Помоги проекту - поделись книгой:
«Аппарат на записи у нас стоял практически тот же, но инструментов заметно добавилось: гармошка, клавиши, флейта и бас, — объяснял Армен Айрапетян. — В отличие от “Искушения”, Джорджа на альбоме не было — он был накрепко связан с театром Горошевского, а там на деятельность “Аквариума” смотрели косо. Впрочем, качество от этого только выиграло — вместо Гуницкого появились сильный по технике Фан, который отвечал за бас и перкуссию, и музыкально образованный Дюшка. Вокал у Гребенщикова стал похож на вокал, да и сам Борька порядком усилился, перестав пугать всех воплями на тему «мой ум сдох»… Закономерно, что качество “Притч графа Диффузора” получилось на порядок выше, а реакция друзей оказалась благожелательной, поскольку песни стали мелодичными, а тексты — понятными. Конкретно для меня эти два альбома несравнимы, они словно вынырнули из разных вселенных. Один — это концепция, а другой — проблемы личной жизни Бориса Гребенщикова».
Зимним вечером 1975 года в студенческом книжном клубе «Эврика», расположенном невдалеке от метро «Парк Победы», проходила лекция «Пути развития современной музыки». Известный джазовый гуру Владимир Фейертаг собрал полный зал длинноволосых меломанов, среди которых выделялись битломан Коля Васин, идеолог местных хиппи Гена Зайцев и фотограф Андрей «Вилли» Усов.
«Как вы, наверное, знаете, рок-музыка возникла не в Калуге», — откашлявшись, начал мероприятие Фейертаг. Проиллюстрировать эту мысль был призван фолк-ансамбль «Акварель», выступавший в тот вечер неполным составом: Юрий Берендюков — на гитаре, Николай Марков — на скрипке и Сева Гаккель — на виолончели.
Глядя в одну точку, Сева исполнял композиции Нила Янга и Пола Саймона, а глуховатый звук его инструмента превращал мероприятие из просветительского в психоделическое. Никто даже не догадывался, что это был не только дебютный концерт Гаккеля в составе «Акварели», но и его первый рок-концерт вообще. В благочестивом облике одетого в чужую джинсовую куртку музыканта сквозило нечто аристократическое и благородное. И это ощущение оказалось не обманчивым.
Вслед за симпатичной «Акварелью» на крохотную сцену вышел «Аквариум» в усечённом составе: Борис + Дюша + Фан. Фотограф Андрей «Вилли» Усов вспоминал, что Гребенщиков подыгрывал себе на губной гармошке и акустической гитаре. На сомнительном инструменте фабрики имени Луначарского он умудрялся брать нелегальные блюзовые аккорды и мягко улыбался этим небесным звукам.
Часть песен Боб извлёк из черновиков, а часть — из репертуара певицы Джони Митчелл, о существовании которой знало лишь несколько человек. На эпической фразе I came across the child of god на сцену выскочил неизвестный барабанщик, ровненько отыграл всю композицию и неожиданно исчез. Жирная точка в концерте была поставлена идеальным образом.
После этого перфоманса Гаккель зачехлил виолончель и поехал домой, впечатлённый увиденным. Несмотря на упрощенный звук, он почувствовал в этой музыке что-то родственное.
«Однажды ко мне заглянули знакомые и принесли плёнку с альбомом “Аквариума”, — рассказывал Гаккель. — Я пошёл в гости к своему другу Лёше Голубеву, и мы вместе с его сестрой прослушали запись “Искушение святого Аквариума”. Я никак не мог сформировать своё мнение, и мы ещё долго разговаривали на эту тему».
Так сложилось, что в те дни, когда бывший выпускник музыкальной школы разбирался с архитектурой абсурдистских произведений «Аквариума», на одной из вечеринок он познакомился с Гребенщиковым. События развивались стремительно — уже через несколько дней они сидели дома у Гаккеля и самозабвенно музицировали. Боб играл на старенькой гитаре, а Сева — на чужой виолончели. Для разминки они воспроизвели несколько композиций Mott the Hoople, и под сводами старинного дома дуэт гитары и виолончели прозвучал не как английский фолк и даже не как американский бард-рок. Это было нечто принципиально новое.
«Весной появился Севка, и первое, что мы репетировали, была композиция “Время любви пришло”, — поведал мне Гребенщиков историю появления Гаккеля. — Тогда скрипач Коля Марков из “Акварели” недолго поиграл с нами, и мы придумали очень красивый рифф. Потом долгие годы он меня будоражил, как больная совесть, потому что никуда не был записан».
К тому времени Гаккель забыл про предыдущую группу и полностью растворился в «Аквариуме». Не без волнения он собирался дебютировать на рок-фестивале в ДК Ленсовета — при участии групп «Санкт-Петербург» и ZA. Но под предлогом «майских праздников» испуганные размером толпы чиновники отменили мероприятие в самый последний момент. И тогда бесстрашный Лёня Тихомиров предложил публике продолжить праздник жизни в Ольгино. Туда ринулось более сотни зрителей, но вскоре приехали свинцовые люди в штатском и вырубили электричество.
«Делать было нечего, и мы побрели на залив, — печально вспоминал Гаккель в своих мемуарах. — Я, Боб и Коля Марков расчехлили инструменты и решили поиграть на пляже. Мы сидели на каких-то ящиках, а вокруг нас возлежали люди. Кто-то, засучив штаны, бродил по воде. Это был настоящий рок-фестиваль. Таким оказалось моё первое выступление в этой группе».
Для «Аквариума», состав которого постоянно мутировал, появление Гаккеля стало важным приобретением. За четыре года у группы обозначились видимые очертания — но скорее на уровне идеи, чем строго выверенной формулы. Были песни, в которых практически не существовало аранжировок. Вдобавок ко всему ушёл Джордж, Дюша пропадал в театре у Горошевского, а Фана и Колю Маркова должны были призвать в армию. Всю эту зыбкость Борис ощущал кожей и пытался хоть как-то ситуацию изменить.
«Акустическая музыка, которую мы исполняем, может быть очень хороша для нас, — рассуждал тогда Гребенщиков. — Но люди, пришедшие нас слушать, не могут выдержать больше, чем пять или шесть вещей. И это не их вина. Дело в том, что такой состав, как сейчас, не в состоянии обеспечить ту гибкость и неожиданность музыки, игру без которой можно предоставить кому угодно, но не нам. А замыкаться в сплошной авангард не дело, ибо это — не наша задача».
Безусловно, в этой пессимистичной рефлексии присутствовало здравое зерно. Но в то же время жизнь не забывала подбрасывать музыкантам всевозможные сюрпризы. Так случилось, что в апреле 1975 года они внезапно обнаружили себя на фестивале английского кино в Таллине — правда пока еще без Севы Гаккеля. Истории об этом искромётном приключении я слышал неоднократно, и, хотя смысл всех «телег» был примерно одинаков, мне особенно понравилась версия Боба Гребенщикова.
«Это была типично аквариумовская ситуация, — писал Борис в одном из неопубликованных интервью. — На примате ко мне подошёл незнакомый человек, который читал газету “Правда”, и взволнованно сообщил: “Здесь написано, что в Таллине идёт Yellow Submarine!” Я говорю: “Надо ехать!”, и кидаю призыв, на который откликаются Фан, Родион, Марат и Дюша, которые едут со мной. И увидев там нарисованный от руки плакат Yellow Submarine, мы встали на колени, прямо в грязь, перед этой штукой. Потому что иначе было нельзя».
Под сильнейшим впечатлением от битловской сказки внуки графа Диффузора вернулись в Питер крайне воодушевлёнными. Теперь нашим героям казалось, что жизнь распахнула перед ними все окна настежь. А вдалеке, переливаясь игривыми красками, висела в небе огромная радуга.
ПАРТИЗАНСКАЯ КУЛЬТУРА
«Искусство — это побочный продукт нашей жизни. Человек творит себя, а произведение искусства — это всего лишь побочный продукт».
Согласно легенде мультфильм с рисованными персонажами The Beatles был просмотрен в Таллине несколько раз.
Количество сеансов могло быть и большим, но в кинотеатре появился «левый» переводчик, который транслировал не только реплики, но и тексты песен. Музыканты «Аквариума» с отвращением покинули зал и отправились покупать билеты обратно в Питер.
Стоит ли говорить, что мир вокруг наших героев больше не мог оставаться прежним. Неудивительно, что после Таллина количество «рок-интеллигентов» вокруг «Аквариума» стало расти в геометрической прогрессии. Напомним, что Гребенщиков в тот период пребывал в академическом отпуске, поэтому с утра и до вечера мог заниматься творчеством.
«Боря извлёк из космоса Севу, — пояснял мне Марат. — Некоторое время Гаккель смотрел на нас как на инопланетян. И, как мне кажется, очень хорошо описал этот период в своей книге. Со временем он приспособился и стал полноценным членом “Аквариума”. При этом всегда был обаятелен до омерзения — даже моя вторая жена глаз с него не сводила».
В свою очередь, Гаккель подтянул к «Аквариуму» новых персонажей — в частности Гену Зайцева, Колю Васина и Андрея «Вилли» Усова, который вскоре стал фотолетописцем группы.
«Сева мне взахлёб рассказывал, что у него началась другая жизнь, — припоминал Вилли Усов. — И что он находится на небывалом творческом подъёме: “Приходи, посмотри, послушай, как это у нас получается”. И в какой-то майский день я приехал к нему домой и увидел Борю. Он играл с обнажённым торсом на двенадцатиструнной гитаре, и всё это выглядело очень красиво. Мне кажется, что “Аквариум” как группа начался только весной 1975 года. Потому что всё, что было до встречи Гребенщикова с Гаккелем, по сути “Аквариумом” не являлось».
Оставим это заявление на совести Андрея, но здесь интересно другое. Поскольку сам Усов неплохо играл на гитаре, он быстро просёк, какие ветра носятся в голове у Бориса.
«С самого начала Гребенщиков играл серьёзную музыку, — говорил мне Вилли в 1995 году. — Иногда это напоминало Кэта Стивенса, иногда — Дэвида Боуи. Примечательно, что на одном из концертов Борис пел Across the Universe но не в версии The Beatles, а в аранжировке Боуи. Для Гребенщикова творчество и имидж Боуи были словно фантом. Но при этом сам Борис оказался человеком, который, помимо своих очевидных достоинств — глубокой поэзии, свободного английского и интуитивного вокала, — всегда умел быть притягательным для окружающих и мог создать вокруг песен некую тайну».
В отличие от Усова, который мгновенно погрузился в творческую кухню «Аквариума», знакомство музыкантов с Колей Васиным оказалось менее легким. Как выяснилось, Николай довольно редко выбирался из своего дома. И вот однажды музыканты дружно загрузились в холодный трамвай и направились в сторону запредельной Ржевки.
«Извольте рухнуть в клёвость!» — радушно поприветствовал их хозяин и предложил ознакомиться с подборкой акустических песен Юры Ильченко. Затем последовал концертник The Beatles, а «вишенкой на торте» стала демонстрация пластинки с автографом Джона Леннона. Диск Live Peace in Toronto был доставлен Коле Васину из Нью-Йорка — вопреки законам «железного занавеса». Это было похоже на мираж, поскольку за неделю до этого таможенники завернули на границе два альбома Фрэнка Заппы, отправленные из Финляндии для Армена Айрапетяна.
Примерно в это же время неугомонный Родион познакомил «Аквариум» со своим однокурсником Михаилом Науменко, который играл в группе «Союз любителей музыки рок» и обладал энциклопедическими познаниями в области современной музыки.
«Мы познакомились с Майком на квартире у художника Марка Зарха, — вспоминал Гребенщиков. — Всё лето у него происходили чудовищной силы тусовки — там мы дневали и ночевали. И однажды Родион привёл с собой небольшого человека… Все оказались пьяны до беспамятства, и было, естественно, очень весело: ну вот, ещё один новый приятель пришёл. Раз Родион привёл, значит, хороший человек… А у меня в тот вечер была идея, что если смотреть на мир с башенного крана, то всё будет гораздо лучше и менее печально. Поэтому я залезал на этот кран, который стоял возле дома, и смотрел на мир, а с Майком общался не очень. Меня больше башенный кран интересовал».
После этой вечеринки Майк влился в ближний круг «Аквариума». Особенно быстро он сошёлся с Мишей Файнштейном-Васильевым, с которым у него нашлось множество общих тем — от заграничных пластинок до моделей самолётов. Марат также привязался к Науменко и помог ему записать в домашних условиях первые опусы. Параллельно с этим звукооператор «Аквариума» мотался на практику в родной Ереван, но неизменно возвращался к Оле Липовской, в квартире которой происходили эпохальные попойки.
В интервью для книги Ольга вспоминала, как в день своего рождения Борис наварил целую ванну пельменей (правда, детскую) — такое у молодого поэта было настроение.
«Вокруг музыкантов существовал обширный круг людей, считавших себя частью “Аквариума”, — рассказывала позднее Таня Апраксина. — Многих из них привлекали не столько песни, сколько личное обаяние всей группы, внутри которой Борис был вне конкуренции. Его подчёркнутая галантность, даже куртуазность, знаменитое целование рук дамам сочетались не только с разносторонней образованностью, интеллигентностью, сообразительностью, но и с оригинальностью и дерзостью. Он умел моментально расположить к себе, вызвать чувство полного доверия. Мне чрезвычайно импонировала его манера смотреть человеку прямо в глаза, очень открыто и глубоко. Его вежливость, внимательность к собеседнику, его открытость немедленно завоёвывали всякого».
В тот период Борису стало казаться, что состав «Аквариума» устаканился и в творческом процессе наступила стабильность. В этом была огромная заслуга Гаккеля, который сутки напролёт жил новыми песнями, аранжировками, репетициями и концертами.
«Со времени прихода Гаккеля в “Аквариум” его апартаменты, где бы они ни находились, являлись штаб-квартирой группы, — писал Гребенщиков “Правдивой автобиографии Аквариума”. — Меньше пяти гостей у него дома не собиралось. Сам Сева при этом много пил и курил, а затем мучался весь следующий день, но вечером вновь напивался в дым. Поэтому он изобрёл своеобразный метод игры на виолончели, который не требовал никаких занятий. Гаккель играл спонтанно, не стараясь сыграть как надо. И это у него получалось лучше, чем у Роберта Фриппа».
Энтузиазм, неподдельное гостеприимство и бесконечная самоотдача Севы ещё сильнее сплотили музыкантов. Именно тогда у Гребенщикова появилась идея: все члены группы должны быть не только единомышленниками, но и непременными соавторами. И он стал активно продвигать концепцию «“Аквариум” = Борис + Сева + Дюша + Фан», согласно которой каждый участник имел священное право на собственные ноты, мысли и краски. Собственно, так и произошло на нескольких треках в «Притчах графа Диффузора», и это был определяющий момент для идентификации музыкантов.
«Я отдаю вам песню и смотрю, верна ли она, — вдохновлял приятелей Борис. — Подрубаетесь ли вы в ту струю, которая течёт в ней под поверхностью слов и нот? И когда это происходит, мы начинаем выстраивать её — на основе нашего мироощущения… И если всё идёт верно, то мы получим творение, которое принадлежит каждому из нас. Ибо каждый его прожил и каждый расплачивается за него собой».
Борис понимал, что идею коллективного творчества, которую он отчасти «подрезал» у The Beatles, исповедует сразу несколько местных команд — например, «Мифы» и «Россияне». Последняя группа считалась тогда несомненным фаворитом ленинградской рок-сцены.
«По моему мнению, в то время лучше всех на концертах смотрелся Жора Ордановский с “Россиянами”, — рассказывал Марат. — Очаровательный парень, резкий и прямой, далёкий от всякого “эстетства”. Кстати, когда мне был нужен свидетель на свадьбу с Олей Липовской, Борю я отверг сразу… Просто представил себе, как он явится в женском платье или вовсе голышом, и поэтому пригласил Ордановского. Жора оказался идеальным свидетелем — сумел вовремя поставить подпись, вовремя улыбался, вовремя нажрался и даже буянить начал тоже вовремя».
Так случилось, что вскоре «Аквариум» выступил вместе с «Мифами» — в одной из школ на Васильевском острове. Народу в зал набилась тьма-тьмущая, и большинство из них оказались далеко не школьниками. Наверное, в этом сейшене, состоявшемся осенью 1975 года, не было ничего примечательного, кроме того, что он стал последним концертом перед уходом Фана в ряды Советской армии. Ждать возвращения друга в Ленинград надо было целый год, и это казалось Бобу и Севе невыносимым испытанием.
«Как-то раз я встретил в “Сайгоне” Гребенщикова и поинтересовался, как у “Аквариума” идут дела, — вспоминал Володя Рекшан. — Боб вежливо ответил, что они временно прекратили играть, поскольку басиста забрали в армию. Я спросил: “Будете ли искать кого-нибудь на замену?” Его ответ меня просто поразил: “Искать мы никого не планируем, а подождём, когда Фан вернётся из армии. Мы просто будем его ждать».
Мне всегда было непросто влезть в мозги Гребенщикова, но, судя по всему, в эти «военные месяцы» «Аквариум» действительно решил не выступать с концертами. Чтобы поддержать Михаила, музыканты отсылали ему в армию душевные письма. Вопреки цензуре некоторые из них дошли до воинской части, в которой служил Файнштейн-Васильев.
«Здесь петербуржно, — писал Боб зимой 1976 года. — Всех сайгонило и экзаменовало весь январь… Дюша флютится и ведет нудные беседы, как бы ему устроиться на работу. Джордж — не Джордж, головоломка, как и он сам. Приезжает Марат, но после этого немедленно уезжает. Поэтому смысла его приездов понять никто не успевает. Липовская же, не в пример ему, добросовестно беременеет».
Временно лишившись Фана и Дюши, «Аквариум» перешёл в аскетичную фазу существования: гитара, гармошка и виолончель. В это непростое время дуэт Борис + Сева разучил новые композиции — «С той стороны зеркального стекла», «Танец», а также психоделический «Блюз НТР»: «Я инженер со стрессом в груди, вершу НТР с девяти до пяти, / Но белый дракон сказал мне, в дверь подсознанья войдя, / Что граф Диффузор забил в стену гвоздь, / А я — лишь отзвук гвоздя». Примечательно, что этот программный номер Гребенщиков сочинил во время университетской практики, которая проходила в НИИ комплексных социальных исследований, на работе у Людмилы Харитоновны.
Тогда же Борис решил зафиксировать новые песни «для вечности». Запись происходила спонтанно — на квартире у вокалиста «Акварели» Якова Певзнера, проживавшего неподалеку от Витебского вокзала. В распоряжении музыкантов оказались четырёхдорожечный магнитофон «Юпитер» и самодельный ревербератор, а в гостиной было сооружено подобие звукоизоляции, собранное из картонных коробок для яиц. В этих монашеских условиях измученные студийным минимализмом Борис и Сева попытались записать вокал, гитару, гармошку и виолончель.
«Технические возможности не позволяли нам сделать наложение, — огорчался Гаккель. — К моменту этой сессии мы уже отрепетировали несколько песен и предполагали их играть вместе, но по техническим причинам это оказалось невозможным».
В итоге виолончель была слышна только в одной композиции. Все остальные песни, часть из которых фиксировалась в другом месте, были записаны под гитару и гармошку Гребенщикова. Несмотря на то что акустический альбом «С той стороны зеркального стекла» звучал сыровато, в нём отчётливо проглядывался фундамент будущей «новой религии». В немалой степени — благодаря пронзительным и самобытным текстам Гребенщикова:
«Песня “С той стороны зеркального стекла” была отмечена гармоническим совершенством, и в ней есть почти все кодовые “аквариумные” символы: Стекло, Игра, Покой, — размышлял журналист Василий Соловьёв-Спасский в книге “История светлых времен”. — Музыкально альбом незрелый, с дурацкими плёнками задом-наперед… Но есть в нём какое-то просветленное предчувствие будущих открытых континентов, те просторы, которые лишь чудятся в сновидениях кораблю, спускаемому на воду. В то время он был как тайна — загадочная и притягательная».
Долгие годы о деталях этой записи было известно немного — в частности то, что владельца студии музыканты почтительно называли Яков Соломонович. Но незадолго до сдачи книги в печать мне удалось разыскать подпольного звукорежиссёра в Санкт-Петербурге. Он вспомнил, как осенью 1976 года Гаккель познакомил его с Гребенщиковым, который показался саунд-инженеру «слишком заумным». Тем не менее вся сессия прошла на удивление быстро, а на прощание Борис подарил Якову Певзнеру польскую пластинку Living Blues, почему-то — со своим автографом. И стремительно растворился в ночи — вместе с двенадцатиструнной гитарой без чехла, хотя на улице гремел гром и хлестал ливень.
«В Википедии я указан как звукорежиссёр этой работы, — с удивлением замечал Марат. — Но всё дело в том, что в течение 1976 года меня практически не было в Ленинграде. И это ещё одно подтверждение того, что хронология Столетней войны составлена куда более основательно, чем история раннего “Аквариума”. Этот период особенно сложен для изучения, потому что был наполнен множеством бурных событий, мало связанных друг с другом, и определить их последовательность почти невозможно».
Спустя годы Гребенщиков рассказывал, как после записи «С той стороны зеркального стекла» он пытался убедить музыкантов написать собственную песню. Но — увы и ах — ничего из этой романтичной затеи не получилось.
В очередном письме Фану Борис констатировал кризис внутри группы:
«Почему-то, к сожалению, только мои вещи делаются нами, а мне давно кажется, что в интерпретации я сильнее, чем в чистом самовыражении, а значит, мы сильно проигрываем. И много. Это я к тому, чтобы вы, суки этакие, писали своё. И тогда — ибо мы все живём здесь, и время нас пронизывает, как ветер — флаг, и создаётся феномен жизни и искусства».
