– Но первую выпьем стоя и молча за хорошего мальчишку, погибшего, к сожалению, из-за несостоятельности клинической медицины и слабости "человеческого фактора" в организации здравоохранения. Пусть земля ему будет пухом! Пусть вернется он в ее лоно уже в новом качестве, пускай шагнет в новую, более совершенную, жизнь! Да, простит нас всех Господь Бог за грехи наши врачебные, за несовершенство искусства эскулапа! Все там будем. Поехали.

Речь ту прочувствованную произнес Михаил Романович Чистяков – кандидат медицинских наук, патологоанатом скромной городской больницы. В течение каждой рабочей недели ему стаскивали со всех отделений покойников. Он давно привык к общению с ними и находил для "жмуриков" какой-то особый язык. В силу профессии у него установились непростые отношения с медперсоналом – врачи его побаивались, а потому заискивали; молодые медсестры ежились при встречах в подвальном переходе, но поглядывали исподтишка с бесовским восторгом и любопытством.

Любопытству тому при желании можно было придать искомое направление, – благо условий предостаточно: ночные дежурства, масса свободных кабинетов, оборудованных на любой вкус – гинекологическими креслами, кушетками, койками, диванами, мониторами. Известно, в медицину приходят в меру "бракованные типы". Давно замечено, что абсолютно нормальному нет места в том клане – все они немного девианты, персоны с отклонениями, кто же захочет ковыряться в чреве покойника, принимать роды у орущей дамочки, изучать устройство мужской или женской промежности и так далее. Но опытный патолог практически никогда (за малым исключением) не скатывался до использования "профессиональных" возможностей. Возможно, в том была сермяжная правда, а, может быть, Чистяков обделил себя счастьем.

Для того, чтобы милосердствовать, надо любить пациентов, а среди них встречаются откровенные обормоты. Но врачу приходится тренировать любвеобильность, дабы без напряга проявлять милосердие. Путь в таком геройстве, как не вертись, только один – повышение исходного заряда сексуальности. Именно на таком особом любопытстве ловятся не только абитуриенты медицинских вузов, но и опытные, ведавшие виды, эскулапы.

Часто взрывоопасное вещество – гиперсексуальность – приобретает некие особые повороты. Они возможны практически в любую сторону. Но здесь начинается "врачебная тайна" – не стоит в нее внедряться непосвященному.

Ежедневно патологу притаскивают кучу кусочков различных органов – здесь и срочные биопсии, прямо с операционного стола, и неспешные исследования. В первом случае ответ требуется искрометный, ибо там, в операционной, решается судьба пациента, выбирается тактика лечения. Плохо будет, если при некачественной цитологии, не сходя с места, хирурги удалят весь желудок и заодно пакеты нормальных лимфатических узлов. У операционного стола не всегда можно абсолютно точно дифференцировать гиперпластический гастрит или калезную язву и начинающееся злокачественное новообразование. Разумный хирург настроен на выполнение щадящей резекции, а не на инвалидизацию пациента путем обширных удалений – экстерпации органа. Ответ на такие вопросы давал патолог – срочно, точно, категорично. Он мог сохранить или подрезал тот тонкий волосок, на котором подвешена судьба человека, его жизнь.

В дверь морга загрохотали решительно. Ее распахнул изнутри Вадик, почти моментально, – естественно, как только были убраны бокалы. В дверном проеме, как в картинной раме, блистала всей своей возмущенной красотой Софья Борисовна Наговская.

– Конечно, конечно, где быть трем отщепенцам, – вызывающе решительно, прямо с порога, начала атаку разъяренная львица. – Главный врач ищет с собаками по всей больнице заведующего инфекционным и патологоанатомическим отделениями, а они, совратив диетолога, устроили застолье, засев в морге за железной дверью.

Мужики потупили взоры, не растерялся только Михаил Романович:

– Ба, какие люди. Софья Борисовна, в кои веки я скромный служитель отошедших в мир иной удостаиваюсь такой чести. Вы посетили сей скромный уголок – кладовую смерти. Здесь, да именно в этих антисанитарных помещениях, грезил я годами, сгибаясь под тяжестью клинической ответственности, встречей с вами.

Он продолжал балаганить:

– И вот распахивается дверь и входит она – легкая, как дуновение весеннего ветра.

На счет "дуновения весеннего ветра" Миша, конечно, перехватил через край: Софка была маленькой, толстой, по правде сказать, – жирной. И вкатилась она в морг, как колобок, как шаровая молния, как осеннее несчастье в виде проливных дождей, потопа, бездорожья. Но Миша продолжал с упоением:

– Она – вот она, – заполнившая своим восхитительным обликом мою нору. Фея, принесшая очаровательный аромат волшебных заморских духов. Мне, скромному служителю Морбуса и Бахуса, даже посадить вас негде, – ибо нет здесь достойного трона. Считал бы за счастье, подставить свои колени, – садитесь, сделайте милость, Но достоин ли я такого счастья. Да и, вообще, выдержит ли нас обоих этот жалкий стул, который я проминаю своим седалищем уже без малого двадцать лет.

– На крайний случай, могу только предложить секционный стол, его мраморную поверхность, но она холодна. На ней уже покоится недавно убиенный чей-то варварской рукой ребенок. (Здесь Миша явно блефовал – труп мальчика еще не доставили). Кто бы это мог быть? Не знаете ли, дражайшая Софья Борисовна?

– Устроит ли вас то место? Явно не достойное ваших телесных роскошеств. Не будет ли возражать замученный отрок, погибший от врачебного недогляда. Не желаете ли взглянуть в уже остывшие и остекленелые глаза мальчику, красавица, Софья Борисовна? Или вас мучают угрызения совести?

Резко развернувшись на тонких каблуках, Наговская яростным снарядом вылетела из кабинета. Хлопок двери прозвучал, как выстрел крупного калибра по всем врагам сразу. Французский замок защелкнулся вновь, но уже по воле убегавшей гостьи.

– Предлагается выпить еще по стопочке, – приподнятым тоном, торжествуя явно блестяще одержанную победу, заявил Чистяков, – мы в праве гордиться своими подвигами. Виват психотерапия! Да здравствует ее аверсивный метод!

– Ты посмотри какая зараза! Сколько в ней самоуверенной ненависти и победного духа. А на поверку обычная дура-баба. Но нахально переходит в атаку, дабы превентивно испугать, смутить, внести панику в стройные ряды врачебной гвардии. Пригрел змею я у себя на груди, – деланно всхлипывая, залопотал Сергеев.

– Меня возмущает пренебрежительность этой пифы. Я ведь, будучи секретарем парторганизации, ее пестовал – выдвигал на народный контроль, метил в председатели местного комитета больницы. И на тебе! – черная неблагодарность. – засопел Вадик с возмущением и на полном серьезе. – Прав был Вождь всех народов: "кадры в период реконструкции решают все"!

– Бросьте, мужики, сползать в декаданс, протрите глаза: сука – она и есть сука! Нет ей оправдания и места в нашем здоровом коллективе, а может быть и на земле бывших советов, – пусть катится быстрее в свой Израиль. Там она будет работать буфетчицей, а не врачом-инфекционистом! – решительно подправил ситуацию патолог.

Медленно стало восстанавливаться психологическое равновесие. Пришлось выпить не две, а три и четыре рюмки, однако опьянение не наступало.

Больница дышала тишиной, приглушенным урчанием каких-то моторов холодильников или других специальных лабораторных агрегатов. Звук их был настолько привычен, что он не разрушал тишину, не нарушал ее сонного величия – он был ласковым фоновым контрастом, лишь оттеняющим статику "охранительного режима", придуманного еще академиком Иваном Петровичем Павловым – сыном заурядного дьячка, но великим исследователем тайн человеческой природы.

Великолепная компания заметила, что полумрак стелется и в помещении и за окном, – было уже время вечернее, нерабочее, сонное. Засиделись друзья, замечтались, задумались.

Тишину сперва нарушил вежливый стук в дверь, – то санитарки притащили труп мальчика из инфекционного отделения. Им помогли перевалить покойного с каталки на секционный стол. И тут раздался другой резкий, неприятный звук – требовательный, властный. Звонил телефон – прямой, внутренний, от главного врача. Валентин Атаевич Эрбек – главный, как его называли за глаза, был человеком рассудительным, в меру хитрым, предприимчивым, порой коварным и злопамятным, реже добрым и внимательным к персоналу.

Он попробовал себя в роли терапевта, затем хирурга. Ни в чем не достигнув высот, остановился на административной работе. Вспоминается анекдот: папа-врач приехал навестить сына-студента медицинского вуза; в деканате ему пожаловались на основательные "хвосты" наследника профессии и родитель был вынужден обратиться с назиданиями к сыну. Речь его была проста, как эпитафия на могильной плите: "Учись сынок! Хорошо будешь учиться – станешь врачом, а если плохо – то только главным врачом".

Эрбеку, даже рядовые хирурги больницы, когда он им ассистировал и лез с советами, не стесняясь заявляли: "Ты хоть и главный врач, но хирург – неглавный". Валентин Атаевич проглатывал пилюлю как бы примирительно посмеиваясь, не злобствовал, Но обязательно "отдавал долги" с отсрочкой, – мстя мелко, вымученно, болезненно. Эти его грехи знали старожилы, на них ловились лишь новички, особенно из кафедрального, преподавательского персонала. Ну, а вузовских кафедр было немало: они прочно вписались в жизнь больницы, помогая ей, спасая от падений, застоя и обнищания.

Звонил сейчас именно этот человек – конечно, не Бог, но власть, – тоже служитель культа, правда, иного. Культ власти, административных возможностей, связей, блата и тайной политики, давно основательно и безобразно обгадивших нищую отечественную медицину.

– Михаил Романович, не чаял вас услышать в столь поздний час. Но получил сведенья, что вы застряли на работе и решил позвонить. – начал он многообещающе.

– Догадываюсь, глубокоуважаемый Валентин Атаевич, об источнике сей информации. Тот источник не так давно выкатился на кроваво-красном велосипеде из нашего подвала и имя ему – Софья Борисовна. Я не ошибся? – анатом пытался убить своей отповедью сразу двух зайцев. Превентивно нейтрализовались возможные инвективы разгневанной Софочки и делалась заявка на принципиальный подход к грядущему вскрытию.

Однако тон разговора главный взял нейтральный и вежливый. Не было никакого нажима, но была просьба провести секцию быстро и качественно, ибо уже появилась жалоба "от населения" – от матери. О существовании всесильных ходатаев ничего не говорилось, было высказано пожелание пригласить вузовских сотрудников – с кафедр терапии, инфекционных болезней, хирургии. Подслащен финал разговора расхожей фразой: "Всем известна ваша профессиональная дотошность, принципиальность и эрудиция". Прощание было вежливым и даже в меру ласковым.

Все мы знаем ласку юпитеров – либо обдадут холодом до заморозки, либо страстно обнимут так, что изломают скелет. Лучше держаться от них подальше. Эти мысли одновременно пришли в головы трех собутыльников.

– Все же наш главный неплохой психолог, – задумчиво молвил Михаил Романович. – Сперва наслал на нас стерву в белом халате. Та ничего не вынюхала, – ведь пьянки-то не было, господа?! Сорвалось! Затем он выкатил на нас кисель обаяния и административного такта. Но нас такими пустячками не купишь.

– Чему ты удивляешься, Миша, – вежливости? Так ларчик открывается просто, – надвигаются альтернативные выборы главного врача. Вот он и мечет бисер. Вербует стада покорных выборщиков.

– Я так думаю, – продолжал Сергеев, – на выборах нужно выдвинуть альтернативную кандидатуру. И лучшим из лучших, безусловно, будет Вадим Генрихович Глущенков – наш собрат по оружию (и это главный козырь), проверенный партиец, специалист по хозяйственно-экономическим подвигам (руководить больничным столом – это вам не фунт изюма!), душевный и отзывчивый товарищ, кстати, – "в порочащих его связях не замечен". На нашем фоне – мерзком фоне бабников, лодырей и казнокрадов, – он будет смотреться просто неотразимо.

Глущенков потупил взор. Но, даже если воспринимать эти слова, как шутку, а в них таки была доля истины и кособокой правды, – приятное тепло разлилось по душевным камерам врача-диетолога. Он посчитал момент весьма ответственным, даже внушительным, многообещающим. Известно, что все это было его давнишней, тайной мечтой, – чего уж греха таить и скромничать. Чай не дети, выросли из ползунков и пеленок, – пора браться за серьезное дело!

– Я поддержу такое светлое и многообещающее начинание, – революции всегда происходят неожиданно и исподволь. Будем бороться всеми дозволенными Законом методами за претворение наших стратегических планов в жизнь! – веско резюмировал Чистяков. Но, по правде говоря, в наших начинаниях рождается банальная интрига.

– А что есть интрига? – словно из подмышки вякнул Вадя. – Объясните мне, господа заговорщики.

В разговор вмешался признанный подвальным сообществом философ-практик, не реалист, а скорее мистик, – Сергеев Александр Георгиевич:

– Вадик вы делаете немыслимые успехи. Ваш вопрос соседствует с евангелистским – "Что есть истина"? Мы вас с удовольствием поздравляем с приближением к сакраментальному.

– Давайте разбираться вместе, – продолжил Сергеев. – Интрига, насколько мне помнится, звучит на французском – intrigue, а латинском – intricare, что означает в дотошном переводе – "запутывать". Вас устраивает такой подтекст?

– Меня любой язык устраивает, особенно, когда его не знаешь. – отвечал возбуждаясь Глущенков. – Но я не вижу оснований бояться такого термина.

– Вы, Вадик, бьете своей логикой не в бровь и даже не в глаз, а прямо в печень, словно сивушные масла в самодельном алкоголе! – продолжил Сергеев. Все остальные внимательно слушали "высокую беседу", не перебивая оппонентов.

– Продолжим наши рассуждения: любая интрига – это, прежде всего, движение, динамика; затем, это, безусловно, тайна, скрытность замысла и исполнителя, маскировка конечной цели. Согласны, Вадя?

Глущенков подтвердил согласие кивком и Сергеев продолжал:

– Интрига может быть индивидуальная, групповая, наконец, в масштабах классовых, государственных. Но наша больничка до последних высот не доросла, не так ли? Следовательно, в нашем муравейнике будут решаться задачи клановые, групповые, исходящие из интересов тех, кто проводит определенную кадровую политику. Но интрига может вести к прогрессу или регрессу.

– Попробуем, Вадим, ответить на вопрос: кому выгодно закрывать глаза на неблагодатные дела? Скорее всего, действуют здесь люди недостойные и ведут они больницу к краху, а не к победе.

– Теперь попробуем рассмотреть данный вопрос шире и на некоторых примерах: большевики мошеннически захватили власть в семнадцатом году, – путем интриги! Затем, чтобы удержать ее, применили страшнейших масштабов террор, – здесь уже интрига переросла в безумие. Крах все равно наступил, но очень поздно, к сожалению. Но всевышняя логика проявилась по строгой формуле: "интрига-безумие-смерть".

– В масштабах нашей больницы все выглядит скромнее: Наговская и ее сподвижники стараются раскрутить интригу, дабы обмануть коллектив и втянуть достойных людей, несчастных пациентов в бестолковость, в безумие. Но необходимо помнить, что за этим следует крах, гибель, смерть светлой идеи, правды, а может быть, и людей.

– Вот и решайте, Вадим, кто прав, а кто виноват. А, заодно, решите по какую сторону баррикад вам следует быть. – подытожил Сергеев.

Вадим поморщился. Было понятно, что он не готов к категоричным выводам и принятию экстраординарных решений:

– В любой ситуации играет роль такое множество составляющих, что выбор, как правило не бывает простым. Вы, Александр Георгиевич, не указали ориентиры: мораль, заинтересованные отношения, экономика и прочее.

Сергеев, без всяких долгих размышлений предложил:

– Возьмите на вооружение десять Христовых заповедей, это же так просто. Давайте вместе вспомним: первые три заповеди посвящены настойчивому требованию придерживаться единоверия и не создавать себе кумира; четвертая заповедь требует блюсти субботы, дабы посвящать их размышлениям о Боге; пятая – "чти отца и матерь твою"; шестая – "не убий"; седьмая – "не прелюбы сотвори"; восьмая – "не укради"; девятая – не лжесвидетельствуй; десятая – не протягивай руки к чужой жене и чужому добру, не завидуй. Вот в общих чертах и все премудрость, – здесь только философия добропорядочности. Теперь профильтруйте через заповеди поведение, интригу Наговской, ее адептов, тогда все встанет на свои места, не так ли?

Глущенков от дальнейших комментариев отказался, у него, скорее всего, помутился рассудок от угрызений совести. Да и вся остальная компания явно приуныла, глубоко задумался и Сергеев. Почти что сообща выдавили спасительное: "утро вечера мудренее"!

На том и порешили. Закрыли и опечатали помещение морга. Пожали друг другу руки и разошлись.

1.2

Прошла ночь – утро распахнуло жадные до новостей глаза. Оно вытащило из вчерашнего туманного вчера новый день – время продолжения поиска, неожиданных открытий, рутинной работы, жизненных драм, смешных историй, вечного и всегда неудовлетворенного любопытства. Вновь принялась за работу универсальная сеялка событий. Она продолжала забрасывать унавоженную отбросами поведения людей жизнь семенами счастья и порока, доброты и агрессии по универсальной формуле – "интрига-безумие-смерть".

Михаил Романович явился на работу за полчаса до официального начала рабочего дня. Он знал, что перед особо ответственным вскрытием у главного врача всегда появлялось страстное желание побеседовать с патологоанатомом по душам, разведать степень его профессиональной агрессивности, качество установки на то, чтобы "говорить правду, правду и только правду".

Такая позиция анатома не всегда сочеталась с особыми интересами больницы и вышестоящего начальства. Чистяков догадывался, что здесь будет как раз тот случай. Однако никаких звонков не раздавалось, прямой телефон от главного молчал.

Вскрытие начиналось в десять часов. К тому времени на отделениях заканчивались нудные "пятиминутки" и осмотры тяжелых больных. Виновники "торжества", да и все желающие, к этому времени собирались в секционном зале и тогда начиналось патологоанатомическое священнодействие.

Удивление от молчания главного врача быстро растаяло: в секционную входили один за другим "тузы" медицины – профессура тех вузовских кафедр, которые располагались на базе отделений больницы. Чистяков оценил организаторский талант администрации и Наговской – поддержка обеспечивалась на самом высоком и ответственном уровне. Это была интрига, но задуманная и организованная тонко: давления на анатома администрация не оказывала, но обложила его со всех сторон столь основательно, что любые двойные толкования были невозможны. Выводы должны быть только максимально обоснованными. Борьба умов могла начаться на всех этапах вскрытия.

Труп мальчика, исхудавшего за время болезни выше всякой меры, был уже приготовлен для вскрытия. Муза все выполнила точно и в срок. Обилие важных персон вызывало недоумение: лучше бы корифеи являлись к постели больного при жизни. Тогда массированный ученый десант мог принести пользу – сейчас, после смерти, такое внимание казалось надругательством над милосердием, безобразной попыткой отпущения грехов явному и не осознающему вину преступнику. "Что-то с совесть в этом мире стало твориться очень опасное." – подумал Чистяков. Позже всех на вскрытие явился Сергеев.

Он, войдя в переполненное помещение секционного зала, понял игру моментально, но не проронил ни одного лишнего слова, кроме общего "Здрасте". Выражение его лица казалось безучастным и равнодушным, но исподтишка он внимательно наблюдал за действом. Здесь собрались все хорошо знакомые лица, но роли они собирались играть, конечно, для себя непривычные. Сергеев не выискивал именитых, а просматривал теперь уже глазами психотерапевта всех подряд – с права на лево. В мозгу возникали почти что патологические ассоциации и логические построения – может быть, бессонная ночь давала о себе знать.

С первого взгляда было ясно, что истинные врачи-трудяги в секционном зале не ошивались. Они сейчас корпят у постелей больных, глотая и вдыхая мириады микробов и наслаждаясь запахами нездоровых тел, тратя эмоции, надрывая сердце переживаниями по поводу безуспешной клинической динамики. Хорошему врачу все понятно даже без вскрытия, к тому же они определяли без ошибок, чего стоит каждый из коллег.

Сейчас в морге собрались в основном, так называемые, государственные деятели – "большие начальники" от медицины. Но никто из тех, кто явился "поддержать" Наговскую не догадывались, что главнейшая задача "сановника" обеспечивать прогрессивную селекцию гражданского долга, свойств порядочного человека. Здесь же подлецы собирались культивировать "групповичок", "междусобойчик", – насиловать будут сообща только правду, одну лишь правду! Припомнилось: "Оставьте их, они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму" (От Матфея 15: 14).

В такой коллекции падших персон на одно из первых мест можно поставить особу с вялой партийной кличкой – "бледная поганка" (Amanita phalloides). Вообще, неплохо вспомнить, что грибы представляют собой обширную группу низших растений, в составе которых отсутствует хлорофилл. Потому они не способны честно усваивать углерод и питаются готовыми органическими веществами. Иначе говоря, являются в известном смысле основательными паразитами, потребляющими продукты активного синтеза, выполняемого "трудовым классом".

Но бледная поганка, не смотря на свою очевидную хрупкость, вялость и болезненность, наделена самым высоким среди грибов отравляющим эффектом. Воплощенная в человеческий облик, – это занятный экземпляр. Многие из них в раннем детстве и юношестве были не лишены элементов одаренности. Но таких подводят "издержки детопроизводства". Чаще родители зачинают их не в лучший период: толи по пьянке, толи во время вирусной инфекции.

По утрам девочка исправно ходила в школу, по вечерам тщательно готовила уроки, а ночами тайно, с помощью "шаловливых пальчиков" формировала из себя женщину. За школой следует институт. Здесь новая награда – красным дипломом. Человеческий ресурс не безграничен – исчерпается лимит интеллектуальных возможностей. Тогда приходится прощаться с мечтой о науке и сногсшибательной карьере.

Но отвратительно обстоят дела с иммунным статусом таких трудяг. Оторвавшись от привычной, скажем, украинской деревеньки, выскользнув из милой сердцу и теплой клоаки, такой глист (Angiostrongylus costaricensis) моментально и решительно заселяется вирусами герпеса (Herpesvirus hominis). Дальше больше: жизнь в общежитие в мрачном, слякотном, холодном Ленинграде, недостатки питания и ошибки сексуального творчества довершают приговор. Через известные ворота устремляются в чрево хламидии (Chlamydia), клостридии (Clostridium), клебсиеллы (Klebsiella), эшерихии (Escherichia), энтеробактеры (Enterobacter). Туда же ныряет Helicobacter pylori, довершая формирование букета патологии желудочно-кишечного тракта. О неизвестных науке вирусах говорить уже и не приходится. Все! – сети расставлены, красные флажки развешены, стрелки расположились на своих номерах. И роковой выстрел прогремел!

Трагедия заключается в том, что у белобрысой левретки утверждается социальная зависимость, от обстоятельств, воли начальничков, требуется постоянная подпитка ресурсом коллектива. Она пытается играть отчаянные роли: "дорогой подруги", "страдающего ребенка", однако зацикливается окончательно на "доброжелательной гадюке". Такой поведенческий репертуар уже не поддается исправлению. Мудрое начальство легко обращает недостатки в добродетели, подтягивая блеклое создание до уровня штатной сексотки.

В угоду качеству, не контролируемому разумом, служительница порочных муз будет ябедничать даже на своего сына, близких, подруг, коллег, лишь бы выговорить себе особый статус – "эффектной страдалицы", "дочери полка", застенчиво ковыряющейся в носу. Истонченные черты измученного вечной скорбью лица, нездоровый цвет кожи – это верное свидетельство душевного неблагополучия. Сексотка все время ищет предмет для очередного сногсшибательного доноса. Она обязательно сообщит Богу, если не окажется рядом гинеколога, о подозрительной задержке месячных на два с половиной часа или, наоборот, о выплеске гейзера.

Сергеев вспомнил, что Плутарх, походя, коснулся в своих исторических трудах и некоторых мирских качеств: Во времена Ромула и в его честь луперки голыми бегали по улицам Рима и лупили ремнями, нарезанными из козьих кож, молодых женщин: "те не уклонялись от ударов, думая, что они при беременности облегчают роды".

Сергеев еще раз взглянул на Плаксону Елену Бенедиктовну – заведующую рентгенологическим кабинетом, и почти незаметно покачал головой: "Не понятно, какого черта эта изможденная доходяга приперлась на вскрытие. Раньше никогда не появлялась здесь, – постоянно симулировала позывы на рвоту от трупных запахов". Толи она собирается бегать голой по моргу и лупить ремнями присутствующих, толи ждет таких действий от местных луперков.

Следующая персона была вырвана пытливым взглядом психотерапевта из толпы соглядатаев триумфального действа. Сомнительная андрогения шагнула на кафельный подиум морга: то была особа из ряда смешанных женско-мужских типов. На английском языке он зовется sexintergrade (гермафродит). В таком существе имеет место явный перебор мужских гормонов. Именно от свойств пропорции мужских и женских гормонов все и зависит. Женщина такого типа, видимо, позднее, чем все остальные, спустилась с сосны или осины и вышла из леса.

Ее предки добрались до Санкт-Петербурга из-под Урала, от туда, где происходило великое смешение наций. Там ассимилировались генетические возможности раскосых народов – великих наездников и скотоводов – с беглыми славянскими каторжниками, старообрядцами, бывшими крепостными крестьянами центральных губерний. При таком смешении в человеческую кровь впрыскивалось и что-то конское. Про них говорят задумчиво, но с пафосом: "ни баба, а конь с яйцами". Чуток побольше роста и мышечной массы и можно присваивать степному скакуну известный знак качества – "коня на скаку остановит, в горящую избу войдет".

Гормональный дисбаланс – явление роковое: приходится ожидать подвоха со стороны сексуальной ориентации. Такую женщину интрига не портит, а только бодрит. Как только главный врач подает команду "Фас!", – в жилистом теле забурлят и откликнутся первыми мужские гормоны – это будет их звездный час. Моментально сработает феномен патриотизма уличной шавки – "Фас, рабочий класс"! Ее мечта – ринуться на баррикады, метать булыжники, вывороченные из мостовой, крушить все святое, как в безумном, веселом и кровавом 1905 году. "Прости их Господи, ибо не ведают, что творят".

Символы потенциальной дефектности заводят таких особ в преддверье науки, но дальше вестибюля им прорваться не удается. Ибо Иисус заметил: "Много званых, но мало избранных". Известно всем, как происходит научное остепенение ученых див – как правило, через осеменение. И здесь нельзя хлопать ушами: ищущая женщина обмен идеями должна моментально переводиться в сексуально-продуктивную стадию. В страстном порыве синий чулок или колготки с треском снимаются через голову. Тогда и произойдет великое и долгожданное таинство восприятия мысли наставника.

Но для постельного прогресса Сучагина Эльза Пахомовна явно не имела никаких перспектив – подкачали внешние данные, помешал заметный перекос гормонального фона в мужскую сторону. Даже собственный муж, только многократно перекрестившись, влазал на нее. Да и то сказать, – чувствовал он себя, как невольник, напрочь похоронивший гордость, независимость и оргазм. Он, пожалуй, так и не постиг величия волшебной фазы коитуса.

Эльза заведовала физиотерапией и к ребенку, безусловно, не имела никакого отношения, ни при жизни, тем более после смерти. Но она была председателем местного комитета больницы и ее искус – проведение профсоюзного собрание прямо в морге. В ее пролетарском черепе уже сложился сценарий и режиссура отчаянного, но эпохального действа. "Пусть сильнее грянет буря"!

Желчная натура хорошо работала в стае, – с напускным достоинством яровизировала новичков, дисциплинировала старожилов с помощью общественного воздействия. Тот, кто профессионально занимался псовой охотой, знает: в своре всегда нужен помощник вожаку. Он летит, отставая на корпус от главного бойца – командира, внимательно и преданно следя за положение хвоста лидера. Вожак смел, потому что знает: не две, а четыре челюсти первыми начнут рвать на части добычу. Это будут его челюсти и полный зубной набор верного ассистента.

Следующей в шеренге доброхотов была могучая Сорнякова Элеонора Вячеславовна – она из компании конформистов, из балласта. Пузанчик-сангвиник подвижная, как ртуть, болтливая, как фламандская сказка. Про нее поэт сказал: "Она такая толстая, что ее не только носить на руках, на нее смотреть тяжело".

Неудовлетворенные сексуальные запросы отсвечиваются на этом жизнерадостном лице без всякой тайны и глубокого замысла. Ее готовность к специфической трапезе была сильнее, чем у блина, испеченного на Масленицу. Конформизм бывает игровым, когда обстоятельства вынуждают изображать из себя "рубаху-парня" или нести миссию соучастия в показательной казни. Зажатая особа периодически дает всплески агрессии через истерические реакции и авторитарное поведение.

Сергеев вспомнил повести Плутарха о временах легендарного Ромула, когда было принято на свадьбах орать "Талассио"! Мужу тем криком напоминали, что супруга должна только плести шерсть, но не утомлять себя работой по дому. Ее принято было вносить в дом на руках, – но тем уже напоминали жене о славных временах, когда девушку воровали и силой вволакивали в дом.

Правда, женщины пытались мстить по-своему, по-особому, по-женски. Но и их воспитывали тоже неординарным способом: по приказу Татия, в знак благодарности за предательство, Тарпию, открывшую ночью ворота крепости врагу, забросали золотыми браслетами (то, что "с левой руки" она просила подарить ей), добавив к жалкому золоту и увесистые боевые щиты, раздавившие насмерть предательницу.

Но, как и в большинстве женщин, сотворенных из ребра мужчины, в отечественной конформистке тоже содержится слишком много примитивного паскудства, предательства, приспособленчества. Но мог ли Адам винить Еву за то, что ее сотворили из подвижного ребра, а не из того, которое припаяно к грудине, прикрывает "верное" мужское сердце. Первым оценил "ошибку" Творца хитрый змей-совратитель, наставивший рога сопливому Адаму. Он завлек Еву в райские кущи под "объективы Шеленберга". Козлоногий негодяй – дьявол потом представил обличительные фотодокументы Творцу. Змей как-то изловчился, каким-то хитрым способом оплодотворил первую женщину блудливой идеей. И она понесла порочную мысль, как олимпийский факел, по свету. До сего времени современная женщина волочится тернистым путем, сопряженным с трудом, родами, отдыхом и развратом.

Известно, что у истинных ученых от рождений с головой немного не в порядке. Сергеев вдруг почувствовал, что и его понесло куда-то в сторону, к какому-то замысловатому канкану: он опять вспомнил Плутарха, а это, конечно самый верный признак неожиданного головокружения. Он вспомнил повесть о царе Тархетие – дичайшем деспоте: у того "во дворце случилось чудо, – из средины очага поднялся мужской член и задержался так несколько дней". Местный оракул Тефии посоветовал царю пристроить к "чуду" красавицу дочь, дыбы получить замечательное потомство. Но дочь отказалась и угодила по повелению отца в тюрьму.

Сергеев мысленно провел чистый опыт, представил: подобное чудо произошло в морге, – интересна реакция на него женского окружения, конечно, если Мишель раньше времени не махнет длинным хирургическим ножом, как острой саблей. Он настолько вошел в роль, что придержал правую руку патолога, – тот намека не понял, но глубоко задумался, – видимо, и в его голове скреблись непростые видения. Можно давать голову на отсечение (но не оное), что все весталки будут приятно поражены и моментально забудут о врачебном долге.

Но откуда, из какого места, здесь в морге может вырасти чудо? Сергеев проворно окинул дотошным взглядом присутствующих мужчин, – стало ясно, что они давно утратили такие возможности. Ни морально, ни физически поникшие особи не способны продемонстрировать смелый акт эксгибиционизма: положение могло спасти действительно только чудо, способное вырастать даже из слякотного болота. Оставалось произнести тривиальное, многозначительное, оставшееся еще со времен защиты Порт-Артура и интервенции КВЖД, – "Япона-мать"!

Элеонора словно бы читала мысли Сергеева, а может быть думала о чем-то своем, близком, грезила примерно в том же направлении. Вспомнилось: "И воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих перед очами Его. С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним – искренно, с чистым – чисто, а с лукавым – по лукавству его; ибо Ты людей угнетенных спасаешь, а очи надменных унижаешь" (Псалом 17: 25-28).

Толстая женщина заведовала кабинетом медицинской статистики, безукоризненно владела четырьмя незатейливыми действиями арифметики, составляла бесконечные, бестолковые отчеты и очень гордилась своим влиянием на жизнь коллектива больницы, растущим соответственно ее живому весу.

Присутствие на секции инородного тела вытесняло из помещения много воздуха и создавало эффект нависающей угрозы: в том была загадка, равная возможности неожиданного миллиардного наследства, которое никогда не свалится на голову уже умершего ребенка.

Сергеев который раз отмечал: в нашем террариуме содержатся и другие рептилии – отставные и действующие начальники. Сергеев вспомнил, что еще Платон и Аристотель, анализируя науку управления государством, заметили странную особенность. Они подсказали миру простую идею: если хочешь открыть человека, то предоставь ему власть.

Русский архетип, если верить примерам истории, малоподходящее поле для селекции руководителей. В клиническом смысле они напоминают прыщи на ягодице, в социальном – представляются клоунами, шутами гороховыми, ибо не являются профессионалами никакого рода деятельности, будь-то медицина или организация здравоохранения.

В их бестолковых, но напыщенных указаниях никто не нуждается. Они лишь вносят раскардаш в работу, а хоронят напрочь любое мобилизующее начало. Их выдвинули по протекции, но так же лихо и задвинут в подходящий момент. Новоявленные сатрапы любят представительствовать на совещаниях, конференциях. Они мастерски изображают значительность на лицах, рассуждают о демократии, но понимают ее на свой лад. Сизифы очень любят представляться восприемниками новых, прогрессивных методов организации труда, но делают это столь топорно, что вызывают накат тошноты у окружающих. Малоталантливые актеры вовлечены в своеобразный театр абсурда, в котором все роли клоунские.

Но в цирке клоунадой заполняют лишь промежутки между ответственными номерами, исполняемыми талантами. Если сцену заполняют только шуты, то весь спектакль разрушается. Феномен навозного жука срабатывает здесь в полной мере. Однако затраты ума и сил идут на переработку бросового материала, порочной идеи. Навозник может быть невиноватым в ошибке выбора – просто жизнь заставила заложить душу дьяволу. Но киллер тоже считает свое творчество наиважнейшим; профессиональный вор поддерживает подобное мнение. Потому и содержится своевременное предупреждение в Псалме 11 (2-3, 9): "Спаси, Господи; ибо не стало праведного, ибо нет верных между сынами человеческими. Ложь говорит каждый своему ближнему; уста льстивы, говорят от сердца притворного. Повсюду ходят нечестивые, когда ничтожные из сынов человеческих возвысились".

Посему стиль работы даже маститых клоунов ограничивается лишь мелкими аппаратными интрижками – на женский манер. В таких делах нужно лишь вовремя крикнуть Cherchez la femme! Но "даровитым" женщинам часто помогают и мужчины. Сергеев вычислил в толпе собравшихся парочку таких олухов. Они оба бородаты: плохо, когда за волосами прячутся идеи-фикс, демагогия, фантасмагория, берущая начало из низкой научной культуры и недостатков дисциплины мышления. Беда состоит еще в том, что глупый человек не способен обходиться правдой, он вынужден подкреплять свои действия ложью. Они имеют много общих черт и малые отличия, их объединяет привычка водить за собой двух ослов, имя которым – Болтун и Болван. Эти двое заведовали первым и вторым терапевтическими отделениями. Они не хватали звезд с неба, а потому свято выполняли поручения начальства, какими бы глупыми или паскудным те не были.

Сергеев выхватил взглядом из толпы белых халатов прежде всего Наговскую, нервно колыхающую объемными бедрами, волнующуюся и метущуюся в ожидании финала патологоанатомического судилища. Затем выявил другую прелестницу – Хорькову Ирину Полуэктовну. При столь когтистой и зубастой фамилии она все же больше фигурой и повадками смахивала на улитку. Но известно, что внешнее впечатление обманчиво. Внутреннее содержание улитки спрятано под панцирем, пусть обветшалых, но складных словесных одежд.

Длинные, игриво подкрашенные, реснички обрамляют когда-то в юности выразительные глаза. Но теперь на отечном лице любой макияж выглядит неуместным и вульгарным. Однако гротеск почечной недостаточности вызывает у врача лишь сострадание. Ясно, что хронический пиелонефрит – следствие порока не столько иммунитета, сколько выбора сексуальных партнеров. Причем, виноватыми здесь могут оказаться оба супруга, – вот и ищи теперь ветра в поле. Весь портрет основательно портит нижняя часть, похожая объемами и пропорциями на химическую реторту. Видимо, в молодости эта часть статуи являлась соблазном для первопроходца и остальных кавалеров. Но теперь, в преклонном возрасте, куда лучше прятать массивный фундамент под просторный белый халат, а не выставлять его на показ облегающими одеждами, пугая неудачной квадратурой даже очень стойких искателей трудного счастья.

Известно, что все болезни от Бога. Они – либо знак прямого наказания, либо результат отступления от норм морали и гиены в широком смысле этого слова. Но чаще болезни – наказание за душевную грязь, лож, неуместную интригу. Известно, что Бог не пачкает руки приведением приговора в исполнение за грехи – функции палача вручаются дьяволу. Тот найдет самый эффектный способ заклеймить порок: чаще через болезнь, через заражение изощренной половой инфекцией – и приятно, и радостно, и незаметно для окружающих. Намек на исполнителя легко отыскать в Откровении Иоанна Богослова (12: 12): "Итак веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе живущим на земле и на море, потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что не много ему остается времени"!