Помоги проекту - поделись книгой:
— Я бы тебя очень хотел увидеть, — опять говорю я.
И дальше молчу. Ещё бы! Чего тут сказать. Я бы столько всего сказал. Но лучше это приберечь. «А что если прямо сейчас?», — снова говорю я и снова молчу. Я вовсе не такой тупой, просто — что тут говорить. А вот некоторые думают, что я тупой. Нет, не тупой.
— А что привезти? — спрашиваю, потому что догадливый и знаю — нужно что-нибудь привезти.
Тут уже она задумывается и, наконец, говорит:
— Ну-у, купи молока… Пакета два.
По дороге я покупаю молоко. Немного болит голова, наверное — от дождя. С детства у меня болит голова. Мальчишки часто говорили, что меня мама уронила на пол. А меня никто на пол не ронял. Просто я медленно думаю, и у меня часто болит голова. Вот в Грузии она у меня почти не болела. Московский воздух сегодня состоит из воды и пыли. «С неба капает вода, кап-кап…» — напеваю я.
Кассирша тупо смотрит на меня и роняет металлический рубль сдачи на дно своей клетки. Железный Ленин на этом рубле взмахивает руками и падает вниз. Рыча, кассирша скрывается из глаз и ворочается там, в глубине, пока я, не оборачиваясь, выхожу из магазина.
Конечно, три пакета гораздо лучше, чем два. Много — не мало. Одно дело — привезти человеку два пакета молока, а другое, совсем другое — три. По-моему, это должно расположить всякого. Ты просил два, а тебе три принесли. Ясное дело.
Я всё понимаю, оттого еду и нянчу молоко на коленях в полупустом метро.
Хорошо, когда есть куда ехать.
Первый раз с такой радостью я возвращаюсь домой.
Вернулся, и меня ждут.
Я её уже два года знаю. Мы учились в одном институте и познакомились на картошке. Учились, учились, а перед выпуском и познакомились. Я хорошо картошку собирал, а она не очень — потому что не умеет она картошку собирать.
Она просто замечательная. И в институте у нас её многие знали, даже на других факультетах. Там, когда я про неё рассказывал, все сразу вспоминали: «А-а, она…». Вот она какая.
Тогда я всё боялся подойти. Около неё всё время крутилась уйма народа. Суетились, бренчали на гитаре. На гитаре я играть не умею, руки у меня хорошие, но на гитаре — нет. Я пробовал.
Поэтому стал письма писать. Ну что ещё делать? Говорю-то я плохо.
Писал, писал… Вот мы и стали созваниваться. По телефону главное человека выслушать — я так понимаю.
Потом долго не виделись, но… Для себя я уже всё решил, но уговаривал себя: «Не мучайся, ей всё равно на тебя наплевать. Кому ты нужен с твоим общежитием и сорока рублями стипендии…»
А сам вижу — не получается себя уговаривать.
И вдруг получаю письмо от неё. Представляете?
Ей грустно, плохо. Кто-то из нашего института ей насолил. Я чуть из дома сразу не выбежал. Спасать её чуть не побежал. Но потом остановился, потому что я основательный и всё тщательно обдумываю.
Значит, я ей нужен. Думаю — вот счастье-то какое.
Я — да ей понадобился. Но тут — бац! Я-то уже год на очень секретном заводе работаю. И вот меня посылают в командировку в Грузию. Антенны устанавливать.
Мы с ней висим на телефоне днями. Я совсем не тупой, понимаю что к чему, и что нужно говорить. Да и говорить ничего не нужно. Нужно помолчать, и никто не скажет, что ты дурак.
Я всю неделю просидел как на иголках. Страшные вещи думал. Пусть, думал, ей будет всё ещё грустно. Пусть она всё так же сидит с сигаретой у окна, а тут приеду я, и сразу всё пойдёт по-другому. Ну чего ещё говорить? Конечно, я хочу её видеть.
Молоко на коленях у меня совсем согрелось. Вот и приехал. Нашёл подъезд. Долго мучаю кнопку у лифта. Наконец сообразил, что он передо мной. Только света в нём нет. Крак! — дверь отворилась, и я вверх поплыл, между этажами смотрю на всякую лифтовую внутренность — провода да механизмы. Приехал.
Дунул на палец, позвонил. Тут же дверь открывается, и я впадаю в прихожую. Ух ты, а там куча людей!
Ну, вроде нет, они все убегают.
«Хорошо! — это я про себя думаю, — объясняться в любви при таком стечении народа неловко».
— А я тебе молоко принёс! — радостно кричу я. Но никто меня не слушает, все завязывают ботинки, бьют друг друга рукавами по лицам и шапки надевают.
Ну и Бог с ними. Лучше я на кухню пойду. Молоко выкладывать.
Сижу на кухне. Вдруг что-то как забулькает!
Это аквариум. Стал я в аквариум смотреть, а там одна большая рыбка гоняется за маленькой. Съесть хочет.
Я на них смотрю, а сам сочиняю, что я ей расскажу, когда все гости разбредутся.
Расскажу я ей, как ругался с начальством, но не испугался страшных последствий. Просто у меня руки золотые. Это даже начальство так говорит. Звёзд с неба, дескать, хватать не будет, но руки — золотые. Вот я и убежал. Оттого, что меня могли оставить на второй срок. А я всё время сидел как на иголках — хотел пораньше приехать. Сидел, но всё же работал. Паял да соединял хитрые проводочки. Так что вовсе я не тупой, просто говорю мало. Вот и сейчас — не хочу болтать с гостями. Сижу на кухне, гости уходят, но как-то медленно.
Жду и наконец вылезаю в прихожую. И вижу там только двоих — её и моего бывшего однокурсника.
— Ба! — кричу я. — И ты здесь!
И вдруг понимаю, что что-то не так. Мой однокурсник обнимает её за плечи и о чём-то шепчет ей в ухо. Или на ухо. Я не знаю, как говорить правильно. Вообще, я плохо говорю, хотя вовсе не тупой. Но тут что-то непонятное — он её обнимает, а она его слушает. Они поднимают головы. Она говорит, смущённо улыбаясь:
— Мы, видишь ли, решили пожениться.
Потом мы идём на кухню пить чай. Мы идём туда, продираясь сквозь лыжи и велосипед в коридоре. Очень узкий у неё коридор. Пока мы идём, я успеваю подумать ещё раз, что что-то не так, а потом и вовсе перестаю что-нибудь думать и начинаю просто смотреть в аквариум.
Наверное, я что-то говорю, потому что и их губы шевелятся. А я смотрю в аквариум, где большая рыба догоняет и съедает маленькую. Вот так — раз, и съела. Очень меня это озадачило.
Я встал и пошёл домой. Дождь перестал, но голова у меня, как ни странно, не болела. Прохожие сторонились и дружелюбно говорили мне: «Глядеть надо, пьяная морда».
Вот и всё.
Перестройка
Березин разливает кофе в крохотные чашечки и ставит кофейник, покрытый затейливой вязью, на мраморную подставку.
Кофейный воздух плывёт над дольками шоколада, рюмками с коньяком, и поднимается к сухим веткам вербы в кувшине.
Девушка, сидящая напротив Березина, зачарованно смотрит ему в рот.
— Ну, и где ты был? — наконец спрашивает она.
— Э-э-ээ, — отвечает Березин, — для этого рассказа нужно широко размахивать руками и делать страшные глаза…
Он действительно взмахивает руками над столом и засучивает рукава, чтобы были видны его загорелые локти, и чтобы исчезли из поля зрения почерневшие манжеты.
— О! — говорит Березин. — Я плыл на лодке с Псом и Другом. Нет, с Другом и Псом. Да… Это было нечто…
Кофейный воздух шарфом охватывает шею девушки.
— Но я остался жив! — сообщает Березин радостно, — так что моего дивана в наследство ты не получишь. Как, я не рассказывал тебе о диване? Сейчас мы исправим это упущение. Надо сказать, что я очень люблю свой диван. Я люблю даже не лежать на нём, а сидеть. Под рукой телефон, радио, настольная лампа и магнитофон, рядом стол, ноги — вот — на стул закинуты — блаженство! И вот за десять лет пользования мой диван протёрся. Мои друзья — солидные люди — и, вместе со мной, они провертели в диване дырку, а когда я начал её стыдливо прикрывать тряпочкой, так и эта тряпочка… Но мои солидные друзья, со всей тяжестью своих восьмидесяти килограмм садились с размахом на диван, и тряпочка, естественно, слетала, обнажая мерзкое диванное нутро. И вот, наконец, я решил его перетянуть!
— О! — только и говорит девушка.
— Всё это, — продолжает Березин, отхлебывая коньяк, — напоминало программу «Аполлон». Это стало, так сказать, общенародной, национальной программой — вся моя экономика работала на неё, как и у американцев. Я осуществил прорыв в доселе неведомые отрасли человеческих знаний — сравнительные свойства поролонов, мебельных гвоздиков и обивочных скобок. Когда я спрашивал в универмагах югославскую плахту, то молоденькие продавщицы пугались, и лишь матерые старухи, помнившие имперские гарнитуры Третьего Рейха, могли, ностальгически прикрывая глаза, ответить, что поступлений этой ткани не предвидится. И вот свершилось!
Березин размахивает руками, и ветер гасит свечу на столе: — свершилось! — повторяет он. — Диван стоит в соседней комнате.
Девушка уже ничего не может сказать по этому поводу. Она притянула колени к подбородку, и её не слишком уж длинная юбка съехала ещё выше (то есть ниже). Чёрные блеск зарубежной синтетической ткани мешает Березину рассказывать.
— Ну, ладно, — наконец говорит он. — Давай я буду тебя развлекать.
Березин помогает девушке подняться, и за руку отводит её в комнату. Коньяк он тоже не забывает. Они долго сидят на замечательном диване и разглядывают альбом с уродами, изображёнными художником Брейгелем. Сам Березин же сосредоточенно думает: «Интересно, если её сейчас обнять — надаёт ли она мне ещё по морде или уже нет?».
На это девушка жалобно говорит:
— Уже поздно… Мне пора… Я обещала маме быть в одиннадцать…
Березин снова помогает ей встать, задержав руку на талии. Они стукаются лбами в тёмной прихожей.
— А как же насчёт лодки, — прерывает его девушка.
— А! Плыли мы!.. Склон справа — восемь метров, склон слева — пять. Посередине речка. Утонуть тяжело — побиться просто. Перекат на перекате, а поперёк реки навалены огромные стволы, вокруг которых пузырится вода. Нагибаясь к самой лодке, мы пролетаем под бревнами под грохот воды и повизгивание Барбоса. Вдруг — трах! — и у нас обламывается на камнях кильсон, шпангоуты просовываются наружу и стрингера впарываются в днище, протыкая его насквозь!
— Ах! — вскрикивает девушка и плотнее прижимается к Березину.
— Ну, ничего, — успокаивает её Березин. — Я остался жив. Ссадин, правда, много, — он протирает загорелые локти и скромно опускает рукава. Он долго кланяется у чужого подъезда, а изумлённая девушка долго смотрит через стекло. Поднимаясь в лифте, она аккуратно и бережно, чтобы не забыть, вычёркивает Березина из записной книжечки.
Когда Березин входит в свою квартиру, радио играет гимн. Березин брезгливо моет посуду, стараясь не расплескать кофейную гущу по раковине. Гуща плывёт по поверхности воды, как чёрная жижа торфяных болот. Мысли вяло меняются местами в его голове, как волосы водорослей в тихой воде.
Потом, спохватившись, он подходит к дверному косяку и ставит шариковой ручкой в уголке плюсик. Эти заметки, впрочем, похожи на тараканьи следы.
Он сразу засыпает, и ему снятся тихая подмосковная речка, плеск весёл, дачники с удочками и тяжелое дыхание слюнявого Пса за спиной.
У Березина есть друг. Они так похожи, что Березин иногда с испугом начинает себя ощупывать. За глаза они называют друг друга «моя гомотетия». У друга очень сложные отношения с дамами, и Березин их ехидно называет «межличностными». Поэтому иногда Березин ходит вместе со своим другом вместо них в театр.
Однажды опечаленный друг предложил ему сходить в Оружейную палату. И вот, мрачным московским утром едет Березин по городу в троллейбусе, чтобы встретиться со своим другом в Александровском саду. Вокруг прыгающего по рытвинам троллейбуса мелькают серые столбики милиционеров, женщины с кошёлками, дворцы страшно далёких от народа революционеров, ещё горящие поутру фонари, аптеки и ателье — и над всем этим хмурым великолепием каркают чёрные галки на крестах Зачатьевского монастыря.
Вдруг Березин понимает, что троллейбус увёз его на улицу Герцена, не остановившись у Александровского сада.
— Эге! — говорит себе Березин и бежит к Манежу. Там его встречает вежливая группа милиционеров. Березин бежит к Боровицкой башне — но не тут-то было! — такие же милиционеры, даже, как кажется Березину, с теми же лицами, отсылают его дальше. Ещё дальше, еще, совсем далеко… Так Березин бегает между улицей Горького и Фрунзе (бывшей Знаменкой), пока (ровно посередине), не встречает своего друга. В припадке дружеских чувств они обнимаются, злобно поглядывая на окруживших их стражей порядка. Обнявшись, они проходят через Боровицкую башню, а Березин, обернувшись, выкрикивает испуганному милиционеру на входе:
— То-то! Небось, тоже!
Они попадают в отстойник Оружейной палаты.
Друг предъявляет билеты, а сам Березин справку на реакцию Вассермана. Милиционеры проверяют содержимое карманов и считают березинские зубы. Количество зубов долго не сходится с указанным в справке, и поэтому на подмогу вызывают ещё одного милиционера с большими клещами. Но, наконец, всё сходится, и их пропускают внутрь.
Экскурсовод придирчиво осматривает группу. Это очаровательная женщина лет двадцати девяти. Она останавливает взгляд на Березине:
— Вы непременно что-нибудь у нас украдёте, — говорит она.
Группа улыбается, и каждый норовит хлопнуть побледневшего Березина по плечу.
— Обязательно, обязательно украдёт, — подтверждает его друг, обернувшись к толпе.
Березин долго стоит перед бальным платьем Александры Фёдоровны. «Чик-чирик», — думает он. — «А платье-то осталось». Перед ним лежат русские символы.
— Одним из них, — продолжает говорить экскурсовод, — является так называемая шапка Мономаха — ценнейший памятник истории и материальной культуры периода собирания русских земель в единое государство. Тулья венца представляет собой тончайшее золотое кружево со спиралевидным узором, напаянное на гладкий лист золота…
Березина выпихивают из кучки посетителей, но он успевает с удивлением узнать, что мех на шапке меняется раз в двадцать лет.
Они поднимаются на другой этаж, люди толкают Березина, и он слышит бубнящий голос следующей казённой дамы: «Золоченая курительница, предназначенная для благовонных курений в дворцовых покоях, десять рассольников-вазочек с фигурой Венеры; превосходной работы олень на золоченом основании, кубок в виде дыни, на тарелке, окружённой плодами”…
— Вот серебряная гора гамбургского посольского дара, — говорит экскурсовод, — в прошлом году у нас её уже пытались украсть.
Она выразительно смотрит на Березина.
Когда экскурсанты начинают спускаться, старик, отдыхающий на стуле, хватает Березина за рукав и говорит:
— Гляди, парень, не тронь чужого!
Внезапно к Березину подходит его друг:
— Знаешь, что: я тут схожу, позвоню, а ты веди себя здесь прилично.
И друг исчезает.
Березин оглядывается вокруг. Дремлют кареты, опустив оглобли. На одном из сидений принца гольштинского Фридриха Карла, под живописной резьбой, спит караульная старушка.
Задумчивый милиционер, встав на стул, рисует на пыльном окне неприличное слово.
Березин снова оглядывается и тихо открывает витрину. Он достает шапку Мономаха и, внимательно осмотрев, надевает на голову. Березин спускается по лестнице, распевая в полголоса «Белая армия, чёрный барон…» и «Мчится тройка почтовая».
Проходя через гардероб, он вежливо приподымает шапку, прощаясь с гардеробщицей, и растворяется в начинающемся дождливом дне.
Поделиться книгой: