Трибуна литератски" опубликовал ответы на анкету о любимом писателе. Оказалось, что во главе списка со значительным перевесом голосов - их число превышает количество голосов, отданных трилогии Сенкевича! - стоит "Тихий Дон" Шолохова (часто называется также "Поднятая целина"). За ним следует "Война и мир" Толстого. "Мощная тематика, красочная и буйная фабула, широкий и выразительный общественно-исторический фон, сильные чувства, глубокие моральные конфликты, раскрывающиеся в драматические моменты истории и решаемые с глубоко гуманных позиций, - продолжает "Трибуна литератски", - вот что нравится в подавляющем большинстве польскому читателю... Первое место "Тихого Дона" - не случайно, ибо подтверждается именем Шолохова, стоящим впереди всех названных в анкете авторов".46

Таких суждений-оценок, включая имена крупнейших писателей всех континентов великое множество. Приведем еще одно. По убеждению авторитетного японского прозаика Хироси Нома, со времен Фтабатея ни одна другая литература не оказывала на художественное развитие Японии такого влияния, какое оказывала и оказывает русская и советская литература. При этом особый акцент он делает на мировом значении творчества Шолохова, которому специально посвятил большую статью. Настоящее знакомство японцев с Шолоховым, отмечает Хироси Нома, произошло после войны. "В 50-е годы "Тихий Дон" стал в нашей стране настоящей сенсацией, молодежь зачитывала эту книгу до дыр. Для студенчества тех лет Шолохов и его герои были подлинными кумирами. Повсюду под влиянием "Тихого Дона" возникали клубы любителей советской литературы, кружки русских песен. В такой атмосфере послевоенной Японии, с трудом оправившейся после четырех десятилетий физического и духовного террора милитаристов, книги Шолохова стали свежим ветром, который донес до нас правду о Советской стране и ее мужественных людях. Творчество этого гиганта ХХ века оказало определяющее влияние на многих наших писателей и деятелей театра, особенно левого направления".47

Творчество Шолохова - это колокол громкого боя социалистической цивилизации, что необходимо особо подчеркнуть. В мировой художественной культуре - Шолохов явление исключительное как по существу гения, так и по народному духу. И, может быть, он последний художественный гений в истории человечества... Предмет его творчества - природа, жизнь простого человека, как соль Земли, а шире - всебытие. В ХХ веке до таких высот не поднимался ни один художник, и, судя по состоянию мира, вряд ли скоро поднимется, да и поднимается ли.

Трагизм эпохи, сложные человеческие судьбы, язык, пейзажи одинаково исполнены правды, равно как тончайшей виртуозности, позволившей ему, по словам выдающегося польского писателя Ярослава Ивашкевича, "озарить ровным светом гигантскую фреску". Так рождались "Тихий Дон", "Поднятая целина", "Судьба человека", показавших миру, что октябрьская революция и советский строй были предопределены российской историей... Но только ли это? Тщетны попытки с помощью скрупулезного анализа и изучения (а тем более дефиниций!) постичь тайны создания шедевра. "Гармонию стиха, божественные тайны, не думай разгадать по книгам мудрецов" (А. Майков).

В художественном мире Шолохова скрещиваются мировые силы. Посему явления жизни, характеры, картины природы возвышаются до значения символов, в которых угадывается борьба вселенских начал. Подвластный скрытому внутреннему динамизму, шолоховский пейзаж создает поле высокого эмоционального напряжения и глубочайшего смыслового подтекста, что сближает художника с античными греками, которым присуще отношение к природе как к прекрасному явлению, имеющему "цель своего существования в ней самой" (Людвиг Фейербах). У Шолохова природа способствует постижению сложных и противоречивых форм человеческого бытия и сознания... Отсюда - глубина и многоликость поэтического мира художника. В нем бушуют страсти, борются непримиримые идеи, сталкиваются всеобщие и частные начала бытия, отражаются сложные конфликты и противоречия эпохи. В суровых условиях действительности нет места человеку как некоему безгрешному созданию, ангелу во плоти. Борьба за существование лишила его многих добродетелей, однако до конца не ожесточила сердце, не убила надежды и веры, в то, что идеи социальной справедливости в соединении с христианскими заповедями добра - явление общемировое, один из эпохальных поворотов на многострадальном пути человечества.

Быть может, высшая мудрость, высший смысл творений Шолохова состоит в изображении мятежного и страдающего человека, осознавшего необходимость милосердия и истинной любви к ближнему. Художественный космос Шолохова явление исключительное в художественной концепции мира. Подобно великим предшественникам - Гомеру, Данте, Шекспиру, Л. Толстому, Ф. Достоевскому, он творил "как демиург, переступая границы предшествующих эстетических и иных концепций, теорий" (Е. Костин).

Мы уже говорили, что Шолохова нельзя воспринимать как классику, выросшую на почве традиционной культуры, соответствующей духу элитарных слоев общества (аристократии, дворянства, интеллигенции). Он из иной социальной среды, из другой эпохи - представитель и выразитель неизвестной истории общественно-экономической формации, рожденной в жестоких классовых битвах. Главное расхождение Шолохова с классикой - это отношение к народу. Интерес великих русских писателей (а это была в основном дворянская литература, как заметил Достоевский) к жизни народа был в основном морально-эстетический. Они жалели народ, принимали активное участие в облегчении его горькой участи, сочувствовали, протестовали, но не проникали в недра народного сознания, инстинктивно испытывали страх перед его вечно обновляющейся могучей стихией.

Шолохов поведал святую правду о народе и для народа.

Переходная эпоха, отраженная в творениях великого писателя ХХ столетия, совпала с событиями всемирно-исторического значения, т.е. временем рождения в великих муках ранее неизвестного социально-политического мира - мира социалистической цивилизации, запечатленного в их ярких художественных образах. Вот что влечет сердца людей планеты к русской литературе и вот какие ее представители вызывали и продолжают вызывать их восхищение, любовь и благодарность.

***

Историзм предполагает необходимость рассматривать тенденции и явления с учетом их развития и взаимосвязи, изменения и становления. Мир состоит не из готовых, законченных сущностей, а являет собой меняющуюся совокупность процессов. Поэтому для художника важно определить значимость конкретного явления или события в цепи общего движения и в образной форме отразить его проявления. Вырывать отдельные события, факты, крупные фигуры из данной эпохи и судить о них с высоты нового времени - неблагородарное занятие. Истинный мастер видит вещи, а не составляет комментарий к ним; он погружается в эпоху не с целью разъяснить, растолковать современникам, как и почему то или иное событие происходило или происходит, а чтобы постичь тайну духовной жизни времени, тайну не произнесенных вслух мыслей, глубоко скрытых переживаний и несостоявшихся надежд. Художественный историзм - это существо идейно-образного строя произведения, выражающее эстетическое освоение действительности в ходе ее развития и становления, вместе с тем это и степень постижения диалектики бытия. Именно в контексте конкретного времени закрепляются наиболее устойчивые формы художественного отражения действительности, а равно существенные стороны характера и человеческой судьбы.

В сентябре 1964 года, подводя итоги творческих достижений собратьев по перу, Шолохов говорил: "Если вы посмотрите литературу Соединенных Штатов Америки, Западной Европы - Германии, Англии и Франции - то вы не увидите такого количества блистательных писательских имен, которые были бы так известны во всем мире... По мастерству мы не уступаем, а превосходим многих прославленных мастеров слова Запада". Объясняя природу и мировое значение литературы, он подчеркивал, что она стала ведущей не потому, что ею достигнуты какие-то ранее недосягаемые для писателей мира высоты художественного совершенства, а потому что каждый советский художник в меру своего таланта, средствами искусства, проникновенным художественным словом провозглашает передовые идеи, выражающие величайшие надежды человечества.

Русская словесность ХХ века создавалась писателями, вышедшими из недр народной жизни, людьми твердых убеждений, четкого художественного мировоззрения и высокой ответственности за судьбу народа. Она выдвинула новую художественную концепцию мира, в центре которой встал человек труда. Ее несомненность обусловлена той жизненной и художественной правдой, которую она несет в себе, а равно глубиной анализа социально-исторической действительности. Иван Сергеевич Соколов-Микитов так определил новый тип русского писателя: "Я чувствовал неразрывную связь с живой Россией, видел доброе и злое, исчезавшее, что можно было жалеть и любить. Но никогда не чувствовал я пылкой, трагической любви, никогда не волновал меня возглас петербургского поэта: "Россия, нищая Россия!" Я знал и видел Россию кровью моего сердца; жестокие, трагические недостатки, пороки, которыми болел народ, я чувствовал в самом себе. Но, как, быть может, у многих русских, не утративших способности отдавать свое сердце любви, Россия была для меня тем самым миром, в котором я жил, двигался, которым дышал. Я не замечал этой среды России, как рыба не замечает воды, в которой живет, я сам был Россия, человек с печальной, нерадостной судьбою".

Выше отмечалось, что изящная словесность 20-х - начала 70-х годов в своих лучших образцах исполнена высокой духовной и социальной ориентации. Впрочем, крупные писатели и знатоки словесности никогда не скрывали, что в подкладке настоящего художества, отражающего божеское и человеческое, лежат личные и общественные интересы. При сем политика и литература чаще всего перемешиваются друг с другом.

Нам досталась в удел великая культура, которую народ созидал по крупице на протяжении всей своей многовековой истории. В любые периоды истории - консолидации и разобщения, тяжелых испытаний и крутых перемен они, будь-то летописец, сказатель, гусляр или писатель сверяли свою жизнь с судьбой родины, которая была и их личной судьбой. Эта высокая традиция питала художественный процесс мятежного XX века.

Несмотря на острейшие идеологические противоречия, цензурные преграды, постоянное давление извне, русская литература обогатилась настоящими мастерами слова и заботниками Отечества нашего. Вот они - колокола социалистической цивилизации: Максим Горький, Михаил Шолохов, Владимир Маяковский, Александр Блок, Антон Макаренко, Леонид Леонов, Алексей Толстой, Петр Проскурин, Александр Твардовский, Дмитрий Фурманов, Николай Островский, Александр Фадеев, Александр Серафимович, Всеволод Вишневский, Федор Гладков и многие замечательные писатели советской эпохи. Да достаточно и названных имен, чтобы преклониться перед народом, породившем за неполный ХХ век великую литературу.