- Ни-ни, - Жилкин откидывается на спинку стула и машет перед собой руками. - Нипочем не поеду. А может, это не Сидор? Почем вы знаете?

- Это не мы, это вы должны знать.

- Ни-ни. Я своего друга не продам, - упрямо крутит головой Жилкин. Меня хоть на куски, хоть как. Слова не скажу.

- Ну, а если этот друг кражу совершил? - спрашиваю я. - Или еще чего похуже? Тогда как?

- Тогда пущай сам и кается.

- Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин?

- Как так - нет? У меня ее знаешь сколько? Да я скорее руку дам отрубить, чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю, допустим сказать, на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Извиняюсь, конечно.

- А другие, значит, пусть что хотят, то и делают?

- Это меня не касается. У меня совести только-только на себя хватает.

Нет, кажется, с ним сейчас не сговоришься. Но как отпустить Жилкина домой? Он же может побежать к тому человеку, который дал ему для продажи костюм, и все ему рассказать. А человек этот конечно же участник ограбления квартиры. Это по меньшей мере. И он, конечно, немедленно скроется. Нет, Жилкина отпускать нельзя. Я имею право задержать его на несколько часов. За это время я доложу о нем Виктору Анатольевичу, он уже, наверное, пришел к себе в прокуратуру. И мы посоветуемся, что делать с Жилкиным дальше.

- Думаю, вам и в самом деле надо отоспаться, - говорю я Жилкину. Что-то не получается у нас разговор.

- Во. В самую точку!.. У-у-ы-ых!.. - Жилкин мучительно потягивается всем своим худеньким телом в грязной рубашке, согнутые в локтях руки он судорожно и несколько картинно разводит в стороны, потом вытягивается вверх.

- Ладно. До вечера, - соглашаюсь я и добавляю. - У нас поспите.

- Это еще зачем? - вполне искренне изумляется Жилкин. - На кой я вам сдался?

Как будто я не бьюсь с ним вот уже целый час, как будто он уже ответил мне на все вопросы и всякая надобность в нем миновала. И смотрит на меня широко открытыми, удивленными глазами, словно только что с неба упал. Ишь ты, артист какой нашелся!

- Рано нам еще расставаться, Жилкин, - сухо говорю я. - Вот проспитесь, ответите мне на все вопросы, и тогда распрощаемся. А сейчас спрашивать вас, я вижу, бесполезно.

- Нет, сейчас спрашивать! - Вдаряется в амбицию Жилкин и даже притопывает ногой. - Сей момент! Желаю у себя дома спать, понятно?

- Ну хорошо. Чей костюм продавал?

- Эх, мать твою так! - неожиданно кричит Жилкин. - Да что я, некрещеный, что ли?.. Петька дал! Петькин костюм. Мне с него только десятка причитается.

- Где же он сейчас, Петька этот?

- По железной дороге укатил. Служит он на ней.

- А живет где?

- Как так - где? Да в квартире четыре, где же еще ему жить. С Надькой со своей, с волчицей, проще сказать.

- Погодите, Жилкин, - озадаченно говорю я. - Это что же за квартира? Это не та, где Полина Ивановна живет?

- Во. Та самая. Петька ж сосед ихний.

- Когда же он вам этот костюм передал?

- Когда?.. Погоди, погоди...

Жилкин мучительно хмурится и шевелит губами, потом для верности начинает загибать пальцы, пристально вглядываясь в них и словно мысленно советуясь с каждым, прежде чем его загнуть. В результате загнутыми оказываются сначала три пальца, потом четыре, затем снова три, и на этом процедура заканчивается.

- Во, - с удовлетворением говорит Жилкин, показывая мне загнутые пальцы. - Выходит дело, три дня, как он мне его выдал.

- Три дня назад? - переспрашиваю я. - Да три дня назад он не мог дома появиться. Он неделю уже как в отъезде.

- Может, дома он и не появлялся, а у меня появился.

Но у меня в голове никак не укладывается такой вариант ограбления комнаты Веры. Что же, этот самый Петр Горбачев на минуту появился в квартире и снова исчез? И как это он вдруг решился на такое преступление? И еще. Почему Горбачев дал именно Жилкину поручение продать этот костюм? Потому, что его супруга поручала тому продавать дыни? А впрочем, все эти рассуждения ничего не стоят. Ведь Горбачева уже неделю нет в Москве, так же как и его супруги.

- Ох, Жилкин, - говорю я, вздохнув, - подумайте еще раз как следует. Был Сидор, теперь Петр. Может, еще кого назовете?

- Ни боже мой! - истово кричит Жилкин и бьет себя зажатой в кулак кепкой по груди, при этом он снова чуть не скатывается со стула, но, отчаянно взмахнув руками, все же удерживается на нем. - Да чтоб мне белого света не видеть! Чтоб подавиться и не встать! Петька дал. Утречком пришел, с кровати меня стянул. Еще и выпили мы с ним, и закусили... этими... как их?.. Ну да... Гранатами. Он по той же линии, что и Надька, мотается, на Азию, проще сказать.

Последние подробности заставляют меня уже серьезнее отнестись к словам Жилкина. Нет, видимо, этим Горбачевым придется заняться вплотную. Хотя сейчас, вполне возможно, его и в самом деле нет в Москве.

Жилкина я передаю Володе Гракову. Затем докладываю обо всем случившемся по телефону Виктору Анатольевичу. Надо официально оформить изъятие у Жилкина краденого костюма и его показания по этому поводу.

У меня же впереди другое дело.

Сейчас я еду в районную поликлинику, где лечилась Вера Топилина, и разыскиваю ее участкового врача. К счастью, он оказывается не на вызовах, и, с разрешения главного врача, мы устраиваемся в каком-то пустом кабинете. Из регистратуры нам приносят Верину историю болезни.

Сам участковый врач - Валериан Афанасьевич Дубинин - оказывается толстым стариком со старомодным пенсне на широком, в красных склеротических жилках носу, из ноздрей торчат пучки волос, из ушей тоже, и брови у него какие-то кустистые. Бородка клинышком и усы еще темные, а голова совсем седая, просто грива седых нестриженых волос. Одет он старомодно и небрежно, на жилетке видна цепочка от карманных часов. У Валериана Афанасьевича огромные, пухлые, розовые руки и добрейшие, немного грустные глаза. Впрочем, сейчас они совсем грустные. Он по-настоящему жалеет Веру.

- Славная девочка, - говорит он с одышкой. - Да, да, она, конечно, болела. Язвенная болезнь. Препротивная штука, доложу я вам. Диета. Боли. Весной и осенью обострения. И тогда викалин. И диета еще строже. Но курорт ей помог. Давно ее выпихивал. Весьма помог. Во второй раз должна была сейчас ехать.

- Но это все-таки не такая болезнь, чтобы... Чтобы прийти в отчаяние, правда, Валериан Афанасьевич? - спрашиваю я.

- Господь с вами, - машет пухлой рукой он.

- И никаких других заболеваний не было?

- Ровным счетом. Ну, правда, нервы. Последний год-полтора стал замечать. Она, конечно, не жаловалась. Скрытная девочка, все в себе. Таким натурам, я вам скажу, особенно трудно живется. И еще гордая девочка была, и справедливая. Словом, редкая душа, уж поверьте. Ах, какое несчастье, какое несчастье...

- Вы давно ее знаете? - спрашиваю я.

Валериан Афанасьевич вздыхает:

- К вашему сведению, я на этом участке уже двадцать семь лет. И мать их, Наталью Максимовну, прекрасно помню. А вот отца, признаться, не запомнил. Как Вера-то, младшая, родилась, так он чуть не через год пятки салом смазал.

- А Нину, конечно, знаете?

- Ну как же. Год как замуж вышла. В Подольск, к мужу, переехала. Ребенка ждет.

- Мы не знаем, как ее отыскать. Надо же ей сообщить о случившемся.

- Да проще простого. Я вам адрес дам. Она меня как раз с минувшим праздником поздравила, открытку прислала. Только вот... - Он нерешительно умолкает и с тревогой смотрит на меня. - Как ей сказать? Это же травма какая.

Он достает огромный белый платок и, сняв пенсне, трубно сморкается, потом вытирает красную, в складках шею.

- Хотя Нина отнюдь не сентиментальна, - неожиданно добавляет он, засовывая платок в карман брюк. - Сугубый прагматик, если угодно. Дитя века. Характер, между прочим, прямо противоположный Вериному.

- Как вы это объясните? - заинтересованно спрашиваю я. - Вот мы говорим: все зависит от воспитания. А в данном случае? Одна семья, одни условия воспитания, достаток один, двор, школа одни и те же, а характеры-то оказались разные. Чем вы это объясните?

- В данном случае только наследственностью, милостивый государь, качает седой головой Валериан Афанасьевич. - И потому в идеале, я бы сказал, надо детей в семье воспитывать по-разному, в соответствии с их наследственными чертами характера. Но, увы, сие пока невозможно в наших условиях. Зачем далеко ходить? Вот вам Вера и Нина. Верочка вся была в покойницу-мать. Тихая, сердечная, душевно тонкая. Ее исключительно добром и лаской воспитывать надо было. Так покойная Наталья Максимовна только и могла. Так обеих дочек и воспитывала. А Нину, между тем, надо было строго, требовательно, даже сурово держать. Она, видите ли, не только деловита и расчетлива. Это я уж так вам сказал, чтобы не вдаваться. А Нина еще и хитра, и завистлива, и жадна. Она всюду только выгоду ищет. Я ведь обеих девочек превосходно знаю. Наталья Максимовна не один год у нас в поликлинике процедурной сестрой проработала. Да, так вот, Нина... Она и замуж вышла, думается мне, не без расчета. Муж-то ее какой-то немалый пост занимает по торговой части. Ну да ладно, - неожиданно спохватывается он. - Разболтался. Уж извините великодушно. Старость, она удивительно болтлива, сам замечаю. Никогда прежде таким не был, уверяю вас.

Он, по-моему, и обаятельным таким раньше не был. Встречаются, знаете, лица у стариков, которые только годы, кажется, сделали такими милыми и мудрыми. Вот и Валериану Афанасьевичу ужасно идут и эта седая, всклокоченная грива волос, и старомодный костюм с цепочкой часов, и пенсне, которые давно уже никто не носит, и я их видел, кажется, только у Чехова на портрете.

- Спасибо вам, - говорю я. - Все, что вы мне рассказали, нам очень пригодится. Мы должны точно установить, что случилось с Верой.

- Ну да, ну да, - кивает седой головой Валериан Афанасьевич. - А как же? Иначе нельзя. Дело у вас такое. Святое дело, справедливое. И не легкое, само собой. Как же тут не помочь, разрешите спросить? Это же просто... непорядочно.

- К сожалению, это еще не всем понятно, - говорю я.

- Господи, да что же может быть справедливее, чем покарать за злодеяние? - удивленно восклицает Валериан Афанасьевич, и круглое румяное лицо его неожиданно становится серьезным. - Человек должен жить свободно, безбоязненно. Он для этого создан. Он без этого не может человеком себя до конца ощущать.

- Это верно, - соглашаюсь я. - Человек должен жить безбоязненно. Это самое главное.

- Именно это, - кивает седой головой Валериан Афанасьевич. - И не только безбоязненно думать или говорить, что думаешь, но и поступать. Не во вред другим, понятное дело. Скажем, куда-то ехать, где-то жить, где-то работать, встречаться с друзьями, гулять с девушкой. А тут вдруг, в какой-то момент, изволите ли видеть, появляется на моем пути некто и вторгается в мою жизнь, а то и обрывает ее по своему звериному произволу. Так как же за это не карать? Не-ет. Ваша работа наиважнейшая, как я ее понимаю, конечно. Хотя она у вас вроде медали.

- Это как же понять? - улыбаюсь я.

- А вот как. Две стороны. Как повесить. Важно, молодой человек, правильно повесить. Иначе, доложу вам, обратная картина может получиться, произвол, допустим, бездушие и формализм. В нашем медицинском деле тоже, замечу вам, такая опасность присутствует. Но у вас, мне кажется, особенно, как нигде, уж очень у вас острый инструмент в руках.

Я молчу. Старый доктор говорит, в общем-то, знакомые и бесспорные слова, но говорит он их так, что мне кажется, это моя собственная совесть мне это говорит, а знакомые слова наполняются вдруг особым, свежим и мудрым смыслом.

- Опять заболтался, - виновато говорит Валериан Афанасьевич и машет пухлой рукой. - Простите великодушно. Деловой человек, минута небось на счету, а я вас тут... А! Так адресок Нинин запишете?

- Обязательно. Он у вас с собой?

- Именно что. Я его, изволите ли видеть, в книжечку себе переписал. Вдруг, думаю, пригодится. И вот как раз...

Он, сопя, лезет под халат и из кармана пиджака медленно извлекает старую, рассыпающуюся книжечку, стянутую тонким резиновым колечком, как коробочка с лекарством. Валериан Афанасьевич, сняв колечко, раскладывает книжку на столе перед собой. Многие из замусоленных страничек в ней приходится даже не перелистывать, а перекладывать. Видно, что служит эта книжица доктору с незапамятных времен. И еще я замечаю, как много фамилий в ней обведено неровной чернильной рамкой. Это все ушли от него друзья, наверное. У стариков много потерь.

Но вот Валериан Афанасьевич утыкается толстым пальцем в одну из Страничек своей книжки и не торопясь диктует мне адрес Нины Топилиной. То есть теперь уже не Топилиной, а, оказывается, Сорокиной.

Что же, надо срочно передать этот адрес в Подольск, Пете Шухмину и попросить его привезти Нину в Москву.

Я сердечно прощаюсь со старым доктором, заодно прошу разрешения воспользоваться телефоном, оказавшимся в кабинете, и звоню Кузьмичу.

Из поликлиники я еду в министерство. Там мне надо повидать Меншутина, Любу и ее подружек, причем с последними надо не просто повидаться, а побеседовать по душам.

Вот из чего главным образом состоит наша работа. Как видите, меньше всего в ней погонь, стрельбы и засад. Хотя, конечно, без этого не обходится. Но главное - это бесконечные встречи с самыми разными людьми, размышления и поиски пути, единственного пути в немыслимой путанице людских характеров, отношений, поступков и судеб, иначе говоря - во всех сложностях сегодняшней непростой жизни. Сколько надо знать, сколько уметь, чтобы в конце концов все же найти этот единственный путь?

Всю дорогу до министерства, погруженный в свои мысли, я ощущаю на душе какое-то непонятное, теплое чувство, словно что-то хорошее случилось сегодня со мной. И все вокруг, на что я только ни посмотрю, как будто окрасилось этим добрым чувством: люди вокруг, дома, магазины... И только уже перед самым концом пути, подходя к министерству, я ловлю себя на том, что неотступно возвращаюсь мыслями к старому доктору. Жаль, мне, вероятно, не представится случая еще раз повидаться с ним. Есть люди, от встреч с которыми память остается надолго, как ни мимолетна была встреча, люди не просто умные и добрые, а побуждающие и других делать добро. Характерно, что даже черствая, расчетливая Нина не забывает старика. Вряд ли ей что-то надо от него. Видимо, старый доктор задел что-то доброе в ее холодной душе, остался где-то в уголке ее, и этим он ей, наверное, дорог, за это она ему благодарна.

Просторный, весь в зеркалах лифт стремительно и бесшумно несет меня вверх. Я невольно оглядываю себя в зеркале, поправляю галстук и наконец сосредоточиваюсь на предстоящих делах.

Итак, мне надо повидать Меншутина, а также Любу и других девушек, надо узнать от них, кто из приезжих ухаживал за Верой. Пока что Меншутин довольно неопределенно упомянул об одном человеке с Украины и о другом, из Прибалтики, кажется. Оба они из колхозов или совхозов и приезжали в Москву как толкачи, поэтому вполне возможно, что ухаживали они за Верой отнюдь не бескорыстно. А ведь девушка могла такому человеку и поверить.

В комнате, где сидит Люба, девушки встречают меня как старого знакомого. Когда я вхожу, то ловлю на себе их тревожные и любопытные взгляды. Они, конечно, уже все знают от Любы, и им сейчас не до шуток. Все взволнованы, напряжены. Как же иначе? Они ведь знали Веру.

- Давайте наконец познакомимся, - предлагает бойкая Любина соседка. Вас, кажется, Виталий Павлович зовут?

- Просто Виталий.

- А меня Нина. А вот это - Наташа, а эту девушку зовут Леля, а эту Таня, - знакомит она меня со всеми присутствующими и под конец говорит: Скажите нам, вы что-нибудь узнали? Ну что же случилось? Неужели Вера действительно покончила с собой?

- А вы это допускаете?

- Ой, мы уже охрипли спорить. Вот Леля, например, - она указывает на полную темноволосую девушку с большими задумчивыми глазами. - Леля уверена, что на Веру напали хулиганы. На нее недавно тоже напали, прямо в подъезде, представляете?

- Это ужас, - тихо произносит Леля, опуская глаза. - Это просто звери какие-то...

- Ну, а Наташа думает, что здесь любовная драма, - продолжает Нина.

Наташа высокая, плотная, спортивного вида, с высоко взбитыми рыжеватыми волосами. Синяя трикотажная кофточка обтягивает ее высокую грудь и мощные бедра. Она упрямо вскидывает подбородок и, прищурив серые, ярко подкрашенные глаза, говорит:

- Не думаю, я знаю.

- Что же вы знаете? - спрашиваю я.

- Что Вера ему отказала, и он просто ее убил, - убежденно говорит Наташа и двумя руками поправляет свою высокую и довольно замысловатую прическу. - По-моему, этот парень на такое способен. Ужас, какой горячий и необузданный. Я их видела вместе.

- Какой парень? И где вы их видели? - нетерпеливо допытываюсь я. Вспомните, Наташа.

Она усмехается и пожимает плечами.

- Тут и вспоминать не надо. Мы его все знаем. Он с Украины. Главный механик совхоза "Приморский". Красивый парень. Высокий, белозубый, с чубом. И шрам на лбу.

- Как же его зовут?

- Фоменко, - говорит Наташа и снова поправляет волосы. - А зовут Грицко. Ну, Гриша, в общем.

- И он ухаживал за Верой?

- Еще как! Ужас просто.

- Между прочим, не один он за ней ухаживал, - скептически замечает Любина соседка.

Сама Люба, кстати, не проронила еще ни слова. Она как-то пришибленно молчит. По-моему, у нее совсем больной вид. Неужели на нее так подействовала смерть Веры?

- Но этот самый нахальный, - между тем возражает Наташа.

- А был он в этот понедельник в Москве? - спрашиваю я.