В этой патовой ситуации тонус молодого сонграйтера предсказуемо опустился на уровень плинтуса. Оставшись без Джорджа, Дюши и Фана, идеолог «Аквариума» старался не расклеиваться и продолжал с помощью Гаккеля создавать новые песни.
«В то время мы с Севкой слушали всё подряд, от Gentle Giant до King Crimson, и пытались отобразить эти вещи по-своему, с помощью одной гитары и виолончели, — вспоминал позднее Гребенщиков. — У меня была написана сюита под названием “Так говорил Аргамхар” — из шести или восьми частей, в которой всё менялось каждую секунду. Были сложнейшие гармонии, аккорды, построение текста, иногда музыка доигрывала текстовые фразы, продолжая человеческую речь. “Притчи графа Диффузора” по сравнению с этим были детскими играми. Мы слушали музыку двадцать часов в сутки и постоянно пытались всё, что слышали, использовать. Потом это всё куда-то пропало.
ЧУДЕСА КРАСОТЫ
«Жизнь нельзя сформулировать».
Вскоре в глубинах «Аквариума» возникла сумасбродная идея — отметить день рождения Джорджа Харрисона большим концертом. По одним данным, эту мысль впервые озвучили Гребенщиков с Гаккелем, по другим — Коля Васин с певицей Олей Першиной, исполнявшей фолк-номера на английском языке. В итоге было решено, что «Аквариум», Першина и несколько дружественных рок-групп сыграют композиции The Beatles на одной из площадок — в актовом зале института Бонч-Бруевича.
Стоит уточнить, что стихийные мероприятия подобного масштаба в СССР не проводились, поэтому у музыкантов не было ни опыта, ни средств, ни официальных бумаг. Живя в покинутом Бродским унылом городе — с десятиметровыми портретами Брежнева, первомайскими демонстрациями и вечными очередями за дефицитом — нужно было иметь немалую степень бесстрашия, чтобы решиться на концерт в честь английского рок-музыканта. Со стороны это выглядело как событие из параллельной реальности.
В это сложно поверить, но романтично настроенные организаторы искренне считали, что The Beatles наконец-то воссоединятся и сыграют новые композиции на открытии Олимпийских игр в Монреале. Эту «новость» Боб услышал по «Голосу Америки» — мол, какой-то канадский бизнесмен предложил «битлам» гигантскую сумму за то, чтобы событие транслировалось по спутниковой связи на весь мир.
Неудивительно, что абсолютно все участники «концерта для Харрисона» данную информацию восприняли с огромным энтузиазмом. Им казалось, что в жизни нет ничего невозможного, и ради таких чудес они были готовы рисковать всем на свете. На волне эйфории к акции подключились знакомые звукорежиссёры и культуртрегеры — начиная с Гены Зайцева и заканчивая рок-группой «Зеркало», предоставившей оборудование.
«Впервые у музыкантов, живших тогда разрозненно, появилась объединяющая всех идея», — вспоминал Сева Гаккель.
Таким образом, в конце февраля 1976 года в актовом зале института Бонч-Бруевича волшебным образом появилась шикарная барабанная установка, а также куча микрофонов, усилителей и колонок. Примечательно, что эта техника была подключена за несколько дней до мероприятия, поэтому музыканты успели провести пару репетиций. Все группы-участники — от «Гольфстрима» до «Аквариума» — «чекались» с серьёзными лицами, с трудом сдерживая волнение. Весь абсурд этой идеи осознавал, похоже, только Гребенщиков, который честно предупредил друзей: «Мы устроим большой фестиваль на день рождения Джорджа, но наверняка нас повяжут ещё до начала… Короче, читайте новости в газетах!»
Несмотря на дурные предчувствия, Борис с Севой решили идти до конца. И сделали для этого немало. Во-первых, они убедили принять участие в концерте своего капризного флейтиста.
«За полгода общения с Дюшкой я так и не понял, чего он хочет, — жаловался Гаккель в письмах к Фану. — Вроде бы он и не отказывается играть, но постоянно делает какое-то одолжение. Всегда его надо упрашивать, и в любой момент он может отказать. В нём всегда чувствуется критический взгляд Горошевского, который любые наши действия готов осудить».
Во-вторых, Гребенщикову — о счастье! — удалось найти барабанщика. Им оказался культовый ленинградский перкуссионист Майкл Кордюков, успевший переиграть с массой рок-групп — от «Большого Железного Колокола» и «Людей Левенштейна» до «Мифов».
В-третьих, музыканты «Аквариума» подготовили праздничную программу, состоявшую из композиций Харрисона. В частности, они успели отрепетировать Be Here Now, Art of Dying и My Sweet Lord, а также несколько песен из репертуара The Beatles.
И вот наконец этот торжественный день настал. «Храбрые солдаты рок-н-ролла» появились на сцене в экспериментальном составе: Боб — Сева — Дюша — Майкл Кордюков. От волнения они принялись играть при закрытом занавесе, и лишь спустя несколько минут перепуганные технические работники его нехотя подняли.
«Мы начали с песни Help, в три акустические гитары, — отчитывались в письмах к Фану музыканты “Аквариума”. — Зрелище было безумное: в большом зале, где люди свисают с балконов и нет живого места, выбегает толпа фотографов и ослепляет нас вспышками, а публика встречает рёвом оваций… И всё было ничего, если бы это не совпало с появлением в зале какого-то человека из парткома. Почему-то он направился в задние ряды, к обдолбанным “центровым”, но в итоге поскользнулся на чьей-то блевотине. Короче, нам не удалось сыграть и половины программы. Это был облом, поскольку публике, ничего не объяснив, предложили «не задерживаться на выходе». Этого, наверное, и следовало ожидать. Но, когда начался концерт, мы были слепы и уверены, что всё закончится благополучно».
«Но не тут-то было, — сокрушался Коля Васин в книге “Рок на русских костях”. — На сцену выходит козёл из профкома и говорит: “Концерт закончен! Гардероб закрывается!” Занавес опускается, я открываю рот, но молчу. Горячий получасовой концерт, посвящённый Харрисону, без конца и без начала, в итоге был закончен холодным обломом».
Это был хоть и горький, но полезный урок. Бурное обсуждение этих событий продолжалось ещё несколько недель. Правда, вскоре внимание переключилось на другую новость — в Таллине должен был состояться крупный рок-фестиваль. В нём, кроме прибалтийских артистов, принимали участие «Машина времени» и «Удачное приобретение» из Москвы, а также группа «Орнамент» из Ленинграда.
Музыканты «Аквариума» двинулись в столицу Эстонии с тайной надеждой на чудо. С собой они прихватили инструменты и Майкла Кордюкова с перкуссией. И — нежданно-негаданно — это чудо произошло.
«Гребенщиков позвонил в Таллин, а поскольку наши представления о ленинградском роке были туманными, группа была предварительно включена в программу, — объяснял журналист Николай Мейнерт. — И в марте 1976 года “Аквариум” приехал без каких-либо обязательных “литованных” (разрешенных к исполнению) программ. Поэтому в развернувшейся полемике на тему “пускать — не пускать” было принято компромиссное решение: “Аквариум” может выступать под личную ответственность сотрудников горкома комсомола, этот фестиваль проводивших».
Надо сказать, что дискуссии на тему «Аквариума» продолжались в оргкомитете на протяжении всего мероприятия.
«При попытке “прослушаться” кто-то из авторитетной комиссии воскликнул: “Да это же символизм какой-то! Ахматовщина!» — писал Гребенщиков в “Правдивой автобиографии Аквариума”. — И нам, естественно, отказали. Однако, когда у организаторов закончились желающие играть, то попросили выступить нас. Мы поломались для виду, а затем охотно сыграли песни четыре, вызвав бурную реакцию зала».
Действительно, в последний момент музыканты узнали, что кто-то из артистов заболел и через несколько минут им нужно выходить на сцену.
«На такой большой площадке нам пришлось играть впервые, и количество народа превзошло все ожидания, — вспоминал Андрей Романов в “Книге флейтиста”. — Мы получили сногсшибательные аплодисменты, и это было столь неожиданно, как будто поставило нас на одну ступень с пришельцами из космоса. Как мы доиграли Woodstock Джони Митчелл, я даже не услышал — зал не переставал издавать этот приветственный фон реактивного самолёта».
К сожалению, «Аквариуму» пришлось выступать без Кордюкова, который сорвался домой — проводить очередную дискотеку. Однако судьба в тот вечер явно благоволила нашим героям. Судя по всему, ритм на сцене держал за них, осмелимся предположить, сам Господь. Так или иначе, этот импровизированный выход принёс им «приз зрительских симпатий» — как спел бы Боб Дилан, god on our side.
Любопытно, что позднее ансамбль из Ленинграда был упомянут в студенческой газете Тартуского университета, которую в своё время мне подарил Сева Гаккель. Похоже, что заметка с названием «Аквариум?» являлась первым упоминанием о рок-группе в официальной прессе, и поэтому имеет смысл процитировать фрагмент из неё:
«Жюри было явно озадачено. Присудить приз “Аквариуму” они не могли, поскольку группа выступала вне конкурса. Ничего не присуждать тоже было нельзя: очень уж понравился таллинцам этот ансамбль. Поэтому музыкантам просто сказали: “Если бы вы выступали в рамках фестиваля, мы бы наградили вас первой премией, за самую интересную программу”. — Поощрили!»
Неудивительно, что после этого у «Аквариума» появилось множество друзей. Эти знакомства происходили прямо за кулисами, в процессе распития ликёра Vana Tallinn.
«После концерта, поздно вечером, был хэппенинг, — рассказывал Гребенщиков. — Он заключался в том, что в Таллине жил эстонец по имени Хейно, который на 8-миллиметровую киноплёнку переснимал с финского телевизора западный рок-н-ролл. И записывал всё это на магнитофон. Естественно, изображение было невысокого качества, а синхронизации со звуком не было никакой. Но когда нас пригласили посмотреть на это чудо, то всё равно было понятно, что это — Джими Хендрикс».
Но, пожалуй, главным событием мероприятия стал не колхозный просмотр программ финского телевидения, а знакомство с группой «Машина времени», чья песня «Туманные поля» снесла башню музыкантам.
«“Машина времени” была абсолютным лидером, — заявил позднее Сева Гаккель. — Вообще, все московские группы произвели на нас мощнейшее впечатление. Там был такой класс, которого пока ни одна из питерских рок-команд не достигла. Но нас это нисколько не смущало: мы твёрдо знали, что делаем».
По традиции на следующий день в рамках фестиваля проходил «концерт лауреатов». Музыканты «Аквариума» не без интереса смотрели на сцену и не верили своим глазам. Казалось, что за одну ночь их друзей из Москвы словно подменили. Если до этого они выступали статично, то теперь, получив необходимый глоток свободы, стали носиться по сцене как сумасшедшие.
«Это было совершенно другое зрелище, — вспоминал Борис. — Женя Маргулис передвигался вокруг микрофона как паук, какими-то чудовищными прыжками. Они извивались, корчились и делали какие-то странные движения, поскольку просмотр видео моментально расковал нас всех».
Буквально через неделю Гребенщиков пригласил лидера «Машины» Андрея Макаревича выступить в Ленинграде, а вскоре «Аквариум» отправился с ответным визитом в Москву. Правда, всю тусовку только чудом не высадили из поезда, поскольку нетрезвый Родион успел нарушить все нормы социалистического общежития… Но, слава богу, на этот раз пронесло.
А в это время идеолог «Машины» арендовал малоприметное кафе-стекляшку в индустриальных Текстильщиках, куда музыканты принялись таскать из его квартиры самопальную аппаратуру.
«Мы познакомились ещё в Эстонии, и Борька нам очень понравился, — вспоминал Андрей Макаревич в своей книге “Сам овца”. — Мы ему, по-моему, тоже. Он со своим “Аквариумом”, который представлял собой милый акустический квартет, явился в Таллин без всяких приглашений и чуть ли не пешком. И им разрешили выступать! По законам московской жизни такое даже невозможно было себе представить».
Итак, вечером 10 апреля 1976 года «Аквариум» начал дебютное выступление в столице с корзининской песни «Санкт-Петербург», которую музыканты услышали ещё на химфаке ЛГУ: «Взгляни в глаза, мой Санкт-Петербург, с тобою братья мы впредь,/ С тобой я силы обрёл, тебя заставил я петь». Любопытно, что этот гимн был исполнен втроём. Особенно выделялся Дюша Романов, которому досталась также роль конферансье. В паузах между композициями он травил байки про институт Бонч-Бруевича, поездку в Таллин и ночные приключения в поезде. В финале концерта к Борису, Дюше, Севе и Майклу присоединился Макаревич, и «веселье в Текстилях» завершилось громогласным джемом обеих групп.
«В тот день мне позвонил Макар и сказал: «Приезжайте скорее в кафе “Рыбное”! Мы под видом дня рождения пригласили сыграть ребят из “Аквариума”! — писал мне в 2021 году из Америки магнитофонный «писатель» Александр Агеев. — В этом кафе были все свои, поэтому публику я решил не фотографировать, а снимал только музыкантов на цветную пленку ОRWO. Так мне удалось зафиксировать первый концерт “Аквариума” в столице».
Поделиться книгой: