Я служил на флоте

— «Бей жидов, спасай Россию»!

Вряд ли бандиты были знакомы с политическим кредо Нестора Махно, но ответ им явно пришелся по душе, надрывно хохотали около трех минут. Старший очнулся первым и, похлопав меня по плечу, второй раз огорошил меня знакомством с политическим плакатом, посвященным Ильичу:

— Верной дорогой идете товарищ! Можете дальше работать.

С этими словами гоп-компания весело удалилась.

«А ведь все могло закончиться гораздо хуже, — думал я, — скажем, они играючи могли сделать меня инвалидом».

Прошли выборы. Я депутат городского Совета. Открываю двери народного Собрания. Депутаты смотрят на меня с любопытством. Председатель городского Совета представляет меня присутствующим и, улыбаясь, громко объявляет: «Уважаемые депутаты, Руслана Георгиевича поддержало семьдесят пять процентов избирателей». Зал ахнул.

И еще небольшой экскурс в прошлое. Виктора Леонидовича Сурикова депутаты избрали мэром города Кронштадта. В этой должности он проработал 15 лет. Умер Виктор Леонидович в декабре 2008 года в возрасте 63 лет. Елена Владимировна Бабич, как я отметил выше, проживает в северной столице, она по-прежнему уполномоченная Высшего Совета ЛДПР по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

Отец Владислав восемь лет являлся настоятелем собора Владимирской Иконы Божией Матери, однако в 1999 году был отрешен от должности. Елена Владимировна на основании жалоб прихожан Кронштадта обратилась с письмом к Патриарху всея Руси, подробно изложив все прегрешения отца Владислава, и стезя священнослужителя оборвалась. Что касается меня, я окончательно попрощался с Кронштадтом и переехал в Северную Осетию на постоянное место жительства.

В сауне

В холле сауны Кронштадтского военно-морского госпиталя происходит необычное действо. Два подполковника медицинской службы — начальник госпиталя Петросян и начальник поликлиники Асланов стоят по стойке смирно, лица обращены к старшему по званию, мужчине лет шестидесяти, сидящему на обитом черным дерматином кресле. Рядом на вешалке висят генеральский китель и брюки с лампасами. Вадим Алексеевич Никольский с недовольным надменным лицом распекает стоящих перед ним офицеров. Заместитель начальника Центрального военно-медицинского управления Советской Армии и Военно-Морского флота, он к тому же секретарь партийной комиссии управления. Обладает, по сути, неограниченной властью в военно-медицинских кругах Вооруженных Сил. Стоящие перед ним офицеры прекрасно понимают, с кем имеют дело. На столе перед высоким гостем бутылки с водкой и коньяком, богатая закуска. Генерал пьет один в перерывах между словесным раздраем. Петросян и Асланов наготове, сразу же наполняют опустевшую рюмку. Оба страшно удручены и подавлены услышанным откровением старшего начальника.

— В течение трех дней я проверял подведомственные вам учреждения в ходе плановой проверки медицинской службы Ленинградской военно-морской базы. Вон там в моем портфеле, — Вадим Алексеевич указывает на рыжего цвета огромный портфель, стоявший на стуле в углу холла, — лежит акт проверки на двенадцати листах, мною написанный. Перед отъездом из Москвы начальник ЦВМУ поставил мне задачу в назидание другим снять с должности двух офицеров, ну… чтобы родину любили. Я выбрал вас двоих. Ничего личного, так надо и так, скорее всего, будет. При опросе жалоб и заявлений ваши же подчиненные вылили на вас столько дерьма, что вас снимать надо немедленно. Вы постоянно пьянствуете, водите баб в сауну и вроде как службой не занимаетесь вовсе. После нынешней проверки в конце года я увольняюсь по выслуге лет и мне терять нечего. Вот такие дела, друзья мои. Вопросы есть? Думаю, вопросов нет.

Двое стоящих перед ним, не шелохнувшись, молча слушали говорящего, бледность мрамором разливалась на мрачных лицах. Они ясно понимали, что генерал не шутит и сейчас решается их дальнейшая карьера. Старшие офицеры флота прошли немало проверок, но то, что происходило в холле сауны, было настолько опасным и реальным, что им, опытным начальникам, было абсолютно понятно — это конец. Офицеры выдержали паузу, затем Асланов негромко выдохнул:

— Вадим Алексеевич, а что можно сделать, чтобы акт был аннулирован? Вернее, что нам необходимо предпринять, чтобы реабилитироваться в Ваших глазах? Мы уж постараемся!

— А что вы можете мне предложить? — ухмыльнулся ехидно Вадим Алексеевич, — все равно я вас к матерям поснимаю. Впрочем, — Никольский посмотрел, зевая, на настенные часы и вдруг неожиданно для самого себя произнес, — если вы сейчас мне бабу приведете сюда в течение семи минут, я, может, пощажу вас и отдам акт проверки.

Вадим Алексеевич был уверен, что за семь минут этим двум ну никак не уговорить кого-либо из госпиталя, ведь время-то уже половина девятого вечера.

— Вадим Алексеевич, а отсчет Вы начнете сразу сейчас, или после, как оденемся? — с надеждой спросил Асланов, подливая в рюмку очередную порцию водки. Генерал громко захохотал. Развеселившись, залпом выпил налитую рюмку, поморщился:

— Пусть будет по-вашему, даю вам фору, отсчет после того как оденетесь.

Петросян с Аслановым уже в одежде. Асланов сверкнул глазами:

— Разрешите начать движение, товарищ генерал?

— Разрешаю! — Вадим Алексеевич с интересом и любопытством взглянул на Асланова. "А если они действительно приведут, — мелькнула мысль в голове у генерала, — акт отдавать или послать их подальше?" Но, наверно, не зря Вадим Алексеевич дослужился до высокого звания и не с помощью жены и "именитых" родственников, а горбом своим и трудами праведными. Вроде как ребята неплохие, — Вадим Алексеевич налил водку в рюмку, затем, подумав, решительно перелил рюмку в двухсотграммовый стакан и долил до краев из бутылки, — ладно, будь что будет, подождем — увидим".

— Эдик, кто из медсестер помоложе у тебя дежурит сегодня? — на ходу обратился Асланов к Петросяну. Ноги несли их в хирургическое отделение.

— Вроде как Надя, — вытирая пот со лба, выдохнул Петросян.

Асланов радостно перешел на рысь:

— Надя, говоришь?! Давай быстрее, Эдик. Время — деньги.

За столом в коридоре хирургического отделения сидела, склонившись, Надя — постовая сестра, девица двадцати шести лет, ростом около ста восьмидесяти сантиметров. У Нади трое детей от разных отцов, и она красива и легко доступна.

— Надя, выручай! — взмолился Асланов. — Вот тебе четыреста рублей и от Петросяна столько же, надо переспать с проверяющим! Ты согласна?

Оторопевшая Надя берет деньги:

— А кто вместо меня дежурить сутки будет?

— Надя, это Петрос решит сам, не твоя забота. Так ты согласна?

Надя кивает головой. Затем они легкой рысцой бегут по длинному коридору второго этажа госпиталя. Асланов держит Надю за руку. Петросян тяжело дышит сзади. Рывком открывают дверь и втискивают за собой Надю. Оторопевший голый генерал в той же позе, "нога на ногу", едва успевает прикрыться газетой. Лицо наливается кровью. Не дав открыть ему рот, Асланов радостно выдает во весь голос:

— Товарищ генерал, Ваше задание выполнено! Надя доставлена! Вроде не опоздали, успели вовремя?

Очумевший от крика Асланова и своего натурализованного вида, он не может ни встать, ни укрыться от улыбающейся и хихикающей медсестры.

— Ну вы, блин, даете, однако же… А что Вы, девушка, не присядете? — вопрошает генерал, но почему-то смотрит не на Надю, а на Асланова.

— Надя, сядь рядом с ним, — рявкнул Асланов.

— А что, Надя водку употребляет? — начинает успевший прийти в себя генерал игриво.

Асланов наполняет стакан до краев, протягивает Наде — и коротко:

— Пей!

Надя пьет.

— А закусить можно? — кокетливо спрашивает у генерала.

Вадима Алексеевича пробило, он засуетился.

— Конечно, можно, Наденька. Да ты к столу присаживайся. А раздеться не хочешь? Здесь так жарко, что взопреть можно, — генерал вопросительно смотрит на Асланова. Тот подходит к Наде, решительно расстегивает пуговицы на халате, снимает с нее всю одежду.

— Сядь за стол! — приказывает он.

Не прикрываясь, опьяневшая и обнаженная садится за стол. Офицеры в волнении. Чувствуют, что угодили генералу — Надя пришлась по душе Вадиму Алексеевичу. Появляется надежда на спасение. Генерал оборачивается простыней и зачем-то одевает форменную генеральскую фуражку, присаживается напротив Нади, не сводя с девушки восхищенных глаз. Затем, словно очнувшись, поворачивается к офицерам:

— Подойдите. Вы свободны до шести часов утра. Надя остается со мной. Вам обоим находиться в госпитале в кабинете Петросяна у телефона. Может, понадобитесь еще. Вам все ясно?

Петросян с Аслановым четко в один голос:

— Так точно, товарищ генерал!

— Ну тогда свободны!

— Товарищ генерал, — начинает Асланов напряженным, дрожащим от волнения голосом, — а можно мы акт заберем? Вы обещали…

— Возьмите в портфеле и пошли вон отсюда!

Петросян и Асланов одновременно по команде поворачиваются…

…Асланов, разбуженный голосом Нади, открывает глаза. Надя, наклонившись над Петросяном, теребит его за плечо:

— Эдуард Мартиросович, Вас Вадим Алексеевич вызывает.

Однако тот в глубокой отключке, никакой реакции. Вчерашние треволнения утомили его до изнеможения. Асланов смотрит на настенные часы. Половина седьмого. Легко соскакивает с дивана, тормошит друга за плечо:

— Эдик, вставай, старик нас ждет!

— Что, уже пора? Надо идти к генералу? — Петросян тяжело поднимает голову. Оборачиваются к Наде.

— Спасибо, Надя. Мы тебе этого никогда не забудем.

Надя загадочно улыбается:

— Пожалуйста. Ну, я пойду.

Они поднимаются на второй этаж. Петросян негромко стучит в дверь сауны. Из-за двери слышится голос Вадима Алексеевича. Он приглашает войти обоих. В три часа генералу надо быть на Московском вокзале. Петросян уже распорядился, чтобы завгар подал машину к парадному входу к тринадцати часам. Вадим Алексеевич внимательно слушает его доклад, одобрительно кивает головой, затем приглашает всех к столу. Пьют водку, закусывают. О вчерашнем никто не вспоминает. Генерал в хорошем расположении духа, много шутит, рассказывает смешные истории из своей службы в Москве. Петросян с Аслановым вовсю поддерживают беседу, им действительно весело и хорошо. Вроде, как и на этот раз пронесло. На своей территории, но малой кровью! В тринадцать часов все выходят на крыльцо госпиталя, черная "Волга у входа наготове.

— Может, все же проводить Вас до поезда, Вадим Алексеевич? — настойчиво повторяют офицеры.

— Нет, не надо. Занимайтесь службой. Да! Вот еще что, Эдуард Мартиросович! Надя вроде толковая медсестра, я ее вчера всю ночь опрашивал. Считай экзамен сдала. Ты рассмотри-ка ее кандидатуру на должность главной медицинской сестры госпиталя. Тебе все ясно, Эдуард Мартиросович?

— Так точно, рассмотрю и назначу.

— Вот и ладно, действуй! Ну что ж, прощайте, товарищи офицеры.

Повернувшись к водителю мичману, коротко приказал:

— Трогай!

Черная "Волга", обогнув госпитальный фонтан, медленно выезжает через чугунные ворота. Офицеры провожают ее взглядом.

Прошло две недели. Визит чудаковатого генерала и его извращенные низменные желания стали потихоньку забываться. Вроде все обошлось. Надя тоже вроде угомонилась. Об обещанной должности главной медсестры Петросяну более не напоминает. А то ведь неделю после отъезда Никольского, как рассказывал Эдуард Мартиросович, она ежедневно штурмовала его кабинет. Напоминала о его торжественном обещании в присутствии Вадима Алексеевича и подполковника Асланова возвести ее в ранг главной медицинской сестры госпиталя. Взывала к его офицерской чести, угрожала позвонить Никольскому в Москву и сообщить, что его приказание Петросяном игнорируется… Установилось затишье. Ничто не предвещало беды. Но, как оказалось, это было затишье перед бурей. Асланов находился у себя в поликлинике, когда вдруг дверь кабинета внезапно распахнулась, и на пороге возникла возбужденная фигура Петросяна. Побледневшее лицо друга было покрыто испариной. Тяжело дыша, Эдуард Мартиросович произнес:

— Только сейчас от меня вышла мать Нади! Она требует денежную компенсацию за осквернение дочери генералом при нашем непосредственном участии и присутствии.

— И сколько она требует за осквернение? — спросил Асланов удивительно спокойным голосом.

— По двести рублей с каждого, а если не выполним ее условия по деньгам и по назначению Нади на обещанную должность, грозилась зайти к мэру и рассказать ему о поведении депутатов городского Совета в сауне госпиталя и несправедливом отношении к ее дочери.

— А если пойдем на поводу у этой женщины, она продолжит нас шантажировать, и конца этому не будет, она поймет, что мы боимся огласки и снова и снова будет приходить за деньгами, — вполне резонно заметил Асланов.

— Я отдал ей двести рублей, — устало заключил Эдуард Мартиросович.

— От меня она ничего не получит, — отрезал Руслан Георгиевич.

По большому счету друзья не верили, что мать Нади может обратиться к мэру города с такими подробностями по сложившейся ситуации и о роли в ней ее дочери. Но как же они ошибались!.. На следующий день Эдуарду Мартиросовичу позвонили из аппарата городской администрации и передали, что Суриков Виктор Леонидович приглашает депутатов Петросяна и Асланова к себе к восемнадцати часам. В городскую администрацию к указанному времени приехали вместе на служебной госпитальной «Волге». Молча поднялись на второй этаж, попросили секретаршу доложить мэру города о своем прибытии.

Через минуту оба вошли в кабинет к Виктору Леонидовичу. Мэр города Суриков Виктор Леонидович — бывший начальник особого отдела дивизии и Кронштадтского гарнизона. Уволился в запас в звании капитана первого ранга и вначале был избран депутатами председателем Городского Совета, а затем через год — на должность мэра города. Суриков отлично знал Петросяна и Асланова по совместной службе. Все трое не один десяток лет носили морскую форму одежды, служили в одном гарнизоне, часто виделись на совещаниях и офицерских собраниях. Суриков слыл среди офицеров гарнизона суровым, но справедливым начальником. Когда офицеры вошли в кабинет мэра, он сидел за столом, и выражение его лица ничего хорошего не предвещало. Но морские офицеры есть морские офицеры! Оба приветствовали его по последнему офицерскому званию, как будто не знали, что он вот уже полтора года офицер запаса. Виктор Леонидович удивленно вскинул брови и весело ухмыльнулся. Попали в точку, хотя бы немного разрядили обстановку. Суриков начал без обиняков, напрямую:

— Сегодня ко мне приходила мать медицинской сестры вашего, Эдуард Мартиросович, госпиталя и поведала много занимательного. Хотел бы выслушать версию о свершившемся в сауне госпиталя от вас лично, теперь уже с вашей точки зрения восприятия событий. Разговор будет долгий, разденьтесь и присаживайтесь за стол.

Асланов и Петросян начали свой рассказ о случившемся с генералом и Надей в госпитальной сауне в хронологическом порядке, но через минуту были остановлены мэром. Странно зевая, с перекошенным, налившимся кровью лицом, он, сдерживая эмоции, вдруг попросил их пройти в гостевую комнату.

Суриков указал на полуоткрытую дверь гостевой и предложил им войти, сам несколько задержался сзади. Офицеры зашли в ярко освещенное помещение и оторопели!.. За большим длинным столом, накрытым всевозможными яствами и напитками, восседали отцы города. Здесь были заместитель мера, прокурор города, начальник милиции, вновь назначенный начальник особого отдела, военный комиссар городского военкомата. Виктор Леонидович пригласил Петросяна и Асланова за стол. Затем попросил налить гостям водки по «бортовой» (это по полному стакану водки), и когда они выпили и слегка закусили, коротко приказал:

— А теперь с самого начала и подробно во всех деталях!..

Шесть пар глаз впились в лица Петросяна и Асланова. Последние подробно рассказали о генерале и Наде, не упуская ничего. Присутствующие заставляли их пересказывать некоторые детали по несколько раз. Хохот стоял постоянный, он то усиливался после подробного описания каждого эпизода, то переходил в визг. Смеялись до изнеможения. Обессиленный военком сполз со стула на пол, зацепился ногой за ножку стола, со стола посыпались тарелки, фужеры, рюмки. Это еще больше развеселило присутствующих. Сам военком на четвереньках пытался отползти от стола, но ослаб настолько, что и смеяться сил уже не было. Постепенно все успокоились, сели за стол и продолжили начатое. Петросян и Асланов попросились у мэра пойти покурить. В курительной комнате они подытожили происшедшее:

— Для этих чистоплюев такие ситуации неведомы и поддержали нас они чисто из мужской солидарности, — начал Петросян, — они вероятнее всего все женаты, а жены ими заправляют. Вот они и рады, что мы с тобой, по сути, унизили и мать, и дочь.

— Думаю, ты прав, — согласился с его доводами Асланов, — но добавь еще к этому повседневную рутину их служебной деятельности, когда нельзя сделать шагов ни вправо, ни влево, скуку имею в виду. А мы их вроде как развлекли сегодня. Но, главное, Эдуард, мы сегодня вышли сухими из воды.

…Через два года Петросян скончается от инфаркта миокарда и будет похоронен на Кронштадтском кладбище. Еще через пять лет Асланов уйдет в запас по выслуге лет и уедет в Северную Осетию. Надя так и не станет главной медицинской сестрой.

Лингвистика

Допустим, ты не сведущ в какой-то области знаний. Просто вначале машинально и инстинктивно, фиксируешь череду случайных явлений, интересных тебе, которые вдруг медленно и неотвратимо начинают образовывать цепь логических совпадений, постепенно обретающих форму научного познания. Еще многое неясно и расплывчато. Но любознательность и природная педантичность заставляют тебя и далее собирать, и накапливать информацию именно в этой неизвестной и неизведанной области. А затем вдруг начинаешь понимать, что открыл нечто новое, и тебе хочется сразу же узнать мнение окружающих. Получить оценку и подтверждение своего открытия, как полезного обществу.

В период описываемых событий я был в звании майора медицинской службы и служил в одной из бригад Кронштадтского гарнизона Ленинградской военно-морской базы. В декабре 1989 года командование бригады направило меня в служебную командировку в Вильнюс с задачей — откорректировать офицерский приписной состав в республиканском военном комиссариате приписанных к Кронштадтской дивизии кораблей охраны водного района. В случае начала боевых действий, в соответствии с мобилизационным планом, обозначенный офицерский состав обязан был в течение указанного в карточке учета времени прибыть к месту постоянной службы, т. е. в Кронштадт. В мобилизационном отделе я получил три личных дела, где все записи проводились карандашом, и десятиминутный инструктаж по заполнению и корректировке выданных документов. В канцелярии бригады мне выдали командировочное удостоверение на трое суток без учета времени, затраченного на дорогу. Через два часа я оказался в Пулково, где, воспользовавшись услугами Аэрофлота, вылетел прямым рейсом в Вильнюс. Перелет занял всего час.

В республиканском военкомате поставил у дежурного штамп о прибытии. Затем в мобилизационном отделе произвел сверку и корректировку приписных карт и через десять минут уже мог выезжать обратно. У дежурного поставил штамп и печать об убытии завтрашним числом, вылететь в Ленинград мог лишь вечерним рейсом. В гостинице «Колхозная» в центре столицы Литвы снял одноместный номер. Скинул верхнюю одежду — майорскую шинель, спустился в ресторан при гостинице.

Было около шести вечера, но в зале свободных столиков не оказалось. Метрдотель-еврей лет сорока пяти, пошептавшись с двумя молодыми людьми, подсадил меня к ним. Ребята оказались литовцами по виду одного со мной возраста. Они громко и демонстративно говорили на своем языке, смеялись, что-то обсуждая. Подошла официантка, я заказал три бутылки пива и пол-литра водки, салат из свежих овощей и «мясо по-литовски». Официантка принесла пиво и водку в графине. Предложил литовцам присоединиться. Они согласились. Выпили по первой, запили пивом. Блондина, похожего на славянина, звали Данатас, шатена в очках — Бронис. Они оказались двоюродными братьями, работали на единственном заводе, наладившем производство первых видеомагнитофонов в стране. Воровали, конечно. Вывозили продукцию в Псков, Новгород Великий, Ленинград. Молодые и наглые, они и у меня выпросили разрешение привезти часть видеомагнитофонов в Кронштадт. Разрешение я им дал. Они оживленно это стали обсуждать опять на своем языке. Я был слегка нетрезв, но не настолько, чтобы не понять, что отдельные слова, произносимые ими на литовском, имели тот же смысл, что и на моем родном — осетинском языке.

Удивленный открытием, спросил их:

— Вы сейчас на литовском говорите между собой?

Получил утвердительный ответ. Очень интересно! Достал ручку и блокнот из внутреннего кармана своего синего кителя и стал записывать произносимые ими слова. Получилось типа осетинско-литовского словаря в его кратком варианте:

Русский

Литовский

Осетинский