Помоги проекту - поделись книгой:
— Говорил. У нас в геологической партии был такой Борис Матвеевич Захер. Полтундры обмирало от восторга, слыша его радиограммы «Срочно вышлите обсадные трубы. Захер».
— Смешного мало. А вот Захер существует. И теперь понятно, где. Я, только я, знаю — где.
Я сел к нему в машину, и первое, что увидел — тусклый ствол помпового ружья, небрежно прикрытый тряпкой. Тогда я сообразил, что дело серьёзное — не сказать, что я рисковал стать всадником без головы, но всё же поёжился. Итак, мы выехали из города заполночь и достигли генеральской дачи ещё в полной темноте. Но тьмы на улице не было — на дачной улице сияли белым лагерным светом охранные прожектора. Я обнаружил, что за год сама дача совершенно не изменилась. Изменилась, правда вся местность вокруг — дом покойной Елизаветы Васильевны стоял в окружении уродливых трёхэтажных строений с башенками и балкончиками. Часть строительного мусора соседи, недолго думая, сгребли на пустынный участок покойницы.
Мы с Раевским пробрались к дому и мой друг, как и год назад, поддел доской дверь. Что-то скрипнуло, и дверь открылась.
Мы ступили в затхлую темноту.
— Сторож не будет против? Может, не будем огня зажигать?
— Огня ты тут не найдёшь. Тут никакого огня нет, — хрипло ответил Раевский. — И сторожа, кстати, тоже.
Теперь мы находились на веранде, заваленной какими-то ящиками.
В комнате нас встретила гигантская печь с тускло блеснувшими изразцами.
Чужие вещи объявили нам войну, и при следующем шаге моя голова ударилась о жестяную детскую ванночку, висевшую на стене, потом нам под ноги бросился велосипед, потом Раевский вступил ногой прямо в ведро с каким-то гнильём.
Снаружи светало.
Рассеянный утренний свет веером прошил комнату.
Вот, наконец, мы нашли люк в подвал и ступили на склизлые ступени.
И я тут же налетел на Раевского, который, сделав несколько шагов, остановился как вкопанный. Помедлив, он прижался к стене, открыв мне странную картину. Прямо на ступени перед нами лежал Захер.
Он жил на этой ступени своей вечной жизнью, как жил много лет до нас, и будет жить после нашей смерти.
Захер сиял равнодушным сиянием, переливался внутри себя из пустого в порожнее.
Можно было смотреть на этот процесс бесконечно. Захер действительно создавал вокруг себя поле отчуждения, где всё было бессмысленно и легко. Рядом с ним время замедлялось и текло, как мёд из ложки. И мы долго смотрели в красное и фиолетовое мельтешение этого бешеного глобуса.
Когда мы выбрались из подвала, то обнаружили, что уже смеркается. Мы провели рядом с Захером целый день, так и не заметив этого.
Потом Раевский подогрел в таганке супчик, и мы легли спать.
— Ты знаешь, — сказал мой друг, — найдя Захер, я перестал быть сам собой.
Я ничего не ответил. В этот момент я представлял себе, как солдаты таскают трофейную мебель, и вдруг задевают углом какого-нибудь комода о лестницу. Захер выпадает из потайного ящичка, и, подпрыгивая, как знаменитый русский пятак, скатывается по ступеням в подвал. И с этого момента гибель империи становится неотвратимой.
Бессмысленность начинает отравлять огромный организм, раскинувшийся от Владивостока до Берлина, словно свинцовые трубы — римских граждан. Всё дело в том, что трофейное не идёт впрок. Трофейное замедляет развитие, хотя кажется, что ускоряет его.
В «Летописи Орды» Гумилёва я читал о том, что хан Могита, захватывая города, предавал их огню — и его воины были приучены равнодушно смотреть, как сгорает всё — и живое и мёртвое. В плен он не брал никого, и его армия не трогала ни одного гвоздя на пожарищах. В чём-то хан был прав.
Раевский продолжал говорить, и я, очнувшись, прислушался:
— …Первая точка — смысл вещей, а это — полюс бессмысленности. В одном случае — всмотревшись в светящуюся точку, ты видишь отражение всего сущего, а вглядевшись в свечение Захера, ты видишь тщетность всех начинаний. Там свет, здесь тень. Знаешь, Тетельбойм писал об истории Захера, как о списке распавшихся структур, мартирологе империй и царств.
Я снова представил себе радиоактивный путь этого шарика и какого-нибудь лейтенанта трофейной службы, что, зайдя в разбитую виллу, указывает пальцем отделению ничего не подозревающих солдат — вот это… и это… И комод поднимают на руки, тащат на двор к машине… И всё, чтобы лишний раз доказать, что трофейное, за хер взятое — не впрок. Сладкая вялость от этого шарика распространяется дальше и дальше, жиреют на дачных скамейках генералы, и элита страны спит в вечном послеобеденном сне.
Мы провели несколько дней на этой даче, как заворожённые, наблюдая за вечной жизнью Захера. Наконец, обессиленные, мы выползли из дома, чтобы прийти в себя.
Мы решили купить эту дачу. Ни Раевский, ни я не знали ещё зачем — мы были будто наркоманы, готовые заложить последнее ради Главной Дозы. Мы были убеждены, что нам самое место здесь — вдали от разбойной столицы, от первичного накопления капитала с ковбойской стрельбой в банках и офисах. Идея эта была странная, эта сельская местность чуть не каждый вечер оглашалась пальбой — и было не очень понятно, салют это или дом какого-нибудь нового хозяина жизни обложил особый и специальный милицейский отряд.
Раевский долго уговаривал родственников, те жались и никак не могли определиться с ценой.
Однако Раевский уломал их, и, уплатив задаток, мы снова поехали в дачный кооператив.
Когда мы выруливали на дачную дорогу с шоссе, то поразились совсем иному ощущению.
Теперь время вокруг вовсе не казалось таким затхлым и спрессованным, как тем зимним утром. Впрочем, настала весна, и солнце пьянило не хуже спирта.
Мы, треща камешками под покрышками, подъехали к даче Елизаветы Васильевны.
Но никакой дачи уже не было. Рычала бетономешалка, и рабочие с неподвижными азиатскими лицами клали фундамент.
Посредине участка был котлован с мёртвой весенней водой.
Я разговорился со сторожем.
Обнаружились иные, какие-то более правильные родственники, и оказалось, что дача была продана ещё до того, как мы впервые ступили на лестницу, ведущую в её подвал.
Новый владелец был недоволен грунтом (а также вялыми азиатскими строителями) и стал строить дом на другом месте, а старое отвёл под пруд.
— Восемь машин грунта вывез, — сказал сторож. — Восемь. Не шутка.
Чего тут было шутить — коли восемь машин.
Тем более что, как только всё вывезли, работа заспорилась, строители оживились, и время побежало быстрее.
Словом, дело пошло на лад.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Криптуха (2021-01-23)
Она вызвала такси, но никакого такси не было. Волки их съели, чтоб пусто им было, искривились их дороги, и время их подачи смыло в Лету вместе с их шашечками. Наталья Александровна стояла у казённого автомобиля, а водитель только разводил руками.
Глупости с ней случались редко, но сегодня она выбрала норму на год вперед. Наталья Александровна пролила кофе на ковер рядом со своим столом, и теперь черная клякса напоминала ей о психоаналитике, с которым у нее третий месяц длился бесперспективный роман.
На совещании сосед поведал, что в Колумбии ослица родила от черного жеребца неведомое существо, и это ― предвестник беды. Мир на краю, и теперь нас ждут сокращения, а с налоговой не сумели договориться.
Ей дела не было до ослицы, а в сокращениях она не сомневалась, как и в восходе солнца.
Кстати, когда солнце встало, у Натальи Александровны уже случилось одно открытие. Её машину увез в ночи эвакуатор, будто цыган, подмигивая жёлтым глазом. Соседи рассказали ей об этом два раза ― позвонив в дверь, и в лифте. В третий раз рассказала про эвакуатор консьержка, с восторгом очевидца взмахивая руками, будто сообщая радостные новости.
Наконец выяснилось, что именно ей нужно встречать шведского мебельщика в аэропорту.
Самолёт со шведом, по всей видимости, уже катился по бетону полосы, а Наталья Александровна всё стояла на обочине.
Швед отстёгивал ремни и, наверное, сейчас хлопал экипажу. Дурацкая привычка, да, ― она так всегда думала. Но непонятно, замечены ли в ней шведы.
И вспомнив все это, Наталья Александровна протянула руку.
Сразу же, прямо из городского тумана, возникла помятая машина.
Она знала, что вот скажи сейчас про аэропорт, так счёт пойдет на такие величины, по сравнению с которыми внешний долг страны ― пустяк. Тут все ехали в аэропорт, и выбирать не приходилось.
Наталья Александровна сразу назвала сумму и подумала: «Сейчас он спросит: “А дорогу покажешь?”»
Но человек с мятым лицом ничего не спросил. Он был необъяснимо ускользающей, но, очевидно, юго-восточной нации.
Всю дорогу, она пыталась припомнить, как их зовут в народе. Психоаналитический друг, даже лежа с ней в постели, непрерывно что-то рассказывал. Он служил в армии на востоке, а, вернее, на юго-востоке, и всё время рассказывал анекдоты про местный народ. Как же он их называл? Как называл он этих высушенных солнцем людей? Абрек? Темрюк? Тенгиз? Темляк? Тебриз? Точно ― урюк. Урюками их зовут.
Водитель слушал радио, которое хрипело и улюлюкало. Какой-то радиожитель говорил о гибели мира из-за того, что в Латинской Америке волчица родила котят… Или ослица… Нет, кто-то родился от мула, и это знак беды. Без разницы, эти мулы с ослицами давно мешались в голове Натальи Александровны.
Водитель морщился, но кивал невидимому диктору.
― Ах, как так можно? Страна запродана Антихристу. Отдана Русь Сатане, ― молвил вдруг он обреченно. А потом ударил ладонью по пластиковому плетению руля.
Затем, дернувшись, посмотрел в её сторону:
― Не еврейской национальности будете?
В ответ на её протяжный стон юго-восточный человек понимающе кивнул:
― Вот и я тоже не еврейской. А вот прежний Спаситель был еврей. Евреи всегда были пассионарны, а теперь… Евреи потеряли, русские потеряли… Прежний век кончился, а в новом веке пассионарности у них нет. Вы знаете, что такое «криптуха»? Или нет, вы в Третьяковской галерее были?
Наталья Александровна не ответила, но ответа и не требовалось.
― Ну, естественно, были. Помните «Троицу» Рублёва? Ну, естественно, помните. А знаете ли вы об её смысле? Вряд ли. Ведь эта икона несёт нам особую информацию, знание о тайне. Между ангелами стоит чаша Святого Грааля. На Руси она иногда ещё называется Неупиваемая Чаша. Рублёв указывал нам на значение этой чаши, и недаром жертвенная чаша у него снабжена изображением животного. Иногда кажется, что это телец, но на самом деле ― это осёл. Самое трудолюбивое животное, верьте мне, я служил на юго-востоке, в песках и пустынях служил я, защищая правду, сам того ещё не зная, что мне предначертано, и видел красоту этих ослов, которая, не будучи направлена на блуд, а направлена на движение, спасёт мир.
Наталье Александровне захотелось сказать, что… Но она одернула себя. Она вспомнила старый анекдот о сумасшедшем, что утверждал, будто его облучают инопланетяне. Когда его забрали в надлежащее место, то стали обходить соседей, и оказалось, что в комнате сверху двенадцать микроволновок с открытыми дверцами смотрят вниз. Так соседи с другого этажа боролись с пришельцем.
― Руководствуясь подсказкой Рублёва, можно найти многое, ― продолжал меж тем таксист, ― В детстве я не понимал, зачем мама меня туда так часто водит. «Видишь, Малыш (она звала меня просто «Малыш»), ― говорила она мне, ― смотри и запоминай. Нашему бы папе такую Неупиваемую Чашу.
Я тогда не понимал ничего, но спустя тридцать лет понял. Женское начало её пирамиды уже было сориентировано правильным образом. Она всё предчувствовала и знала ― кто я. Поэтому теперь я каждый день перед закрытием приходил в Третьяковскую галерею и глядел на ангелов. Потом я понял, что подсказка заключена в дереве и доме на заднем плане ― тогда я нашёл это здание с балкончиком. Об этом доме знали немногие посвящённые, Булгаков, к примеру, поместил туда свою героиню. Но не о том я, не о том. Там на стене была подсказка ― шары. Шары ведь, это всё равно что яйца, а яйца всё равно что ядра. Главные ядра страны ― это ядра у Царь-пушки. Знаете, почему из неё не стреляли? Потому что не ядра лежат рядом с ней, а хранилище знания. Иначе говоря, дьяк Крякутный называл их «криптуха». Впрочем, криптухами являются не все ядра, а только одно из нижних. Знали бы вы, каких усилий мне стоило поменять их местами! Зато теперь я знаю всё ― опасность миру приходила из-под земли, по воде, а крайний час связан с опасностью, идущей с неба. Зло не приплывёт, а прилетит, но самое сложное ― распознать его. Должен прийти Антихрист, но должен прийти и Спаситель, как сказано было: ащех Антихрист летех, Спаситель же встанет на пути яго.
― Что?
― Я говорю о том, что вы должны мне помочь. Представьте ― случайное знакомство, что изменит вашу судьбу и спасёт мир. Прислушайтесь к сердцу, зорко лишь сердце, помогите мне узнать врага.
В голосе его едва слышно скрежетнуло, словно встали на место шестеренки.
Затем водитель рассказал, что знает под Владимиром одну церковь, где на закате солнечный луч указывает направление, откуда идет угроза сущему. Оттуда и прилетит Антихрист.
― Что, и мировой заговор есть? ― спросила она.
― Ну, есть. Конечно, есть. Но мы в силах его остановить. Вы в курсе, что у Христа были дети?
― Да, я тоже смотрела этот фильм, ― мрачно ответила Наталья Александровна.
Однако юго-восточный человек пропустил это мимо ушей.
― Я вызван из небытия, чтобы встать на пути Антихриста. Итак, поможете мне распознать его?
Наталья Александровна только подернула плечиком. Здрасстье, приехали.
Но в этот момент они действительно приехали.
Она встретила шведа.
Оказалось, что заморский гость ждал совсем недолго ― его задержала очередь на паспортном контроле и скандал таможенников с каким-то китайцем, что провозил сотню фальшивых телефонов.
В общем, швед оказался толстым и добродушным специалистом по деревянным технологиям, начальником производства деревянных человечков для нужд одной мебельной компании.
― Карлсон, ― представился швед. ― Впрочем, в нашей доброй Швеции иметь фамилию «Карлсон» ― всё равно как не иметь никакой.
И он зачем-то сразу начал ей рассказывать про шведскую методику обработки шведских перекладин в шведских стенках.
Она достала телефон, чтобы уточнить, где ожидает их сменная машина, но с омерзением увидела, что аккумулятор разряжен. А, к ужасу Натальи Александровны, вывалившись из карусели медленно двигающихся автомобилей, рядом с ней опять притормозил всё тот же высушенный чужим солнцем человек.
Радио опять хрипело и улюлюкало, и известный ведущий по-прежнему предрекал мор и глад.
Поделиться книгой: