Помоги проекту - поделись книгой:
Во-первых, в конце шестидесятых годов у Людмилы Харитоновны поменялось руководство, и она перевелась из Дома моделей в НИИ комплексных социальных исследований. А её любознательный сын тут же заинтересовался статистикой, социальным планированием и вопросами сбора информации.
Во-вторых, в средних классах Боб учил немецкий язык, а в математической школе — французский, что выглядело не вполне актуально. Слава богу, мама наняла преподавателя по английскому, который обучал Гребенщикова и его соседку по лестничной клетке. Говорят, что так получалось значительно экономичнее.
«Спустя некоторое время моя матушка-умница принесла из библиотеки не адаптированную книгу, а какое-то старое английское издание, — рассказывал основатель “Аквариума”. — Я прочитал его, ничего не понимая. Точнее, к середине я стал потихоньку врубаться и даже запомнил имена. Где-то с третьей книжки я начал понимать всё».
В-третьих, учителя рисования частенько заставляли Боба придумывать газетные заголовки. И вскоре это неочевидное занятие принесло свои плоды. В конце шестидесятых Гребенщиков чуть ли не в одиночку делал стенгазету с шикарным названием «Тупые известия», имевшую успех у школьников и педагогического коллектива. Смутно догадываясь, что настоящее искусство должно быть анонимным, Борис подписывался смешными псевдонимами, что усиливало таинственную атмосферу вокруг его творения. Так что определённые навыки в подготовке малотиражных медиа у вокалиста «Аквариума» уже имелись. Только кто мог подумать, что подобный опыт пригодится ему на примате?
Итак, в 1971-72 годах стараниями Бориса, Марата, Тани и Андрея было выпущено несколько номеров стенгазеты, причём редколлегия получала колоссальное удовольствие не только от технологического процесса, но и от общения друг с другом.
«Мне было приятно разговаривать с людьми, которые понимали меня с полуслова, — писал Марат. — С администрацией факультета проблем не возникало, хотя толпа возле первого номера слегка смутила руководство. К тому же там был вклеен огромный портрет Джона Леннона, но, к счастью, в статье подчёркивалось, какой он неутомимый борец за мир, так что и это сошло нам с рук».
Вскоре энергичной Тане Купцовой удалось выбить для «Клуба Любителей Музыки» небольшую комнатку, которая находилась за сценой лекционного зала. Как вспоминают старожилы, этот зал был построен на месте столовой и в нём на фоне бюста Ленина и кумачового лозунга «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи» проводились общественные мероприятия.
Обосновавшись в новоявленном «ателье искусств», Боб обклеил стены фотографиями рок-групп. Свежезаваренный чай лился рекой, и вскоре вдохновлённая Таня изготовила несколько членских билетов — для себя, Бориса, Марата и Андрея. Теперь любое заседание клуба означало поиски сюжетов для стенгазеты или обсуждение новой лекции — с рассказами о западных артистах, демонстрацией слайдов и прослушиванием музыки.
Как признавался Боб, всё это здорово отвлекало его от скучных занятий и тонизировало работу мозга. Закономерно, что количество слушателей на лекциях постоянно росло.
«Если народу приходило слишком много, то мы переносили лекцию на сцену зала, — рассказывал Марат. — Помню, что доклад про Фрэнка Заппу получился очень коротким — исключительно потому, что нам катастрофически не хватило информации. И развёрнутый материал в одном из французских журналов о фильме 200 Motels попал к нам, к сожалению, значительно позднее… К слову, не все наши заседания были посвящены року, порой случались и более нейтральные темы. Однажды к нам привели джентльмена, который провёл сложную беседу о творчестве Шостаковича. Забрёл как-то и представитель деканата, но разговор тогда шёл об английской рок-группе Free, и, проскучав минут пятнадцать, он удалился, поскольку ничего антисоветского не услышал».
Параллельно студенческой жизни продолжались домашние репетиции «Аквариума». Гуницкому надоело колотить по картонным коробкам, и он решил приобрести комплект настоящих барабанов. Спрятав пачку купюр с изображением Ленина в джинсовую куртку и нацепив значок Georgia for a Good Time or a Lifetime, Джордж отправился на другой конец Ленинграда. Там на репетиционной точке «Санкт-Петербурга» он купил у Володи Рекшана барабанную установку, по которой Корзинин стучал на химфаке. Это «восьмое чудо света» стоило триста рублей — три месячные зарплаты советского инженера. Круг замкнулся.
«Мы начали писать песни, вдохновлённые творчеством Джорджа Харрисона, поэтому прежде всего обращали внимание на тексты, — вспоминал Боб. — Поскольку аппаратуры у нас не было, то сочинение песен оказалось единственным занятием».
Почувствовав, что игра пошла по-крупному, общие знакомые попытались приютить музыкантов у себя дома. Но вскоре выяснилось, что терпение соседей не бесконечно. Особенно их раздражали гулкие удары барабанов, от которых хрустальные бокалы вываливались из румынского серванта, а фарфоровые слоники начинали движение в сторону африканской саванны. Чтобы не случилось скандала, «Аквариуму» приискать новое место, где можно было играть и хранить инструменты. И — о чудо — вскоре такое пристанище нашлось.
Как пророчески пел беглый бард Лёша Хвостенко, «над небом голубым есть город золотой». Именно его случайно и обнаружили молодые битники в загородном Зеленогорске. Там, на берегу Финского залива, в помещении бывшего пансионата «БельВю» расположился двухэтажный Дом пионеров, где авантюрным образом обосновался бездомный «Аквариум».
«Современные группы даже представить себе не могут, что в Ленинграде нам совершенно некуда было деться, — объяснял Гребенщиков. — И приходилось ездить в Зеленогорск, куда нас пустили вообще непонятно как».
Спустя полвека я поинтересовался у Джорджа, насколько извилист был этот маршрут. Как выяснилось, «дорога к храму» оказалась более сложной, чем можно было представить.
«Из дома мы добирались на метро до Финляндского вокзала, а оттуда минут сорок ехали на электричке, — улыбался в густую бороду слегка поседевший барабанщик “Аквариума”. — Потом на автобусе надо было проехать ещё несколько остановок… Целая эпопея на полтора часа езды в одну сторону. Но, поверь, нам было ради чего это делать. Тогда это был временный, но по-своему приятный отрезок нашей жизни».
Итак, где-то у чёрта на куличках новоиспечённая рок-группа стала проводить первые репетиции. Проблемы отсутствия звукоинженера и перспектив, строго говоря, никого не волновали. Играли что придётся и на чем придётся. На бэк-вокал решили позвать знакомых студенток, которые орали всё подряд — от песен «Аквариума» до каверов The Beatles. Со стороны это напоминало то ли утренник в дурдоме, то ли несфокусированное безрассудство.
«В тот период ценность музыки заключалась не в том, что её можно было слушать, а в том, чтобы мы могли её играть, — вспоминал Борис. — Поэтому попытки создать что-то, что можно слушать, начались раньше, чем мы научились брать гитару с рабочей стороны. Мы репетировали, писали песни и, сами того не зная, ожидали чудес».
Поймав из космоса очередную вибрацию, юные битники сочинили псевдохиппистскую «Арию шузни, влюблённой в джинсню», в которой позднее были обнаружены следующие строки: «Как тяжело твоей касаться бахромы и клёши ощущать прикосновения, / Но верю я, наступит то мгновенье, когда с тобой соединимся мы».
Вскоре Джордж написал поэму про реальную реку Оккервиль, а Борис придумал к ней музыку. В итоге у приятелей получилось неброское хоровое пение: «Я сдох поутру на реке Оккервиль, и труп мой упал в реку Оккервиль».
«Нас серьёзно злило, что на русском языке нет песен о том, как мы живём, — досадовал Гребенщиков. — Были Окуджава и Высоцкий, но они пели не о нас. И существовали Харрисон и The Beatles, которые пели о нас, но на английском. А хотелось слышать правду о нас — и не только в словах, но и в звуках. Поэтому нам пришлось писать самим».
Разучив блюзовый квадрат, Борис презентовал приятелям новый опус: «Хочу я всех мочалок застебать, нажав ногой своей на мощный фуз, / И я пою крутую песнь свою — “Мочалкин блюз”».
Спустя много лет, отвечая на мой вопрос о судьбе этой композиции, Гребенщиков признался, что в 1973 году никто из его друзей не понимал, «для чего такой бред, как “Мочалкин блюз”, был написан». Возможно, что в тот момент Борисом двигала сильная жажда признания и самовыражения. Но так ли это важно, когда под простенькую гармонию его светлый голос прямо-таки возносился над городом, где никто толком не умел ни медитировать, ни работать. Господи, спаси и помилуй…
«Время от времени на Боба накатывало, — вспоминал впоследствии Джордж. — Так бывает с любым сочиняющим человеком. И тогда он хватал ручку и начинал что-то записывать. Происходило это где угодно: в метро, на Невском проспекте, в саду или на лестнице. Боб останавливался, садился — и писал. Всё правильно, так и следует поступать. Ведь когда тебя зовёт к себе муза, ты не имеешь права не взять её до конца».
Как-то на одном из собраний «КЛМ» Боб покаялся товарищам, что у него есть рок-группа. Прервав многомесячную завесу молчания, он исполнил под гитару I Don’t Know How to Love Him из рок-оперы Jesus Christ Superstar. Несложно представить, что удивлению Марата, Тани и Андрея не было предела. Они засыпали Гребенщикова вопросами, и Борису пришлось рассказать про репетиции в Зеленогорске. Студенты тут же захотели познакомиться с группой поближе — таким парадоксальным образом в марте 1973 года у «Клуба Любителей Музыки» родилась идея о проведении первого концерта «Аквариума».
«Неуёмные Таня и Боря решили организовать поездку в Зеленогорск за счёт государства, — описывал событие Марат. — Всё было изящно оформлено как “поход по местам боевой славы”, и мы отправились в путь.
Вот там-то я и увидел “Аквариум” на сцене. Честно говоря, особого впечатления они не произвели — аппаратура барахлила, колонки хрипели, да и репертуар был так себе. Музыка порой выглядела мерзкой, но особенно тупо звучала песня “В храме Раджи Вишну”.
Чисто визуально хорошо смотрелись Боб и органист Вадик Васильев, а также Джордж с его невероятно волосатой ногой на педали барабана. Возможно, я в тот вена педали барабана. Возможно, я в тот вечер был не очень объективен, поскольку осушил несколько банок из-под сметаны с разнообразным алкоголем».
Нужно отметить, что опасность стать знаменитыми «Аквариуму» не грозила. Из моих бесед с музыкантами стало понятно, почему данное мероприятие не оказалось звёздной вехой в истории группы. К примеру, Джордж не без труда вспомнил, что концерт был «коротким и хаотичным». Правда, Гребенщиков уже тогда пытался играть на гитаре напильником, создавая иллюзию приобщения к традициям шумового авангарда.
«Боб, зная мою неопытность как басиста, приглушил громкость динамика, и поэтому друзья говорили, что меня не было слышно, — рассказывал Саша Цацаниди. — Любопытно, что после концерта все зрители записывали мнения в специальную тетрадочку, заранее приготовленную Гребенщиковым. Больше всего мне запомнился безжалостный диагноз: “Перестаньте петь всякую ерунду на русском! Не валяйте дурака и пойте известные вещи по-английски!”»
ПЕСНИ В ПУСТОТУ
«Один аккорд — это в самый раз. Два аккорда — это уже на грани. А три — это уже прямо джаз какой-то».
Вначале семидесятых большинство ровесников Боба и Джорджа в «национальную поэтическую рок-идею» категорически не верило. Поэтому после фиаско в Зеленогорске Гребенщиков решил выступить самостоятельно, с репертуаром на английском языке. Его дебют с песнями Кэта Стивенса получился камерным, но удачным. И вскоре по хипповой тусовке прошла молва, что на фестивале в пригородных Юкках появился паренёк с кинематографической внешностью, которому очарованно внимало целое ожерелье из длинноволосых девушек.
«Когда большая часть рок-музыкантов была занята построением собственных усилителей и колонок, несколько отважных одиночек бросилось в полынью чистого искусства, не имея за душой ни единого винтика, — рассуждал впоследствии Гребенщиков. Как ни странно, именно их имена и сохранила нам история».
Всё так и было. С самого начала Боб и Джордж решили сделать акцент на акустическом звуке, сочинив лирические «Бустер в ночи» и «Сказку о двух королях», психоделическую «Мой ум сдох» и хиппистский гимн «У меня — шузня». Все остальные заготовки длились одну-две минуты и скорее напоминали фрагменты театральных пьесок, чем рок-композиции.
«В те годы я любил писать без рифмы, — признавался Джордж. — Мне нравились белые стихи, в которых я ощущал себя свободнее. Иногда, правда, бывало, щёлкнет, и я начинал писать в рифму. Интересно, что некоторые мои приятели до сих пор считают, что все стихи должны быть в рифму. И это полный бред, по-моему…»
Двадцатилетний Гребенщиков любил прогуливать занятия и бродить по городу с жаждой новых ощущений и противогазной сумкой, полной книг. Он по-прежнему обожал слушать диски Харрисона и под его влиянием написал мелодию «Гуру Панджахай». Он глубоко погрузился в индийскую культуру и теперь подписывался именем Пурушоттама.
Тогда же Борис обратил внимание на оригинальный метод работы гитариста The Beatles, который построил композицию The Inner Light на переводе фрагмента священного текста Лао-цзы, добавив в финале несколько своих фраз. Такая коллажная техника впечатлила Гребенщикова, но до знакомства с лирикой Дилана оставалась исключительно в подсознании поэта. Тогда казалось, что на стылой невской земле несколько студентов-фантазёров пыталось вырастить собственный «солнечный хаос», который не был похож ни на свингующий Лондон, ни на рок-боевики «Санкт-Петербурга», ни на официальную фарцовку ансамбля «Поющие гитары».
«Настоящее творчество не может иметь ни причины, ни смысла, — декларировал свои взгляды Борис. — Оно просто растёт, как растут деревья».
По воспоминаниям Джорджа, в мае 1973 года «Аквариум» всё-таки покинул сказочный Зеленогорск. Музыканты перевезли на примат небогатый комплект аппаратуры: два магнитофона, самодельный микшерный пульт, гитару, рабочий барабан, «бочку» и хай-хэт, которые заняли половину пространства. Тем не менее нашим «мерцающим единомышленникам» вполне хватило места и энергии, чтобы в этой крохотной каморке развернуться в полный рост.
Затем отчаянные Боб и Джордж решили записаться и даже придумали название для этой акции: «Искушение святого Аквариума». Заодно объявив миру, что Гуницкий будет играть на барабанах и бонгах, а Гребенщиков — на электрической и акустической гитарах. Вокальные партии было решено исполнять либо хором, либо — по очереди.
«Мы подходили к процессу очень серьёзно, — вспоминал Джордж. — У нас была установка: “мы идём писать альбом”. И если бы в то время наши исполнительские возможности были выше, то, возможно, это оказалось не так интересно. Тогда мы уклонялись в примитивные аккорды, но несколько песен всё-таки получилось, как ни странно. Целенаправленно мы решили делать чистую психоделию».
Без сомнений, это был отважный поступок. Как будет осуществляться запись, Боба и Джорджа не беспокоило — дескать, «ввяжемся в драку, а там видно будет». На зимних каникулах в здании было тихо, а значит, можно было фиксировать на плёнку дыхание новой вселенной. И за три февральских дня 1974 года у двух умников сложилась черновая версия концептуального альбома. Безусловно, всё это и рядом не стояло с тем, что им хотелось бы услышать, но первый шаг в нужном направлении был сделан.
Через несколько лет Гребенщиков попытался описать этот варварский хэппенинг в «Правдивой автобиографии Аквариума»:
«Наш первый альбом представлял собой извращение двух идиотов (Бориса и Джорджа), занимавшихся сюрреалистической “Аммагаммой”: некие непонятные желудочные звуки, стуки плёнки задом наперёд, петли, стихи, отдельные куплеты песен и фразы. Очень смешно, но очень плохо записано. Для “пластинки” характерно название последней вещи — “Пение птиц и птичек на могиле сдохшего ума”».
Но всё могло оказаться ещё печальней, если бы в творческий процесс не вмешался умница Марат, обладавший абсолютным слухом. Он окончил музыкальную школу, играл на нескольких инструментах и изучил консерваторский учебник под названием «Гармонии», посвящённый доминант-септаккордам и хроматическим секвенциям. Неудивительно, что Джорджу и Гребенщикову такой бэкграунд казался пилотажем самого высокого класса.
«Моё реальное сотрудничество с “Аквариумом” началось в тот момент, когда я забрёл в комнату за сценой и обнаружил там Борю и Джорджа, пытавшихся записать первый трек “Искушения”, — рассказывал мне Армен Айрапетян. — Быстро выяснилось, что я понимаю в аппарате куда больше, чем эта парочка. Поэтому я был торжественно назначен “аппаратчиком Маратом” и оставался им ещё несколько лет. Меня удивило, что Боб и Джордж абсолютно не спорили — было ощущение, что они полгода готовились к записи и обсудили заранее все детали. Во-вторых, на качество им было наплевать — можно фальшивить, сбивать ритм, путать слова. Поэтому никаких дублей они не делали, разве что если плёнка порвется или микшер сдохнет. И наконец, мы втроём получали огромное удовольствие от процесса. Результат я проверил на родственниках. Они мужественно терпели, но композиция “Я — шизо” окончательно добила всех, и мне было приказано выключить магнитофон под угрозой выселения».
С течением времени создатели «гимнов деконструкции» сошлись во мнении, что записи, сделанные на примате, «принадлежат не музыковедению, а этнографии». Другими словами, «их можно изучать, но нельзя слушать».
По этой причине альбом «Искушение святого Аквариума» практически не распространялся — отчасти потому, что процесс записи значил для создателей гораздо больше, чем резонанс. К тому же вскоре оказалась утерянной обложка (огромное лицо с бородой, образующей потоки воды), нарисованная художником Русланом Судаковым, который произносил на записи концептуальное заклинание: «Что за дела?»
«Вся сессия носила спонтанный характер, — вспоминал Джордж. — Мы издавали кошмарные звуки, крутили плёнку… В общем, веселились как могли. Большинство знакомых выпадало в осадок и вообще не понимало, что это такое. И только немногие выдерживали испытание прослушиванием».
Или вот ещё один показательный момент. Когда в 2001 году звукозаписывающая компания «Триарий» рискнула выпустить «Искушение святого Аквариума» на компакт-диске, на задней стороне обложки чуть ли не кровью были начертаны ключевые слова: «Качество звука соответствует обстоятельствам записи».
«У нас был очень простой подход: два похабных магнитофона и такой же микшер, — рассказывал Гребенщиков. — Через полгода после этой сессии я показал наш микшер одному знакомому, который поглядел на него и ахнул: “Как вы на нём писались, если у него нет проводов на выход и там не с чего снимать сигнал?” Однако Марат на этом микшере идеально записал “Искушение”. Это была чисто аквариумовская мистика».
Любопытно, что спустя вереницу эпох многие критики станут относиться к этому «путешествию в другую реальность» с неподдельным уважением. Одни будут называть альбом «истинной ностальгией по подлинности». Другие начнут утверждать, что «современное глухое звучание “Искушения”, возможно, делает его только лучше, а музыка кажется совершенно потусторонней».
Безусловно, этот странный опус, в котором чудился неразгаданный объём, был сделан исключительно для посвящённых: «Мой ум сдох ранней весной, когда в саду распустился куст, / И в свете луж нашёл я ответ: мой ум сдох, его больше нет».
Через десять лет Борис признавался, что долгое время рок-группа казалась им с Джорджем несуществующей, до тех пор пока они не создали первый альбом. «Маленькие чёткие звуки» — такое было определение «Аквариума» году в семьдесят третьем.
«Тогда я был совершенно счастлив, — пытался отшучиваться Гребенщиков. — Потому что чувствовал себя человеком, который не зря прожил жизнь, и теперь может покоиться с миром. Именно потому, что мы записали настоящий альбом, с обложкой и концепцией».
Вспоминается, как позднее Гуницкий откровенно рассказывал: «К нам приходили какие-то люди, какие-то девочки, и в одном месте даже слышен их визг. Та жизнь, которая бурлила вокруг нас, и отразилась на записи “Искушения”». Прозвучало это настолько убедительно, что Джорджу нельзя было не поверить.
С другой стороны, признаюсь честно — из этих «песен в пустоту» ни одной мелодии «забрать с собой в жизнь» мне не удалось. Отчасти потому, что поиски «психоделического Грааля» у раннего «Аквариума» казались предельно абсурдными. Чего только стоил их поэтический манифест «фамилия — это субстанция, функциональная активность которой равна единице»? Вопрос, конечно, риторический, я понимаю…
«В любом случае такого ещё никто не делал, — утверждал критик и музыкант Алексей Рыбин в “Иллюстрированной истории “Аквариума”. — Ближе всех к этому подошли московские художники, объединившиеся в группу “Мухоморы”. Но они просто составляли коллажи из фрагментов эстрадных песен и собственных абсурдистских стихов. А “Искушение” всё-таки было альбомом, записанным музыкантами».
И ещё одно дополнение. Так получилось, что плёнку с записью «Искушения» долгое время считали утерянной, как и записанный впоследствии мини-альбом «Менуэт земледельцу». В частности, Марат жаловался, как в восьмидесятых Борис выпросил у него несколько оригиналов магнитофонных плёнок с обещаниями «всё быстро вернуть». После чего следы альбомов теряются, поскольку ни одну из копий найти не удалось.
Запеленговать запись «Искушения» удалось звукорежиссёру и аудиореставратору «Отделения ВЫХОД» Евгению Гапееву. Приехав в конце девяностых на очередной концерт «Аквариума» в ДК Ленсовета, Женя познакомился в фойе с молодым коллекционером, который, как выяснилось в процессе беседы, каким-то чудом «откопал» несколько катушек в одной из бывших резиденций Гребенщикова.
«Всё это валялось в жуткой пыли под ванной, в квартире на улице Софьи Перовской», — с неподдельным восторгом сообщил Гапееву новый знакомый, который представился Александром. Среди осыпавшихся от времени артефактов он обнаружил плёнку с записью «Искушения святого Аквариума», магнитоальбом «Все братья — сёстры» и несколько концертных бутлегов.
Через пару месяцев Александр и Женя встретились в Москве и «перегнали» артефакты в цифровой формат. Вскоре Евгений попытался разыскать нового знакомого в Питере, но оказалось, что обладатель бесценных раритетов внезапно исчез. Говорят, что вместе с друзьями он пошёл гулять на Финский залив и провалился под лёд. К сожалению, все попытки Гапеева найти родственников Александра Крюкова или остатки его архива успехом не увенчались.
LIFE ON MARS?
«Сложно жить в гармонии с хаосом».
Отец Михаила Файнштейна был потомственным ленинградцем и дослужился на флоте до звания капитана первого ранга. Но его сын пренебрёг карьерой морского офицера и пошёл учиться в инженерно-экономический институт. На занятия он практически не ходил, но, будучи человеком талантливым, учился «чуть ли не на пятёрки» и позднее стал системным программистом. Всё свободное время он любил коверкать на гитаре боевики Хендрикса, Сантаны и Клэптона: иногда — на загородных танцах, а иногда — на редких концертах, которые мало кто видел.
«Много странных вещей тогда происходило, — признавался мне Михаил в одном из интервью. — В моей первой группе “Фракция психоделии” мы пытались исполнять сложные композиции, которые никто из друзей не слушал. При этом The Beatles мы почему-то не любили, я их только потом принял. Зато нам казалось важным, чтобы музыканты внутри команды друг друга понимали… Мы были свято уверены, что научиться виртуозно играть можно будет и потом».
Как уже упоминалось выше, в институте Михаила видели крайне редко. Он предпочитал учёбе игру в преферанс с друзьями (звавшими его просто — Фан), а по вечерам слушал блюзовые пластинки. Позднее придумал себе идеальный бизнес — мастерски шил на педальной машинке «фирменные» джинсы и кепки. Где именно он добывал дефицитную ткань, не знал никто, но вырученных денег на жизнь хватало.
А жить Михаил Борисович любил шумно и весело. Дома у него красовались предметы мещанской роскоши: телевизор, виниловый проигрыватель и стереофонический магнитофон. При этом в кругу друзей Фан слыл гостеприимным хозяином — виртуозно миксовал чёрный чай с грузинским портвейном, разбавляя паузы рахат-лукумом собственного приготовления. Приятели могли завалиться к нему, скажем, в четверг и радостно играть в карты до понедельника. И поскольку в период обучения будущий рок-музыкант сменил немало школ, позднее среди его ровесников стала популярной классическая поговорка: «Кто не был его одноклассником, тот был его собутыльником».
Позднее гитарист «Фракции психоделии» рассказывал, что многие из его дружбанов оказались людьми непростыми — все они были задержаны при переходе государственной границы. Несколько лет они мечтали попасть на концерт Фрэнка Заппы и однажды спонтанно ринулись на один из финских рок-фестивалей, но, увы, не очень удачно.
Осенью 1973 года Фан судьбоносно знакомится с Борисом — по одной из версий, у выхода из станции метро «Московская», по другой — на концерте университетской рок-группы «Фламинго». Легенда гласит, что ровесники узнали друг друга мнемоническим путём — по фирменным пластинкам The Moody Blues и Джона Мейолла, крепко зажатым в натруженных руках. Получив от Гребенщикова предложение обменяться дисками, а заодно и помузицировать, новый знакомый не стал возражать.
«Когда Гребенщиков пригласил меня в “Аквариум”, я выступал в другой группе, — вспоминал Фан. — И меня потрясло умение Бориса складывать строчки в стихи. Я впервые увидел, что, оказывается, можно играть рок-н-ролл с русскими текстами, осмысленными и хорошими. После этого я сразу бросил свою предыдущую команду».
Вскоре двадцатилетний Файнштейн переключился с соло-гитары на бас, поскольку группу покинул Саша Цацаниди, уйдя из «Аквариума» в смутное никуда. Как затем он туманно мне объяснял — не по музыкальным причинам, а исключительно «шерше ля фам»…
Небезынтересно, что в дальнейших интервью Боб фамилию Цацаниди практически не упоминал. Вычеркнул его из памяти — впрочем, как и гитариста Эдика Шклярского, эпизодически репетировавшего с «Аквариумом». Возможно, Борис просто не хотел разрушать мифологию группы, которую уже ждали первые потрясения.
Но вернёмся к Файнштейну. Получив приглашение, Михаил где-то достал чешскую бас-гитару Jolana, которая постоянно фонила. Позднее в «Клубе Любителей Музыки» даже поговаривали о том, что во время записи «Искушения святого Аквариума» она стояла прислонённой к стене — в томном ожидании, когда же музыкант научится на ней играть. Любопытно, что прямо над гитарой висела какая-то психоделическая фотография, на которой гордо красовалась нескромная вывеска «Аквариум in baroque rock». Значение этой надписи, сделанной рукой Гребенщикова, никто не понимал, но масштаб претензий производил известное впечатление.
«Фан оставил за своей спиной вроде бы крутой состав, — рассуждал Джордж. — С появлением Миши группа вдруг обрела некоторую законченность и даже приблизительную завершённость».
Вскоре братья по духу обратили внимание, что их новый басист обладает ярко выраженным даром убеждения. К примеру, Миша мастерски убалтывал любого водителя довезти до его друзей инструменты и остатки скромной аппаратуры. Также Фан мог легко познакомиться на улице с симпатичной барышней, и буквально через пять минут она ехала к нему домой «на чай с рахат-лукумом». А в летние месяцы новобранец «Аквариума» реализовывал свой талант на курортах черноморского побережья, откуда возвращался в Ленинград с неизменно счастливой улыбкой.
Надо сказать, что на репетициях Фан не любил перенапрягаться, быстро забывая разученные партии. И уж тем более он не тратил много сил на то, чтобы запоминать названия песен, не говоря уже о пресловутых гармониях.
«Михаил Файнштейн — фигура противоречивая, — признавался впоследствии Гребенщиков. — Идея его игры сводилась к тому, что на концерте он становился так, чтобы видеть гриф моей гитары и по положению пальцев определять, какой аккорд играется в данную секунду».
Удивительно, что при внешнем раздолбайстве новый басист обладал явным системным мышлением. Кроме того, он на протяжении многих лет скрупулезно хранил все документы, тексты песен, письма музыкантов, фотографии и плакаты. Как внутри Михаила, Девы по знаку зодиака, сочетались эти несовместимые качества, было решительно непонятно. Пожалуй, среди всех членов «Аквариума» именно его архивы, связанные с историей группы, оказались наиболее внушительными. Так же, как и у басиста The Rolling Stones Билла Уаймена.
Пока же Фан акклиматизировался в группе, Джордж и Боб писали новые песни, в частности, «Менуэт земледельцу», «Блюз свиньи в ушах» и «Я знаю места». Пребывавший в состоянии вечной прострации Гуницкий вскоре открыл невдалеке от Сестрорецка нудистский пляж, на котором не было ничего, кроме обнажённых туристок и колючей проволоки, оставшейся со времён советско-финской войны.
«На острове мы проводили много времени, — рассказывал Анатолий Августович, который уже тогда слыл видным экспертом по индуизму. — Это место позволяло нам успешно выключиться из окружающей мутотени. Было тепло, и мы постоянно купались и ходили по пляжу голыми».
Мелочи охотно разрастались до размеров будущих легенд. В местном «кодексе чести» приветствовалось безудержное распитие сухого вина, сопровождавшееся распеванием песен и плясками у костра.
Однажды Фан, торжественно принятый в Орден острова Сент-Джорджа, попытался осквернить «святую землю» импортной палаткой и постоянной подругой, но в итоге был предан остракизму.
«В то время Остров, образуемый протоками реки Сестры, принадлежал совершенно другой вселенной, — вспоминал Гребенщиков. — Я помню, как мы переходили речку, становились на колени и целовали землю в качестве обряда допущения на Остров. Что казалось нам глубоко религиозным и правильным, поскольку это была неприкосновенная земля, явно принадлежащая другому измерению».
Вскоре в кругах «Аквариума» нарисовался ещё один инопланетянин — экстравагантный студент Родион, по паспорту — Анатолий Заверняев. Ещё в школе он пылко полюбил роман «Преступление и наказание» и лихо цитировал оттуда огромные фрагменты, поражая мегатоннами памяти одноклассников и педагогов.
Как правило, Родион встречался с новыми друзьями в шесть часов вечера у «Сайгона». В это культовое кафе, расположенное на углу Невского и Владимирского проспектов, ранее наведывались Довлатов и Бродский. Теперь здесь собиралась музыкально-хипповая тусовка: Володя Рекшан, переехавший из Евпатории пианист Сергей Курёхин, фотограф Андрей «Вилли» Усов и гитарист Лёня Тихомиров из университетской рок-группы ZA.
Кроме нескольких «центровых» кафе и острова Сент-Джордж, ещё одним «местом силы» сайгоновской тусовки стал кинотеатр «Кинематограф», расположенный в ДК им. Кирова.
«Особенно сильное впечатление на нас произвели фильмы “Орфей спускается в ад”, “Зеркало” и “О, счастливчик!”, — утверждал Родион. — И если кино с Малкольмом Макдауэллом оказалось для нас знакомством с самими собой, то после фильма Тарковского мы шли домой, полностью погружённые в себя».
С первых дней общения Анатолий Заверняев начал практиковать интенсивный обмен книгами — от «Мерзкой плоти» Ивлина Во и «Сцен из жизни богемы» Анри Мюрже до самиздатовских томов Кастанеды и прозы Мандельштама. Впоследствии я неоднократно слышал мнение о Родионе как об «идеальном носителе духа “Аквариума”». Он пребывал в постоянном академическом отпуске, регулярно злоупотреблял амфетаминами, слушал запоем Стравинского и служил яркой иллюстрацией звонкой фразы Гребенщикова о том, что «“Аквариум” — это не группа, а образ жизни».
«Кафе “Сайгон” было главной коммуникацией Невского проспекта, — пояснял мне позднее Анатолий Заверняев. — Центральные улицы также играли важную роль в наших прогулках и планах, белые ночи и так далее. И когда мы “пили всю ночь, гуляли всю ночь до утра”, то гуляли мы не по Купчино. И когда Гребенщиков позднее переехал жить на улицу Софьи Перовской, то с крыши его дома открывался изумительный по красоте вид на Казанский собор. И это действительно был “образ жизни”».
Как-то раз, после принятия конской дозы пятновыводителя Sopals, этот эпатажный персонаж явился в «Сайгон», сверкая зубами, выкрашенными в красный и чёрный цвета. В тот же вечер он похвастался, что планирует посетить военкомат и заявить о своих пацифистских взглядах. Позже потрясённый Гребенщиков включил фрагменты светских бесед про зубы Родиона в демо-запись «Таинство брака», посвящённую надвигавшейся свадьбе Армена Айрапетяна и прекрасной студентки Оли Липовской.
«Родион уверенно разыгрывал образ городского сумасшедшего и держался за него довольно долго, — скептически замечал Марат. — Практически ни в чём не участвуя и ехидно комментируя происходящее со стороны, он ухитрялся присутствовать буквально везде — будь то репетиции “Аквариума”, походы в “Кинематограф” или пьянки в окрестностях Инженерного замка».
Поделиться книгой: