Помоги проекту - поделись книгой:
Нельзя сказать, что такие люди всегда заняты работой в обычном смысле слова, т.е. деятельностью или ее планированием. Фактически, работой для них
Таким образом, навязчивая личность воспринимает многие ситуации в особом, двойственном отношении. Хорошо проведенные выходные — это вместе с тем успешное окончание недели; проведенный в одиночестве праздник — день не столько грустный, сколько потраченный впустую.
Такой вид целенаправленной деятельности мотивирован не просто интересом. Это деятельность, подчиненная сознанию долга. Об этом свидетельствует ее напряженность, ее вынужденный стиль
Иными словами, чтобы не казаться пустой, деятельность должна достигать целей, которые навязчивой личности кажутся выше ее интересов, желаний и личного удовольствия. Цели такого человека должны выходить за рамки личных интересов и их удовлетворения. Поэтому в дополнение к норме результативности действия и обычным, краткосрочным целям ставятся долговременные цели, позволяющие достигать совокупных, конечных результатов, более предпочтительных, чем промежуточные, труднее достижимых, более ценных по сравнению с легко достижимыми и т.д. Тогда как нормальные цели отражают интересы человека и служат их удовлетворению, у навязчивой личности все обстоит по-другому: она выполняет высшие требования, которые предъявляет цель. Такой человек обязательно соблюдает правила в продвижении по службе. Он должен иметь оправдание и своей деятельности, и своей работе. Он постоянно чувствует себя подотчетным, он относится к себе соответственно полученным результатам. Откровенно говоря, он заслуживает больше уважения за свои цели и результаты, чем сам по себе.
Правда, многие цели, обусловленные чувством долга, имеют свои истоки в подлинных интересах. Многие из них, быть может даже большинство, продолжают сохранять эти интересы. Но такие интересы не заслуживают внимания, если не выяснится, что они служат какой-то высшей цели.
Например, некоторые люди могут полагать, что, читая книгу, они повышают свой образовательный уровень, прежде чем почувствуют, что получают от чтения удовольствие. Один мужчина, которому явно нравилось путешествовать, позволял себе отправиться в путешествие, только если при этом он мог организовать какой-то бизнес. Только так он мог избежать ощущения, что его путешествие — занятие легкомысленное и его время тратится впустую.
Режим исполненной долга работы и цели, возложенные на себя навязчивой личностью, являются деспотичными, но поскольку такой человек идентифицируется с этим порядком и считает эти цели своими, то он чувствует, что работа и достигнутые результаты дают ему право относиться к себе с уважением и ощущать свой личный авторитет. Человек видит и воспринимает себя успешным работником в роли врача, писателя, преуспевающего коммерсанта, считая себя успешным и полезным. Но такое условное самоуважение в лучшем случае ненадежно; потеря работы, неудача или даже успех, не соответствующий его ожиданиям, может вызвать депрессию и острое чувство собственной неполноценности.
Чтобы избежать таких неудач, одержимо-навязчивая личность часто преувеличивает роль силы воли и самодисциплины, которые порождают у нее иллюзию неограниченных возможностей. Такой человек преувеличивает степень, в которой он сделал себя таким, какой он есть. Он воображает, что может, а затем — что должен подняться над собой благодаря усилиям воли, самоконтролю, своим успехам (он не признает своего пренебрежения к тому, что он сам является содержанием своей установки) и что при достаточной самодисциплине он может управлять или должен уметь управлять даже своими чувствами и желаниями.
Так, некоторые люди, страдающие навязчивой одержимостью, обычно говорят, что «не позволяют» себе расстраиваться, разочаровываться или «идти на поводу» у своих чувств — то есть чувствовать.
Такое преувеличенное ощущение воли и возможности себя превзойти тоже ненадежно. Возникают случаи, когда такой человек расстраивается, если не чувствует себя в рабочем состоянии и не может себя в него привести, и переживание таких чувств -обычных человеческих чувств — может его встревожить, в дальнейшем вызвать серьезную озабоченность своей «слабостью» или «неумением взять себя в руки»; и тогда может возникнуть циклическая реакция расстройства и тревожного ощущения.
Таким образом, идентификация одержимо-навязчивой личности с режимом исполненной долга работы и достижения цели изменяет субъективный смысл автономии: вместо состояния свободы, позволяющего удовлетворять свои желания и жить соответственно своим взглядам, — самодисциплина, самоконтроль, подчинение желаний своей воле. Получается, что такой человек живет в состоянии постоянного напряжения между волей и подспудными желаниями. Даже безобидные увлечения (например, телевизор) может противоречить высшей цели и самодисциплине и ощущаться как слабость или лень. Человек может вообразить, что если бы на время или навсегда отказался бы от самодисциплины и «пошел бы себе на уступки», то закончилась бы вся его деятельность и он превратился бы лентяя, животное, алкоголика и даже хуже. Он не признает, что результативная деятельность и успех могут существовать не только благодаря сильной воле, но и благодаря сильному увлечению, как не признает возможности самоуважения, основанного не только на своих достижениях или на полученных им результатах, а на самом своем существовании.
Установка на дисциплину и чувство долга и ригидная воля не соответствуют свободному выбору и принятию решений. Никакие усилия воли и никакое применение дисциплины не поможет сделать простейший выбор или принять чисто техническое решение. Дисциплинированные, ригидные люди, преисполненные чувства долга, готовы исполнять решения и делать это осознанно, но они не готовы
Одержимо-навязчивая личность может организовать свою жизнь так, чтобы снизить потребность делать выбор — в его повседневной жизни содержится максимум установившейся рутины, — но совсем избежать выбора нельзя. Обстоятельства и возникающие возможности внедряются в эту рутину повседневности и заставляют сделать выбор. В таком случае иногда возникает конфликт между тем, что человек хочет делать (независимо от того, осознает он это или нет) и что, по его мнению, он должен или не должен делать.
Молодая женщина считает, что не должна выходить замуж за мужчину, который сделал ей предложение, так как он не отвечает некоторым объективным требованиям: возраст, уровень образования и т.п. Однако ей очень хочется выйти за него замуж (это ясно внешнему наблюдателю, если не ей самой). Она думает, что ей следует ответить отказом на его предложение, но не может заставить себя это сделать; она хочет сказать да, но не рискует это сделать.
Но самые яркие и, наверное, самые общие примеры связаны с тем, что нужно сделать выбор — часто вполне тривиальный с точки зрения его последствий, — но этот выбор просто находится в другой плоскости по отношению к противопоставлению «должен» — «не должен». Например, вопросы: пойти или не пойти в кино или что выбрать в меню — нелегко отнести к установленным правилам и моральным нормам; еще сложнее их поставить с помощью таких правил и норм. Они относятся к области вкуса или предпочтения, и дело явно не в том, что человек должен делать, а в том, что он хочет делать. Именно в таких случаях навязчивая личность может в отчаянии сказать: «Но я не знаю, что хочу делать!»
Во всех этих случаях есть одна и та же проблема. Дело не только в том, что навязчивая личность сталкивается с обстоятельствами, к которым она оказывается совершенно неприспособленной, отчужденная от своих чувств, ценностей и желаний. Скорее, дело в том, что она сталкивается с обстоятельствами, в которых такое отчуждение становится особенно трудно поддерживать. Ее преисполненная долга установка не может удовлетворять требованиям, присущим особым обстоятельствам, и человек вынужден принимать другую, совершенно несвойственную ему установку, с более непосредственным отношением к внешнему миру, — т.е. эти обстоятельства заставляют его действовать на основе его собственных чувств и силы своего авторитета. Выражаясь еще точнее, навязчивая личность не обязательно вынуждена принимать другую установку; ее можно лишь заставить принять специальные меры, чтобы этого избежать.
В таких обстоятельствах одержимо-навязчивая личность продолжает заниматься поисками авторитетного ответа — то есть ответа, который точно объяснит человеку, что
Иногда одержимо-навязчивая личность, в особенности если она посещает психотерапевта, провозглашает правило: человек
Такие усилия человека, направленные на то, чтобы узнать, что он «действительно» хочет делать, часто оказываются бесплодными; и чем добросовестней человек, тем более вероятен такой результат. Он может не найти убедительного основания или объективного решения или же обнаружит принцип, который убеждает его лишь отчасти, то есть будут присутствовать аргументы с той и другой стороны. Когда, несмотря на все свои усилия найти объективный и авторитетный способ определить, что она «действительно» хочет делать, навязчивая личность чувствует, что склоняется поступить так или иначе, не имея авторитетного решения, она, вероятно, почувствует тревогу. Тогда такой человек может уйти от появляющегося решения, ибо оно заставляет его усомниться в своем авторитете, и подвергнуть это решение более пристальному и еще более добросовестному изучению: «Правильно ли будет так поступить?», «Нужно ли мне это сделать?», «Хочу ли я этого на самом деле?». Этот тревожный, критический взгляд, порожденный переживанием ситуации выбора, может дать противоположный эффект и привести к принятию альтернативного решения, в свою очередь вызвав повторение процесса выбора из-за критического взгляда, альтернативного начальному. Такой человек не может найти удовлетворяющее его правило, но не может и избежать своей добросовестности. Так, например, ему не удастся легче принимать решение; объективные последствия такого решения могут быть очень простыми, но сама установка сделать индивидуальный выбор ощущается как проявление отваги. Эта мучительная педантичность в момент выбора называется «навязчивой нерешительностью».
Не приходится сомневаться, что напряженная, целенаправленная деятельность и работа одержимо-навязчивых людей приводит к многим объективно ценным результатам. Конечно, иногда от их ригидности и чрезмерной добросовестности результат может страдать — например, слишком много редакторской правки для популярного фильма, — но, по крайней мере, вполне возможно, что результат окажется полезным. Однако есть некоторые разновидности навязчивых действий, в каком-то смысле, работы, где объективного результата вообще нет. Одержимость беспокойством и разными мыслями не имеет никаких объективных результатов. У навязчивого ритуального действия есть объективный результат, но он не имеет производственной ценности. Вместе с тем все это представляет собой преисполненную долга или добросовестную деятельность и мотивируется и формируется процессами и установками, похожими на общие установки, которые вообще вызывают навязчивые действия.
Наличие проблемы, неопределенности, случайности или ошибки серьезно налагает на добросовестного человека ответственность, побуждающую его с этим что-то сделать. Иными словами, осознание того, что что-то делается не так, как следует, или что-то оставлено без внимания, заставляет его вносить коррективы или проявлять предусмотрительность. Человек с исключительным чувством долга чувствует на себе такую ответственность при любой, даже при самой ничтожной возможности подобных событий. Он добросовестно ищет малейший шанс появления проблемы или неприятности и всегда больше думает о том, что уделяет ей слишком мало, а не слишком много внимания. Если возможность появления неприятности мала, он досконально проверяет эту ничтожную возможность, и исходя из нее продолжает заниматься поисками дальнейших возможностей. Каждый физический симптом может свидетельствовать о наличии раковой опухоли или сердечного приступа, каждая неудача в бизнесе может стать началом конца, каждый школьный экзамен — провалом, а каждый несданный экзамен вызывать тяжелые последствия. Короче говоря, такой человек всегда предполагает худшее.
К тому же человек, испытывающий такое — одержимое — беспокойство, не обязательно вносит коррективы или проявляет предусмотрительность, по крайней мере — в обычном смысле этого слова. Конечно, он может быть обеспокоен происходящим, например недавно проваленным экзаменом, когда постфактум ситуацию исправить уже невозможно. Но даже там, где вполне можно действовать, это не в его правилах. Мужчина, одержимый тревогой относительно возможной раковой опухоли, ни в коем случае не пойдет к врачу. Женщина, встревоженная возможной потерей работы («Они меня доконают! Я точно знаю!»), далеко не всегда готова заниматься поисками новой работы. В таких случаях побуждение к действию не совпадает с внешним напряженным беспокойством. Иными словами, беспокойство — это нечто вынужденное и чем-то вызванное, и обеспокоенный человек по-настоящему не убежден в необходимости действовать. Человек до конца не уверен в беде, которая вызывает у него беспокойство. Если бы он был уверен, то вел бы себя совсем иначе.
Он до конца не верит в возможность несчастья; но, обладая особой добросовестностью, не может совсем отбросить эту возможность или отнестись к ней легче. Он чувствует, что к этой возможности он
Поскольку такое беспокойство фактически оказывается обязательным и вынужденным и не отражает ни подлинной оценки происходящего, ни уровня обеспокоенности им, то по своему качеству оно является формальным и ритуальным: например, оно все время повторяется.
Один мужчина находит у себя болячку в полости рта и говорит жене: «Наверное, она злокачественная! Как ты думаешь?» Та ему напоминает, что у него и раньше были похожие болячки, в которых с медицинской точки зрения не было ничего серьезного, и тогда мужчина чувствует себя лучше. Проходит полчаса, и он снова обращается к жене: «И все-таки это может быть рак! Как ты считаешь?» Он повторяет это много раз, забывает, вспоминает и снова воспроизводит ту же мысль в тех же словах.
Если такое понимание правильно, в одержимости беспокойством ригидная, преисполненная долга, навязчивая воля проявляется ничуть не меньше, чем в общем при навязчивой работе и целенаправленной деятельности. Я понимаю, что кажется странным считать проявление беспокойства преднамеренным и даже ригидно-обязательным. Более вероятно, что человек, одержимый беспокойством, в той мере, в которой он признает эту тенденцию, считает его расстройством, которое, будучи совершенно непреднамеренным, существует против его воли и вопреки его желанию успокоиться. Конечно, как тенденция это беспокойство несомненно является расстройством и отражением общей психологической картины, которую действительно никто не выбирал и не создавал. Но навязчивая личность не может пренебречь именно природой этого расстройства, чтобы думать о любой возможности беды или болезни, не испытывая мучительного чувства безответственности и безразличия. Несомненно, такое беспокойство может слишком подавлять, как бремя любого долга. Но деспотичное переживание беспокойства, как нагрузка и напряжение, присущие навязчиво вынуждаемой работе
В одном важном аспекте, который прямо влияет на субъективное ощущение человеком беспокойства, оно отличается даже от безжалостно вынужденной работы. В случае работы навязчивое добросовестное ущемление и подавление себя в конечном счете служит продуктивной деятельности и в какой-то мере оправдывается ею. В дальнейшем такая тяжкая ответственность за окончание работы в той или иной мере растворяется под воздействием подлинного интереса к работе или по ее завершении. С другой стороны, в случае беспокойства цель и конечный результат такого принуждения по существу заключаются именно в том, чтобы вызвать состояние страдания у самого обеспокоенного человека.
Другое ощущение навязчивости (или одержимости), тесно связанное с беспокойством, но встречающееся реже, — это навязчивое мышление. Например, у некоторых людей, находящихся на большой высоте, иногда возникает навязчивая мысль о том, чтобы спрыгнуть вниз, вызывающая у них сильный дискомфорт, а иногда вселяющая ужас. Такие мысли не только периодически повторяются, зачастую под воздействием самых обычных обстоятельств, но и, однажды появившись, уже не могут исчезнуть и должны постоянно возвращаться. Например, они могут включать в себя мысли о потере самоконтроля и желании совершить над собой насильственные или неадекватные действия, — как, например, то, о котором сказано выше. Могут появляться и другие мысли: прыгнуть на рельсы перед идущим поездом, отрезать собственный пенис, совершить насильственные действия по отношению к другим людям, особенно по отношению к любимому или беспомощному человеку, например к ребенку. Или же человеку приходит в голову мысль совершить какое-то импульсивное действие — менее ужасное, зато крайне эксцентричное и шокирующее: выкрикнуть нецензурную брань, вызвать у себя рвоту или начать вульгарные сексуальные заигрывания. Есть и много других, более распространенных и менее драматичных видов навязчивых мыслей, связанных, например, с горькими сожалениями и воспоминаниями о важных событиях в прошлом, особенно о совершенных ошибках («Наверное, я не должен был...»), или мыслей о смертельном заболевании. Некоторые такие мысли очень напоминают общее беспокойство, за исключением того что они более обособлены и фиксированы и спустя много лет продолжают периодически появляются в том же виде.
Относительно их содержания можно сказать следующее: подобные мысли крайне неприятны и вызывают сильный страх или дискомфорт. Именно этот дискомфорт не позволяет понять этот явный присущий им жгучий интерес. По существу, невозможно избежать впечатления, что именно этот дискомфорт, который вызывают эти мысли, делают их столь неотвязными. Это замечание в какой-то мере подтверждается некоторыми навязчивыми мыслями об импульсивных действиях. В такой навязчивости может содержаться идея, что импульсивный поступок, — например, прыжок с балкона, — на самом деле может постепенно вызвать или резко «включить» сама мысль о прыжке. И, видимо, эта самая идея побуждает одержимую личность и дальше следовать этой мысли, словно человек одержим побуждением проверить на прочность толщину речного льда — и соответственно испытать свою безопасность.
Неоднозначность или, скорее, двойственность субъективного ощущения, которое в общем характеризует одержимо-навязчивую деятельность, особенно характерна в случае навязчивого мышления. С одной стороны, у человека появляется такое чувство, словно эти мысли ему навязаны извне и он не может их от себя отогнать: такое ощущение кажется ему не только неподконтрольным и нежелательным, а даже принудительным. С другой стороны, становится ясно, что, если однажды человеку приходит в голову хотя бы фрагмент такой мысли, он заставляет себя полностью ее отыгрывать, вплоть до полного изнеможения, он «дожимает» ее до предела. При описании этого процесса можно лишь сказать, что чувствует себя
Этот процесс поражает, например, в случае одержимостью сожалениями. Мужчине, страдающему одержимостью, вполне достаточно самого отдаленного напоминания — имени, даты — о женщине, на которой, как он думает, ему (наверное) следовало бы жениться, чтобы заставить его вспоминать, что он сделал что-то не так, обдумывать плачевные последствия своих действий, и что получилось бы, поступи он иначе, и так далее. Такой взгляд на прошлое сопровождается мучительной добросовестностью: одержимая личность оглядывается назад, чтобы лишний раз удостовериться, что она полностью оценивает последствия своей ошибки; иными словами, она не позволяет себе отнестись к ней слишком легко. Следовательно, в таких случаях ошибка всегда преувеличивается; она всегда оказывается грубой и непростительной; возможность, упущенная много лет назад, всегда оказывается «единственной в жизни».
Мысли человека отражают его интересы — не только его желания и мотивации, но и его тревоги и волнения. Он может не осознавать этих интересов и волнений, но они все равно будут отражаться в мыслях, вызванных у него окружающей ситуацией и даже случайными обстоятельствами. Одержимо-добросовестная личность постоянно обеспокоена тем, что она не должна делать или не должна была делать, не должна чувствовать или думать. В этом смысле у такого человека никогда не выходят из головы самые разные мысли о недопустимых поступках и непомерные фантазии-фантомы
Такое предчувствие впервые может появиться в то время, когда человек испытывает особое беспокойство или чувство вины. Женщину средних лет, которая недавно развелась, стали мучить навязчивые «приступы рвоты», а также мысли о том, что она в любое время может «потерять над собой контроль». Эта одержимость развилась вскоре после нескольких сексуальных связей и появления беспокойства, что она «становится неразборчивой» в них.
Иногда подобная одержимость фантазией-фантомом приводит к появлению другого такого фантома. Например, напряженный, встревоженный молодой человек, студент одной из развивающихся стран, стал одержим идеей, что мог заразиться скверным кожным заболеванием после встречи с человеком, страдавшим этой болезнью. Поскольку навязчивые мысли продолжались, они вызвали тревогу, что у него возникли столь «сумасшедшие мысли», и он стал одержим мыслью, что должен «сойти с ума», с позором вернуться домой и т.д.
У многих людей, страдающих одержимостью, уже одно напоминание об ошибке автоматически вызывает новую одержимость сожалениями. Или уже сама ситуация, которая потенциально может стать опасной, если не соблюдать меры предосторожности, — например, находиться в метро на краю платформы, — постоянно вызывает фантазию-фантом о «потере контроля» и желании спрыгнуть вниз.
Как только появляется такая фантазия-фантом, она становится объектом обязывающего беспокойства. При напоминании об этой фантазии человек должен воспроизводить ее в своем воображении и создавать ее снова. Этот процесс называется одержимостью.
Беспокойные, навязчивые мысли и доводящие до изнеможения предположения худшего часто вызывают ощущение крайнего дискомфорта, но ригидный, исполненный долга человек не терпит альтернатив. Его установка является болезненной и даже мучительной, насколько может быть добросовестная установка. С его точки зрения не обращать внимания на потерю самоконтроля — значит отказаться от самоконтроля; не обращать внимания на то, что может быть сделано плохо, — значит сделать плохо; не обращать внимания на любой возможный источник тревоги — не оглядываться назад, не беспокоиться обо всем вокруг и не думать о том, что
Навязчивый ритуал может быть столь внешне странным и так потрясти наблюдателя своей бесцельностью, что легко упустить из виду его связь с общей тенденцией ригидной, но продуктивной навязчивой деятельности. Но хорошо известно, что все ригидное, преисполненное долга поведение с какого-то момента становится ритуальным. В той мере, что любое действие осуществляется, только чтобы удовлетворять правилам или велениям долга (например, необходимость проявлять великодушие, вести себя правильно, доводить дело до конца и соблюдать чистоту), оно может быть не только ригидным, но и ритуальным. Иными словами, оно имеет тенденцию удовлетворять этим формальным требованиям только формально, технически и ритуально. Совершенно ясно, что фактически самый обычный вид ригидного преисполненного долга поведения (искусственная привлекательность некоторых навязчивых людей, их активная заботливость, «слишком» корректное поведение и, конечно, их аккуратность и пристрастие к порядку) имеет тенденцию к формализму и ритуальности.
Ритуальное действие совершенно отличается от регулярного действия. Ему не хватает именно того, что можно было бы считать главным смыслом действия — цели действия для достижения определенных объективных изменений. Его цель заключается не в изменении отношения человека к окружающему миру тем или иным приемлемым для него способом. Оно нацелено на изменение отношения человека к самому себе, на достижение им состояния умиротворенности, только через сам процесс совершения действия. Если существуют объективные результаты такого воздействия — перемещение ложки с одного места на другое, мытье рук и т.д., то они лишь означают, что необходимое действие было выполнено; сами по себе они не имеют никакого значения.
Таким образом, навязчивый ритуал — это особый вид ригидного действия, преисполненного долга, в котором чисто формальные требования необходимости полностью заменили интерес к внешним целям. Это приводит к двум последствиям: обязательность исполнения ритуала ощущается более остро, чем обычного действия, преисполненного долга (человек ощущает себя «вынужденным» его совершить), хотя вместе с тем у ритуального действия нет обычных причин, а потому стороннему наблюдателю оно кажется бессмысленным. Природа этой обязательной деятельности соответствует природе навязчивой исполнительности и ответственности: как правило, ритуал состоит из крайне добросовестных корректирующих действий и мер предосторожности, словно их исполнение позволило бы человеку избежать какого-то несчастья. Иными словами, ритуал обычно состоит из особых, чрезмерно добросовестных корректирующих или предупреждающих процедур, вызванных особым, чрезмерно добросовестным беспокойством. Так, он может состоять из еще более преисполненных долга или ответственности действий, вызванных обеспокоенностью навязчивой личности тем, что она нерегулярно выполняет свои обязательства или не слишком добросовестно исполняет свой долг, — например, когда человек несколько раз подряд включает и выключает газ на плите. Форма ритуала — чрезмерная заботливость, точность, повторяемость — соответствует его добросовестным целям. Проверить несколько раз, зажжен ли на плите газ, расставить посуду для обеда, а затем ее убрать, применяя одну и ту же строго выверенную последовательность действий, — такие действия отражают установку ответственного внимания, которая поддерживается чрезвычайно долго.
Сказать, что такие предосторожности и корректировки чрезмерно добросовестны или что они ощущаются как обязанность, -значит сказать, что их истинное побуждение
В этом смысле навязчивое беспокойство может постепенно становиться все более технически отлаженным и предусмотренным, или же процедура коррекции возможной ошибки может стать все более сложной или будет иметь тенденцию к усложнению. В конечном счете такие действия в целях экономии могут быть технически пересмотрены и сокращены в заранее предписанную последовательность шаблонных действий. Таким образом, ритуалы часто включают в себя совершение некоего действия предписанное число раз, чтобы избежать угрозы бесконечного возрастания усложнений.
Одна женщина совершала ритуальную вечернюю молитву, заканчивая которую она просила Бога благословить все больше и больше людей, а потом — и целые группы людей. Встревоженная тем, что может пропустить какого-то человека, который должен быть включен в список, она решила сэкономить время и усилия, попросив Бога благословить всех, кто этого заслуживает, тем самым возложив ответственность за выбор на самого Бога.
Можно с уверенностью сказать, что некоторые навязчивые ритуалы, особенно те, которые уже прочно установились, исполняются как чисто обязательные действия, без осознания особой предосторожности или корректирующего беспокойства, в отличие от особого внимания к правильному исполнению самого ритуала. Иначе говоря, исполнение навязчивой личностью ритуала в чем-то похоже на выполнение обязанностей исполнительным техником, штатным военнослужащим или приверженцем религиозного культа, то есть делается очень старательно, но не проявляет при этом ни понимания, ни интереса к смыслу совершаемых ими действий и к их последствиям. Несомненно, навязчивый ритуал вызывает особенно сильное ощущение принуждения, особенно если он начинает отнимать много времени и причинять хлопоты, ибо он ничем не похож на объективную цель. И даже в этом случае такой ритуал отражает с ясностью, присущей крайним случаям, общую природу установки исполненной долга и вызванного ею ригидного поведения. Она не слишком отличается от установки офицера вооруженных сил, обязанного беспрекословно исполнять устав и подчиняться приказам, или ортодоксального приверженца религиозного культа, для которого любое незначительное отклонение от установленной процедуры — это, по существу, непростительная подмена авторитета церкви собственным авторитетом.
Глава 5. Садизм и мазохизм: общие тенденции
Я буду рассматривать садизм и мазохизм как с точки зрения проявления сексуального интереса и получения удовлетворения в проявлении жесткости, особенно при жестком доминировании и подчинении, так и с точки зрения их общих тенденций, особенно в межличностных отношениях. В этой главе и следующей главе, преимущественно посвященной сексуальному садизму и мазохизму, мы обсудим с двух разных точек зрения природу проявления особого психологического интереса к жестокости. Первая из них -в нашем обществе это точка зрения в основном мужчины, который подвергает страданиям других людей. Вторая — точка зрения преимущественно женщины, которая, видимо, больше заставляет страдать себя или для которой, по крайней мере, страдания стали привычными и добровольными.
Как эта тема связана с ригидной личностью и проблемой автономии? Пока я хочу только предположить, что такая особая жестокость включает в себя принудительные отношения или отношения между высшей и низшей фигурой: унижение и оскорбление одного человека другим; применение волевого давления одним человеком и подчинение этому давлению другого — или, по крайней мере, фантазии о таких отношениях. Заинтересованность в подобных отношениях в какой-то мере присуща всем видам ригидной личности.
В психоанализе была давно установлена клиническая связь между садизмом и разными чертами и симптомами ригидного характера — или анального характера, — в особенности между отдельными чертами навязчивости и симптомами одержимости[56]. Эта клиническая связь породила концепцию особой анальной садистской стадии развития, которой присущи агрессивные (садистские) склонности и импульсы, свойственные развитию контроля за деятельностью кишечника и стадии активизации анального эротического влечения. Данная концепция предлагала объяснение, в соответствии с которым некоторые черты и симптомы как навязчивости, так и одержимости следовало считать защитными реактивными образованиями от садистских импульсов, а в общем — таким же защитным образованием следовало считать и навязчивую добросовестность. В дальнейшем в агрессивной преднамеренности садизма или в утверждении его власти через унижение его жертвы совсем нетрудно увидеть цели и способы их достижения, которые могут иметь своим источником импульсы, присущие анальной садистской стадии. Тем не менее остается факт: идентификация актуального состояния с историческим источником -или, что особенно важно, идентификация патологии автономии с некоторыми ее рудиментарными предвестниками — упрощает и искажает картину этого актуального состояния. Просто основа, на которой строятся сложные цели и формы садизма, оказывается очень узкой, а еще уже — у мазохизма. К ней невозможно свести такие импульсы и тем более объяснить их с ее помощью; такое поведение — следствие общей психодинамической структуры.
Как я уже говорил, цели садизма заключаются не только в том, чтобы заставить жертву страдать, а особенно в том, чтобы ее оскорбить и унизить, заставить ее почувствовать себя бессильной и беспомощной, «поставить ее на место» или показать ей, «кто в доме хозяин». В самом легком случае садист хочет заставить свою жертву почувствовать себя ничтожной и нелепой; в самом серьезном случае — учинить над человеком такое насилие, чтобы растоптать его самоуважение, сломать его волю и заставить его покориться. Таковы его особые агрессивные цели, которые совсем не похожи на деструктивность, как полагает Фромм[57]. Для Фромма (который видоизменяет фрейдовское понятие анального характера, называя его «накопительным характером», и отрицает его зависимость от инстинктивного развития) сущность садизма — это «страсть к обретению полного и неограниченного контроля над другим человеком»[58]. Ощущение такого контроля или управления — это ощущение власти; она превращает «бессилие в ощущение всемогущества»[59]. По мнению Фромма, такая «психологическая ориентация» проявляется и как «авторитарная личность», то есть такой человек выше всего ставит силу и власть, ненавидит слабость и беспомощность, подавляет тех, кто находится ниже него и ему подчиняется, и хочет «слиться» с теми, кто сильнее его[60].
Этот взгляд объясняет многие аспекты садизма. Например, важно, что садистская личность регулярно выбирает себе жертву среди своих подчиненных, относительно беспомощных людей, которыми она может управлять. Вполне правдоподобно, что такая заинтересованность в управлении или в «дисциплине» другого человека — это в каком-то виде распространение вовне заинтересованности ригидного характера в самоуправлении и самодисциплине и что таким образом он укрепляет и усиливает ощущение своего авторитета, силы и воли. Каждый, кто имел дело с ригидной личностью, очень хорошо знает, что ее непреклонная и дисциплинированная целеустремленность часто заставляет склоняться перед ней окружающих. Можно сказать, что точка, в которой такое
Я уже ссылался на то, что мишенью для садистской личности становится относительно беспомощный, а главное — подчиненный ей человек, которого садист считает слабым или себе подвластным. Садизм можно увидеть в поведении сержанта в отношении к новобранцу, в отношении начальника к подчиненным, в отношении мужа к жене, в отношении взрослого к ребенку. Даже в некоторых совершенно исключительных случаях, как, например, в проявлении садистской жестокости детей к учителю жертвой может стать тот учитель, который кажется более беспомощным и более слабым по сравнению с другими учителями. Это не просто вопрос безопасности или доступности таких мишеней для садиста; эти люди возбуждают садистский интерес. Иначе говоря, сущность садизма заключается в том, чтобы причинить страдания относительно беспомощному или «подвластному» человеку, а также продлить мучения уже страдающего человека. Агрессия по отношению к человеку, который может себя защитить, — это, по мнению Фромма, совершенно иной феномен, который отражает совершенно иные побуждения и интересы[61]. Установка, порождающая садизм, — это установка соперничества более сильного с более слабым. По существу, садизм — это специфическое выражение такого соперничества.
В свете психологии ригидного характера совсем нетрудно понять существование таких установок и отношений. Ригидные личности ко всему всегда подходят с собственной меркой, и многие из них живут с осознанием самомнения, своих выдающихся успехов и достижений, статуса и авторитета, своего членства в какой-нибудь партии, группе, клубе или принадлежности к какой-нибудь особой и престижной группе или категории. В таком виде осознания уровня своей «кондиционности» и озабоченности ее измерением всегда содержится сравнение с «кондиционностью» других и осознание того, какие люди находятся выше, а какие ниже относительно этого уровня, а также того, что, например, люди более низкого социального статуса или менее успешные относятся к более низкой «кондиции». Чрезмерное уважение к одним людям сочетается с презрительным отношением к другим. Иногда это презрение выражено в сравнительно мягкой форме или, по крайней мере, остается относительно незаметным, как, например, установка покровительства, которая при данной психологическои декорации присуща многим «сильным» мужчинам по отношению к женщинам.
Вместе с тем, иногда бывает, что ригидная личность обладает некой реальной властью вне рамок осознания высшего и низшего статуса, и тогда она становится поборником строгой дисциплины. Такому человеку присуще завышенное ощущение его личной власти, а значит, он является авторитарным и догматичным. Вполне возможно, что его нормы и общая тенденция его установок консервативны и вполне приемлемы, ибо они во многом основаны на его уважении к существующей власти. Эти люди уверены, что такое уважение к власти, дисциплине, подчинению и, может быть, даже к принуждению является необходимым и важным в отношениях между главным и подчиненным, родителем и ребенком, учителем и учеником. Оно необходимо для правильного обучения, для поддержания порядка и существующих норм, для развития личности[62] и выполнения своих обязанностей.
Все сказанное выше не обязательно относится к садизму, но имеет с ним определенное родство. Мы знаем, что садизм постоянно ассоциируется с педагогическими, моральными, дисциплинарными или исправительными целями и оправдывается ими, что садистское поведение часто применяется, чтобы научить ребенка, преступника, подчиненного, новобранца уважению к власти и «правильным» ценностям и нормам. Садизм связан с такими целями и может легко быть в них «обернут», так как является результатом такого же образа мышления, который порождает эти цели, или, по крайней мере, результатом образа мышления, возникшего в условиях особого напряжения.
Если уже существующее чрезмерное и смутное ощущение ригидной личностью своей власти еще больше уязвлено ее чувством покорности, стыда и унижения, она может перейти в защиту, а ее установки становятся более жесткими и агрессивными. У такого человека возникает острое осознание своего уровня и статуса и уровня и статуса окружающих. Он становится более ригидно-авторитарным, иногда — надменным и высокомерным и более мстительным; а его установка по отношению к подчиненным или к людям, которых он считает своими подчиненными, слабыми или недисциплинированными, становится откровенно презрительной[63]. Такими людьми для ригидной личности могут быть в основном женщины и даже «женоподобные» мужчины, воплощающие в себе все то, чего ригидная личность стыдится и, защищаясь, отвергает и отрицает, а следовательно — ненавидит. Ригидный человек считает их недостойными уважения. Они испытывают к нему отвращение, иногда он вызывает у них возмущение, вплоть до навязчивости; и если ригидная личность в силу своего положения обладает реальной властью, она может захотеть им отомстить и наказать их. Именно такое презрительное наказание слабости или подчиненности, а в особенности — нераскаявшейся покорности, недисциплинированности и непочтительности мы называем садизмом[64].
Такое наказание является гораздо более агрессивным и раздражает гораздо сильнее, чем стремление к абсолютному контролю, о котором говорит Фромм. Но вместе с тем оно гораздо более специфическое и по форме, и по своим целям, по сравнению с проявлением обычной «агрессии». Форма такого наказания отражает его истинную природу: наказывать «слабость» «дисциплиной», заставлять подчиненных испытывать стыд и осознавать свое положение, унижая и обесценивая их, показывая, «кто в доме хозяин», «давая им урок» отношения к власти, заставляя их ей подчиняться, — все это иногда смешивалось с реальной заинтересованностью в нравоучении жертвы, иногда — с рационализацией такой заинтересованности, иногда — с сознательным чувством гнева, что жертва этого заслуживает.
Военной организации всегда присуща авторитарность, поэтому нет ничего удивительного в том, что именно здесь можно найти чрезвычайно яркие примеры проявления садизма. Например, их можно увидеть в учебных военных лагерях для новобранцев американских морских пехотинцев (возможно, в основном такая практика в несколько умеренном виде вообще присуща военному обучению новобранцев)[65]. К ним обращаются с нескрываемым презрением (в основном офицеры-сверхсрочники), постоянно подвергают оскорблениям и унижениям, дисциплинарным принуждениям, требуя абсолютного подчинения. Все эти средства используются, чтобы наказать их за мягкость и слабость характера, присущую гражданским людям, за недостаток дисциплинированности, за «поведение, недостойное мужчины». Их физические нагрузки настолько высоки, что явно превышают обычные физические возможности и, следовательно, служат побудительной причиной для физического наказания за слабость и «малодушие». При этом трудно разделить чисто садистскую цель наказания («дисциплина») недисциплинированного гражданского менталитета новобранцев от стремления установить военную дисциплину, то есть трудно отделить заинтересованность в том, чтобы «преподать им урок», от заинтересованности в том, чтобы действительно их чему-то научить. С точки зрения военного человека обучение и военной, и индивидуальной дисциплине, которая должна прийти на смену недисциплинированной гражданской независимости или «слабости», требует власти, основанной на принуждении и наказании. Вполне возможно, что такая точка зрения имеет право на существование и что все эти методы ведут к достижению успеха в соответствии с выбранными целями.
Такой процесс обучения оказывает и другое воздействие. Достижение успеха не только в уважении к авторитету старшего по званию, но и в идентификации с таким уважаемым авторитетом создает новое поколение авторитаризма и даже садизма, по крайней мере временно. Как правило, у успешных новобранцев развивается презрение не только по отношению к врагу (которое официально поощрялось во время войны во Вьетнаме[66]), но и — что поражает еще больше — по отношению к неуспешным, недисциплинированным гражданским лицам или «слабым» новобранцам.
Новобранец говорит: «Это трудно, но мне это нравится. Они строгие. У морских пехотинцев жесткая дисциплина. Если вы получили повестку в армию, сэр, вы можете пойти служить в морскую пехоту, сэр. В нашем взводе есть только несколько человек, которых не смешали с дерьмом. Раньше или позже их все равно смешают, и у нас будет классный взвод вымазанных в дерьме»[67]. Несомненно, что более «слабые» новобранцы часто становятся объектами садистского наказания со стороны успешных, физически развитых и дисциплинированных сослуживцев.
Неужели мазохистская личность действительно хочет ощутить боль и причиняет ее себе? Неужели человек находит удовлетворение в боли, унижении, проигрыше и страдании, как это предполагается согласно известной концепции мазохизма? Мазохизм — это особое понятие, которое всегда вызывало беспокойство у психиатров: оно было непонятно и по своим мотивам, и по своей природе. Нет сомнения, что именно такая неясность послужила причиной некоторой неразборчивости употребления этого понятия в психиатрии. Например, страдания, которые нужно
Случай сексуального мазохизма в какой-то мере является более определенным. Для некоторых людей идея переживания мучительной физической боли, принуждения и унижения вызывает сильное эротическое возбуждение. Объяснением такого сексуального возбуждения может стать сама проблема, но, по крайней мере, эта проблема имеет ясную природу. Но что касается прочего поведения, которое мы называем мазохистским, в особенности получения удовлетворения, а также вызывающих его сознательных чувств и сопутствующих ему установок, — все это вызывает сомнения.
Однако нет никаких сомнений в том, что он существует. Я имею в виду не только причинение себе физической боли, которая совсем не обязательно вызывает сексуальное возбуждение, но и более общие, самые разнообразные виды чрезмерного самоунижения и унизительного подчинения и преклонения. Кроме того, — и здесь, наверное, речь идет о самом распространенном виде мазохизма, — это постоянное, обычно, горькое, чрезвычайно бережное и внимательное отношение к своим унижениям, поражениям и совершенным несправедливостям. Такие примеры причинения себе страданий — истинное проявление феноменов мазохизма. Чтобы их понять, недостаточно сказать о бессознательных мотивациях или импульсах. Они также включают в себя осознанные цели и интересы, чувства, установки и опять же — образ мышления. Проблема заключается в том, чтобы понять образ и стиль мышления, которому соответствует или которое, по крайней мере, удовлетворяет это странное, парадоксальное поведение.
В приведенном ниже случае речь идет о тридцатишестилетней женщине. Он служит примером некоего мазохистского удовлетворения. В данном случае человек сам вызывает у себя ощущение дискомфорта и «культивирует в себе» преувеличенное ощущение совершенной несправедливости.
Вчера она вместе с мужем и ребенком вернулась из похода по магазинам. На автобусной остановке она поссорилась с мужем, выясняя, кто должен нести их многочисленные сумки и пакеты. Она, и так нагруженная детской коляской, попросила мужа взять часть ее сумок; но тот отказался, сославшись на то, что ему и так тяжело. Они подошли к поднимавшейся вверх лестнице-переходу. Здесь стало ясно, что ей крайне трудно удается справиться со всеми сумками и коляской, и муж к ней потянулся, чтобы взять коляску или несколько сумок. Но она посмотрела на него ледяным взглядом и продолжала подниматься по ступеням, нагруженная сумками и коляской, не обращая внимания на его неоднократные просьбы остановиться и отдать ему часть ноши. Отказавшись от его помощи, она поднялась по лестнице. По ее мнению, в этот момент муж был очень расстроен. С другой стороны, она испытывала явное удовлетворение, которое фактически отражалось у нее на лице во время рассказа. Тем не менее, теперь уже раздражаясь на себя, она спрашивает, зачем ей понадобилось так усложнять ситуацию? Почему она не приняла помощь от мужа, когда тот все же ее предложил?
На эти вопросы можно легко ответить. Несомненно, она ухватилась за возможность пострадать и не захотела от нее отказаться; но, поступая таким образом, она не только получила удовлетворение, но, по существу, достигла некоторого триумфа. Она получила то, что называется «моральной победой».
Данную моральную победу интересно исследовать подробнее, чтобы понять, в чем она заключается, и в особенности — как она достигается. Эта женщина только что испытала поражение со стороны превосходящей силы: муж отказался ей помочь, и она ничего не смогла с этим сделать. Как это часто случается, она была человеком гордым, обладающим острым чувством собственного достоинства, человеком, который тяжело переживает такие поражения, испытывая чувство унижения и оскорбленного достоинства. Нет никаких сомнений, что в тот момент она испытала именно такие чувства. Но потом, благодаря своему поведению, ей удалось преодолеть чувство бессилия и унижения. Не позволяя мужу ей помочь и тем самым избавиться от последствий своей установки и своего отношения к ней, получив возможность взять часть ноши, от которой он отказался, — и желая это подчеркнуть, она заставила его признать свою опрометчивость и продемонстрировала свою собственную силу, достоинство и моральное превосходство. Вполне сознательно, причем в вызывающей и демонстративной форме, взвалив на себя ношу, которую перед тем на нее навесил муж, она тем самым перестала быть покорной и бессильной и сделалась полна сил и достоинства. Она взяла на себя ответственность за происходящее, изменив его смысл единственно возможным для себя способом, -в чем-то став похожей на гребца в лодке, попавшего в сильное течение, которому он не в силах сопротивляться, но продолжающего управлять веслами и грести по течению, тем самым еще более ускоряя движение лодки.
С другой стороны, принять запоздалое предложение мужа ей помочь (предложение помириться и прекратить ссору) означало бы признать свое изначальное поражение и унижение, то есть позволить мужу выйти победителем. С ее точки зрения, это стало бы актом капитуляции и уступки. Это оказалось бы проявлением слабости и впоследствии в ее отношении к себе (уступка себе), ибо это означало бы пожертвовать чувством собственного достоинства и принципиальностью ради удобства и физического комфорта. В этой связи мазохизм часто считается пассивной, уступчивой формой поведения и, как можно легко убедиться, желанием принять страдания или насилие. С другой стороны, желание принять страдания во имя долга, соблюдая верность принципам или сохраняя самоуважение, отражает огромную решимость человека и его силу воли.
Моральные победы, подобные той, которую мы обсуждали, приносят удовлетворение, но одержать их можно далеко не всегда. Более сильный агрессор может быть совершенно безразличным к несправедливости, допущенной по отношению к жертве, или же он может просто сойти со сцены. Конечно, жертва может даже получить чувство морального превосходства, но это не все равно, что одержать победу. В любом случае принцип морального превосходства слишком узок, чтобы охватить все мазохистское поведение. Это один из особых случаев, причем далеко не самый важный. Фактически может получиться, что придется изменить все представление о получении мазохистского удовлетворения. В конечном счете, люди — особенно страдающие неврозом — иногда себя ведут, не столько желая что-то достичь, сколько избежать дальнейших потерь. Так и цель мазохистского поведения заключается не столько в достижении победы над превосходящими силами, сколько в смягчении ощущения беспомощности и унижения при поражении.
В особенности это относится к людям, которые постоянно опечалены и переполнены своими страданиями. Они жалуются, что часто становятся жертвами или что к ним несправедливо относятся, и кажется, что они преувеличивают свои неприятности, — например, путем постоянных и мелодраматичных ссылок на свои «недомогания» и «боли». Такое поведение человека вызывает к нему плохое отношение друзей, которые начинают подозревать, что он продлевает свои страдания, тем самым удовлетворяя свой эксгибиционизм или требуя к себе повышенного внимания и сочувствия. Но такие подозрения тоже не всегда оправданны. Люди со склонностью к мазохизму имеют такую же потребность во внимании и сочувствии, как и обыкновенные люди, но акцентируют внимание и преувеличивают свои неудачи и свои несчастья не только и даже не в основном для внешней аудитории. Попросту говоря, они делают все возможное, стараясь испытать больше страданий, чем они действительно переживают в данный момент. Следовательно, их страдания кажутся вынужденными, их отношение к страданиям — искусственным, их язык — мелодраматичным. Даже их голос иногда становится напряженным и плаксивым; такой тон мы обычно называем «капризным». Видимо, мазохистская личность обращает особое внимание на то, когда она страдает по-настоящему — ей как бы нужно отметить свое тяжелое состояние, чтобы быть уверенной в том, что оно не осталось незамеченным, — и время от времени напоминает себе, что страдания обязательно наступят. Поэтому, когда случайно или отдаленно вспоминается прошлая неудача или когда прежняя печаль угрожает ослабеть, такой человек пытается извлечь ее снова и оживить свои страдания. Он не может позволить своей печали исчезнуть или разрешить себе ее забыть. Короче говоря, он одержим своими несчастьями.
Например, сорокачетырехлетняя женщина, от которой несколько лет назад ушел муж, «вспоминала» о нем и постоянно, и эпизодически при наличии какой-нибудь косвенной связи (при знакомстве с другими мужчинами, в праздники, в годовщину тех или иных событий, когда они что-то делали вместе) с ним, с их отношениями и с ее «болью». Эти ассоциации часто побуждали ее вспоминать не только о его уходе, но и о других несправедливостях, которые случались с ней в детстве и в молодости: прежние отказы, детские обиды и поражения и т.п., — и с грустью рассказывать о своей «боли», «беде» или о нанесенном ими психологическом ущербе, о том, как легко ее использовали или приносили в жертву и т.д.
Почему же человек то и дело одержимо напоминает себе о прежних поражениях и несправедливостях, явно причиняющих ему боль и уязвляющих его гордость, преувеличивает их и даже их смакует? Эта проблема проявляется по-разному. Например, в некоторых случаях — как одержимость ревностью. Ревнивый человек чувствует себя жертвой, испытывая унижение, вызванное какой-то неверностью в прошлом своего возлюбленного (или возлюбленной). Любое упоминание об этой неверности оживляет и усиливает его чувство горечи; вместе с тем он снова и снова хочет пережить все подробности этих унизительных для него событий. Он может обратиться к ним через несколько лет, не дав им потускнеть или стереться из памяти, продолжая будить в себе прежние чувства, связанные с этими унижениями. Несомненно, ревность мазохистской личности, оживляя прежние поражения и унижения, обычно создает или подразумевает наличие некоего морального бремени; но в этих унизительных случаях у мазохиста практически никак не проявляется чувство своей моральной победы и тем более — смиренное спокойствие мученика. Напротив, проявляется много горечи и злобы, раздраженного, мучительного чувства неисправимой несправедливости. Но дело заключается в следующем: если мазохистская личность не достигает моральной победы, то и поражения принимать она тоже не хочет.
Друзья мазохистов часто их уговаривают поступить именно так: забыть прежние печали, чтобы прошлое осталось в прошлом. Но по реакции мазохистов на такие советы можно понять, какое значение имеет для них сохранение их прежних печалей. Как мы и предполагали, они чувствуют, что забыть несправедливость или унижение — значит оставить несправедливость неисправленной, смириться с ней, «уступить», найти легкий путь, подавить в себе протест, а значит, забыть о своих правах и самоуважении. По мнению одного из таких людей, это значило бы «позволить вытирать о себя ноги». Поэтому мазохистская личность не может позволить себе захлопнуть книгу печальных воспоминаний о прошлом; она чувствует, что этого не надо делать, даже если у нее появляется сильное искушение это сделать.
Например, у женщины, которую часто очень расстраивало проявление безразличного отношения мужа, в конечном счете, появилось сильное искушение «не обращать внимания» на последний такой случай. Они хотели вместе пойти на вечеринку, она себе представила, как ей там будет приятно, и захотела помириться с мужем. Но едва у нее появилось такое желание, ей тот же вспомнилось, какую душевную боль она испытывала раньше. Она напоминала себе, что не может «просто забыть» такое жесткое и несправедливое отношение к ней и не может «просто скрыть свои чувства», и снова заплакала. Такие колебания у нее повторялись многократно.
Мазохистское смакование и преувеличение страданий не только продолжает или воспроизводит переживание этих страданий. Оно изменяет отношение человека к этому переживанию, превращая его из пассивного в более активное. Человек полностью «обращается» к этому переживанию, то есть по сути признает поражение, унижение, несправедливость. Оно становится узнаваемым, знакомым, словно друг, на которого в дальнейшем уже можно положиться. Таково действие человека, который, несмотря свою ограниченную силу, не хочет сдаваться. Если это переживание не приносит ему моральной победы, то, по крайней мере, оно его обязывает. Оно обвиняет обидчика, указывая на его жертву; оно сохраняет живые воспоминания о совершенной несправедливости, оно предъявляет неоплаченный счет. И в данном случае тоже: мазохистское смакование и преувеличение страданий не отражает ни пассивности, ни уступки, ни, как иногда полагают, «купания» в своем поражении. Совсем наоборот. В нем нет никакого удовольствия и для мазохиста; существует необходимость, принципиальное волевое действие, от которого он не может освободиться, не потеряв самоуважения и не ощутив более глубокого и окончательного поражения, унижения и беспомощности.
Каждый человек знаком с умалением собственного достоинства, которое присуще мазохистам. Обычно оно выражается в постоянных проявлениях той или иной неполноценности или неспособности. Например, «я знаю, что я не очень умный», или «я знаю, что людям со мной скучно», или «наверное, вы устали слушать таких людей, как я», «наверное, я вас обременяю».
Как правило, такие высказывания делаются в духе откровенного, даже добросовестного, смирения, с обращением к реальным фактам. Они произносятся с намерением, чтобы их приняли как извинение или как смиренный призыв проявить терпимость. Но в этих призывах к проявлению терпимости есть нечто странное, нечто отличающее их от подлинного смирения и даже вызывающее определенный дискомфорт у человека, который их слышит. То, что выдается за добросердечную откровенность и смирение, звучит искусственно, вынужденно, утрированно и, в конечном счете, содержит защитную установку. Такая слишком усердная защита, неуместная прямота и жестокое, презрительное отношение к себе, о котором мазохист сообщает другому человеку, отражает осознание мазохистом тех отношений, которые он считает неравными, и претензии другого человека на превосходство. Именно готовность мазохиста к таким отношениям и претензиям заставляет его ожидать их и от них не уклоняться. Ожидая и преувеличивая это неравенство, преувеличивая свою собственную неполноценность и ожидание претензий на превосходство других, мазохист тем самым нейтрализует воздействие этих претензий и лишает их силы. Своим чрезмерным смирением он побеждает унижение, присущее этому неравенству; он побеждает оскорбление, заявляя первым о своей слабости; он побеждает отпор, отстраняясь от претензий, которые должен принять. В некоторых случаях такая защита оказывается совершенно осознанной и особенно резкой; преувеличения принимают масштаб карикатуры («простите меня за то, что я живу») и становятся откровенно ироничными. Иными словами, явно преувеличивая свою покорность и превосходство другого человека, мазохист подвергает сомнению это неравенство и намекает на претензии другого.
Совершенно очевидное моральное превосходство искренности и смирения над самодовольством и претенциозностью тоже можно было бы назвать моральной победой. Но еще важнее, что мазохистская личность превращает то, что в других случаях стало бы чувством стыда и унижения перед мнимым превосходством других, в ощущение сравнительной силы и некоторого достоинства.
Этот процесс разворачивается по-другому, если мазохистская личность действительно подвергается унизительному оскорблению, получает отпор или испытывает поражение и пытается восстановить чувство собственного достоинства, снова вспоминая об оскорблении и снова применяя его к себе, в гораздо более обидном варианте, и опять же, иногда с присутствием иронии. Бренман приводит поразительный пример — клинический случай одной молодой женщины-мазохистки. Эта чувствительная и гордая пациентка оказалась захваченной врасплох поддразниваниями своего друга. Вот как она рассказала об этом своему терапевту:
Мы смотрели старый альбом... Я попыталась его спрятать, чтобы он не заметил мою фотографию. Я так плохо на ней выглядела. Он взял ее у меня, посмотрел и сказал: «Смотри-ка, в прошлом году ты была похожа на толстый шарик». Это было уже слишком... он действительно меня достал. Я тут же вскочила и написала ему длинное письмо, изобразив ему во всех подробностях, какой мерзкой я была не только в прошлом году, но и сейчас, какое у меня гадкое нутро, и будет очень плохо, если он меня как следует не узнает в самое ближайшее время. Это ужасно его задело, — я никогда еще не видела такого смущенного и расстроенного человека[68].
Как мы уже отмечали, часто мазохистское самоуничижение и защита вызывают некоторую иронию, которая в данном примере оказывается чрезвычайно горькой и откровенной. Почти все такое самоуничижение, по крайней мере, предполагает некое ироническое внушение. Этому есть простое объяснение. По сути, воздействие иронии заключается в обесценивании утверждения или в выражении противоположной установки посредством намеренного преувеличения данного высказывания. Этот механизм чрезвычайно близок защитному воздействию всего преувеличенного мазохистского самоуничижения. Между установками, порождающими оба этих механизма, есть близкое сходство. Воздействие иронии, с точки зрения ее неоднозначности (естественное оружие более слабого против более сильного), как и мазохистское самоуничижение, является естественной защитой. Таким образом, нетрудно понять, почему при возрастании защитного самоуничижения оно сразу порождает иронию.
Эти принципы вполне применимы и к преувеличенно смиренному признанию и допущению всевозможной вины, собственных недостатков (за исключением явной неполноценности), присущих мазохистам, которые при этом иногда даже навлекают на себя физическое наказание с настойчивостью, достойной лучшего применения. Например, одна пациентка, о которой упоминала Бренман[69], стояла в морозные ночи перед открытым окном в ночном белье, лишая себя сна до полного изнеможения: она считала, что не заслужила того, чтобы лечь спать. Есть разница между установкой на признание вины и покаяние, которая в основном присуща такому поведению, и установкой на сожаление и раскаяние. Покаяние и чувство вины включают в себя внутреннее осуждение человеком своего поступка («Я не должен был...»); с другой стороны, признание и допущение связаны с уступчивостью, согласием, подчинением наказанию. Кажется, что мазохистская личность готова соглашаться с любыми обвинениями, признавать любые недостатки, допускать, что она заслуживает и готова понести любое наказание. Такие вынужденные, несоразмерные и, безусловно, искусственные допущения вызывает не чувство вины. Вина, ощущение внутреннего осуждения в основном превращается сознанием мазохиста в ощущение позора, стыда и причиненного оскорбления; эти ощущения вызывают несоразмерные допущения и отвергают оправдание вины. Именно это чувство стыда и позора вызывает твердое, решительное, в защитных целях преувеличенное саморазоблачение, — и в результате такого саморазоблачения наступает облегчение. И это саморазоблачение, а иногда и самобичевание превосходит все возможные осуждения — и в своих признаниях, и в своем смирении. Чувство стыда можно заменить не только ощущением морального превосходства, но и гордостью мученика.
Если такое понимание мазохизма правильно, мазохист оказывается таким же волевым и решительным, с таким же чувством собственного достоинства, как и другие ригидные характеры, с таким же или похожим отношением к уступчивости. Но в случае мазохизма все эти черты имеют одну особенность: защитную тенденцию, которая в общем-то присутствует у любого ригидного характера, но у мазохистов она выражена очень явно и имеет специфические особенности. Именно такой является специфическая склонность к защите ригидной личности, воспринимающей себя или действительно являющейся более покорной, более слабой или подчиненной, обращается к неравенству положения или превосходству в силе. Именно такой является специфическая склонность к защите человека, самооценка которого не может выдержать то воздействие окружения, которое смогла бы выдержать самооценка другого человека. То есть это самооценка человека, который, часто испытывая горечь, полностью поглощенный совершенной по отношению к нему несправедливостью, измученный, униженный и оскорбленный и неспособный — или решивший, что он неспособен, — смириться с такими переживаниями, вынужден сам ассимилировать их.
Мазохисты ожидают или воспроизводят воздействие превосходящих сил таким образом, чтобы его ослабить[70]. Поэтому такое поведение нельзя считать «самоуничтожающим», как его часто называют; наоборот, оно является самозащитным. Если мазохизм рассматривать только с точки зрения его субъективного содержания, характерных для него отношений, сущности соответствующих ему убеждений и паттернов присущего ему поведения, можно легко прийти к заключению, что ему свойственно самоуничтожение, капитуляция перед болью, страданиями, унижениями, неравенством и жестокостью, так как мазохист чувствует их постоянно. Но если принять во внимание установки, в которых выражаются приведенные выше факторы, можно представить не сдавшегося человека, а человека, добровольно уступившего свою территорию, — именно потому, чтобы не сдаваться.
Результаты исследований, проведенных Баком и Бренман, наряду с другими результатами, показали, что мазохизм тесно связан с паранойей или, по крайней мере, с механизмами проекции, хотя относительно этой связи в теории есть расхождения. В результате исследования паранойи Бак[71] предположил, что мазохизм (если его рассматривать как тенденцию либидо) при паранойе играет ключевую роль, тогда как Бренман[72] при исследовании мазохизма выявила, что его основными элементами являются механизмы проекции. Хотя в этом отношении взгляды Бренман ближе к моим собственным и, как я полагаю, лучше объясняет суть дела, по существу, каждый конкретный случай можно рассматривать с любой точки зрения. Причина заключается в том, что и мазохизм, и паранойя — это особые разновидности проявления ригидного характера; у них есть много общих тенденций, и несомненно, что проявление одной из них может служить превалирующим контекстом для появления другой. В данном случае я прежде всего обращаю внимание на защитные установки и особую чувствительность к высшему авторитету, подавлению и т.д., которые являются основными и для мазохистского, и для паранойяльного состояния и оказываются единственно возможными — например, в форме упрямства — для навязчивого характера. Эта связь, как и связь между такой защитной чувствительностью и проекцией, прояснятся несколько позже, при рассмотрении паранойяльной ригидности.
Психоаналитическая идея, согласно которой мазохизм является внутренней склонностью, присущей женщинам, подвергается критическому отношению — и вполне справедливо, ибо имеет налет мужского шовинизма. Этой идее можно возразить в двух отношениях: во-первых, она предполагает, что мазохизм характеризует потребность женщины получать удовлетворение от того, что испытывает доминирующее воздействие и даже принуждение; во-вторых, в ней содержится утверждение, что такое стремление к подчинению заложено в биологии женщины. Сам факт, что данная идея становится очень удобной в обществе с приоритетом маскулинных ценностей, кажется вполне очевидным. Тем не менее клинический опыт свидетельствует не о том, что женщины вообще имеют склонность к мазохизму, а что большинство мазохистов составляют женщины. В свете только что проведенного анализа мазохизма такое положение дел не вызывает никакого удивления. Как я уже говорил, среди всех разновидностей ригидного характера мазохистам свойственно ощущать и считать себя людьми, находящимися в относительно безвластном или подчиненном положении. В основном так ощущают себя и свое положение женщины. Таким образом, определение мазохизма как женской склонности отражает не удовлетворение, которое получают женщины от своей покорности, а склонность женщин с ригидным характером защищать свою автономию и свое достоинство, проявляя псевдопокорность.
Нарисованная мной картина мазохизма и садизма отличается от обычного психоаналитического представления о соответствии между ними: от представления о садизме как об импульсе человека причинить страдания другим, и от представления о мазохизме как о внутреннем импульсе, причиняющем боль самому человеку; то есть, фактически, речь идет о двух разных направлениях одного и того же импульса. Полученная нами картина предполагает другое, более сложное сходство. Каждый характер по-своему включает защитное и в основном агрессивное утверждение воли; каждый из них связан с ощущением подчиненности, стыда или унижения; каждый из них глубоко и откровенно заинтересован в том, чтобы определить уровень и статус человека и уметь сопоставить его со своим, определить степень превосходства и подчиненности, — однако садист смотрит на ситуацию из положения превосходства, а мазохист — из положения подчиненности. Несомненно, эти два типа отличаются друг от друга и представляют собой две основные тенденции характера; существующее между ними сходство позволяет без особого труда понять типичное присутствие обеих тенденций у одного человека, их относительную «выпуклость», которая даже в какой-то мере изменяется в зависимости от обстоятельств.
Глава 6. Сексуальный садизм и мазохизм
Психоаналитический взгляд на сексуальную жестокость включает в себя два фактора. Во-первых, раннюю детскую фиксацию на садистском — то есть жестоком и агрессивном — или мазохистском компоненте инфантильной сексуальности. Во-вторых, проявление у взрослых этого крайне агрессивного влечения в сочетании с генитальной сексуальностью как гарантированного средства снижения сексуальной тревожности (связанной с кастрацией) или чувства вины[73]. Проблема содержится именно во втором факторе. Независимо от своего отношения к теории либидо, по существу, никто не может усомниться в том, что источником сексуальных влечений взрослого человека оказываются подавленные в раннем детстве склонности, чувства и влечения: в данном случае детская агрессивность и жестокость. Проблема заключается не только в том, чтобы определить источники и составляющие проявления у взрослых такого сексуального интереса, но и понять, какое они имеют значение для уже сформировавшейся конкретной личности.
Попытка понять садомазохизм в таком ключе, то есть как сочетание сексуального возбуждения и агрессии, на мой взгляд, не дает объяснения субъективным чертам сексуальной жестокости. Так, считается, что проявление садистской агрессивности убеждает садиста в том, что он сам не является пассивной жертвой агрессии. Зато считается, что ощущение мазохиста себя жертвой реальной агрессии предвосхищает его чувство вины и снижает страх наказания[74]. Но такое объяснение агрессии как
То же самое можно сказать относительно чувства власти, которое считалось составляющей частью сексуального садизма и надежным средством, снимающим сексуальную тревогу. В отношении садизма можно было услышать и прямо противоположное: то есть что сексуальные отношения открывают человеку возможность почувствовать власть. Но эти концепции оставляют открытым главный вопрос. Если присущие власти отношения: подчинение, принуждение и т.п. — являются основными составляющими сексуального садизма — а судя по всему, это именно так, — то что можно сказать об этих жестоких отношениях и вообще о проявлении жестокости, которые не только успокаивают людей или даже косвенным образом их удовлетворяют, но и существенно их возбуждают?
Есть все основания считать, что отношение боли к сексуальному возбуждению имеет некоторую биологическую основу. Фрейд[76] и многие другие психологи отмечали, что некоторые виды боли, особенно болевые ощущения кожных покровов, имеют тесную связь с эротическим возбуждением и легко в него переходят. Укусы и царапины — распространенная часть любовной игры, которая, как считают Форд и Бич[77], особенно характерна для общества, в котором дети и подростки традиционно имеют больше сексуальной свободы. Более того, известно, что ощущение боли, которую, например, причиняет укус, у многих видов животных обычно вызывает сексуальное возбуждение. Вместе с тем, результаты проведенных исследований показывают, что вряд ли стоит сомневаться в том, что «физиология любого мужчины и любой женщины такова, что небольшая боль может вызывать определенное сексуальное возбуждение»[78].
Оказывается, что близость сексуального возбуждения к некоторым болезненным ощущениям связана с другим фундаментальным фактом: в определенной мере воздействие силы является частью сексуальной активности. То есть даже не слишком энергичный телесный контакт способствует появлению сексуального возбуждения, причем не только кожных ощущений, вызванных трением и давлением, но и более глубокими телесными ощущениями. Вполне уместно напомнить, что в определенной мере физическая сила или даже насилие способствуют получению разнообразного чувственного удовлетворения и физического удовольствия не только в сексуальных отношениях, но и во многих других случаях. Маленькие дети получают удовольствие и успокаиваются не только когда их качают, но и когда их ритмически встряхивают или подкидывают, даже когда это делается слишком энергично. Взрослые получают удовольствие от многих физических и спортивных упражнений, а также от силового массажа.
Поделиться книгой: