Чужая Истина. Книга первая

Чужая Истина. Книга первая.

Глава 1

Глава 1.

Было по-настоящему холодно. Холодно и сыро. Выстуженная промозглой осенней ночью палатка полевого госпиталя вздрагивала, словно живая, ёжась под порывами ветра. Эйден же дрожал всем телом. Не изредка вздрагивал, а именно дрожал, стиснув побелевшие кулаки и невыносимо громко стуча зубами. Влажная куча изодранной, заскорузлой одежды, засаленных одеял и прочего смердящего тряпья, сваленного в углу палатки, хорошо скрывала его от чужих глаз. Где-то очень близко, меньше сотни шагов на юго-запад, слышался приглушенный хохот десятка глоток. За очередным взрывом смеха послышалась невнятная брань, прервавшаяся громким булькающим кашлем. Офицер, лежащий на одной из низких коек, шумно выдохнул. Сквозь узкую щель в сыром тряпье Эйден хорошо видел его крепкую волосатую пятерню и грязноватые пальцы, стискивающие рукоять ножа. Снаружи только-только должен был заниматься восход, а плотная ткань палатки пропускала мало света, но тусклое, слегка покачивающееся лезвие находилось буквально на расстоянии вытянутой руки от его лица.

Вытянутой руки… Разумеется, Эйден не собирался её протягивать. Он как мог зарылся в вонючие окровавленные обноски, скинутые здесь им же ещё вчера, когда привезли новую партию раненых. Сейчас в длинном, вытянутом шатре осталось только двое из них. Один — тот самый офицер, сухощавый, высокий и грубый человек. Судя по внешнему виду — настоящий рубака и головорез. С перебитым позвоночником. Другой — здоровяк с промятым черепом, всю ночь мотавший забинтованной головой из стороны в сторону, словно истерично отрицая что-то. Этот так и не пришёл в сознание за два десятка часов, проведённых здесь. И, как догадывался Эйден, уже и не придёт. Шум, доносящийся с юго-запада, теперь слышался ближе.

Кого рубили сейчас? Над кем издевались? Между весёлым гомоном беззаботных, довольных голосов иногда пробивались гортанные всхлипы и завывания. Мужской плач звучал до ужаса нелепо и пугающе. Было ясно, что несчастного не собираются добивать. По крайней мере — не сейчас. Эйден представил, как его самого гонят вперед пинками, добавляя мечами по голове. Если ударить плашмя достаточно сильно — гибкий металл работает как тяжёлый хлыст, оставляя глубокие рассечения лезвиями с обеих сторон. Это было не просто предположение или фантазия, он видел, как над пленным небесным так глумились офицеры. Доблестные рыцари ордена святого Лайонела. И абсурдная надежда на то, что гогочущие снаружи господа поведут себя иначе — таяла с каждой секундой. Эйден изо всех сил сжал челюсти, стараясь унять дробный стук зубов, и проклиная себя за то, что не решился бежать с остальными. Правда, бежать в полном смысле слова он и не смог бы, раненая нога тяжело заживала, позволяя разве что неуклюже ковылять. Но многие из тех, кто спешно покидал лагерь незадолго до рассвета, были в куда более плачевном состоянии. Что с ними теперь — было неизвестно, может, кому и удалось затеряться в лесах, забраться в чащу достаточно глубоко. В любом случае — шумная группа людей была уже всего в паре шагов от палатки. Эйден слышал не только каждое их слово, но и легкое позвякивание амуниции, и недовольное гудение пламени факела, терзаемого порывистым ветром. Теперь уже было поздно… Слишком поздно что-то решать. Он зажмурился, глубже вжимаясь в кучу тряпья.

И почувствовал поток свежего воздуха, холодящий зад под штанами, промокшими от долгого сидения на сыром земляном полу. Эйден приник лицом к щели под матерчатым пологом, боясь резко шевельнуться, вздохнуть, передумать. Призрачная надежда вынуждала действовать, чем пугала сильнее недавней безысходности. Приподняв туго натянутую ткань, он выскользнул в светлеющие сумерки. Как раз в ту самую секунду, когда прямо за спиной послышались удовлетворённые возгласы. Свидетельствующие о том, что вошедшие в палатку заметили покалеченного офицера… и нож в его руке. Эйден не оглядывался. Он ковылял как мог, судорожно сжимая кулаки и кусая губы. Швы на правом бедре разошлись, странно горячая, обжигающая струйка бежала по ноге. Теперь ему не было холодно. Лицо просто горело и оставалось удивляться, почему слёзы, то и дело скатывающиеся по грязным щекам, не испаряются от такого жара. До границы леса оставалось недалеко. Неприметная тропа, уводящая на юг, приковывала взгляд. Едва виднеющийся просвет среди тёмных деревьев и густого колючего кустарника сейчас выглядел словно распахнутые настежь крепостные врата… Или скорее как приоткрытая дверь родного дома, оставленного далеко позади. Сулящая спасение, безопасность и жизнь. Эйден торопился, отдаляясь от палаточного лагеря мелким, неровным шагом. Чавкающая под ногами мешанина из лошадиного навоза, чернозема и соломы сменилась на чуть притоптанную, всё ещё зелёную траву. Беспорядочные мысли метались в голове, создавая хаос подобный грохоту отдаленного сражения. Но этот воображаемый гул не мог заглушить тоскливого, надрывного мычания, раздающегося позади. Видимо, здоровяк с пробитой головой всё же пришёл в сознание.

Эйден не верил в богов. Пусть иногда подавал странствующим жрецам Лема или повязывал лоскутки-обереги на столетние дубы, но никогда не верил по-настоящему. По крайней мере — до того, как пошёл на службу. За последние полгода многое в нём переменилось. И сейчас хромой, истощенный, полуживой от страха юноша, беззвучно шевелящий губами, буквально вопил слова молитвы. Неизвестно, слышали ли боги этот сбивчивый хрипящий шёпот, но покачивающуюся тёмную фигуру, удаляющуюся от лагеря, каким-то чудом не заметили. Ни один из полусотни рыцарей, которые неспешно обыскивали палатки, методично дорезая раненых.

В такое раннее утро солнечные лучи падают на землю под очень острым углом и, войдя в густой лес,Эйден снова погрузился в плотный полумрак, и цветом, и сыростью напоминавший только что покинутый госпиталь. На секунду ему почудилось, что вокруг снова тяжёлые влажные тряпки, воняющие смертью ещё и потому, что не могут защитить от её приближения. Почудилось, что весь этот невероятно долгий путь в сотню шагов он проделал лишь в своем воображении, забившись в тёмный угол и боясь шевельнуться… В глазах потемнело, сердце словно споткнулось, пропуская положенный удар. К правой щеке прикоснулось нечто мягкое, влажное, будто поцелуй прохладных расслабленных губ. Когда чёрные и зелёные пятна перед глазами рассеялись, Эйден понял, что лежит на мокрой прелой листве, всего в десятке шагов от границы леса. Кое-как поднявшись, он скривился от боли в раненной ноге, затравленно оглянулся по сторонам и направился в сторону от тропы. Раз не было возможности идти достаточно быстро — стоило выбрать путь, наименее пригодный для других.

Забираясь всё глубже в бурелом, он понемногу отходил от шока последних минут, вместо полубезумной разноголосицы в голове начали всплывать вполне разумные вопросы. Первейший из них — открывшаяся кровоточащая рана, срочно требующая внимания. С трудом обходя очередное поваленное дерево, через которое не смог бы перелезть, Эйден всё же остановился. Переводя нерешительный, потерянный взгляд с окровавленной ноги на почти неприметные следы, оставленные им по пути сюда, решил передохнуть. Вероятность того, что пару неглубоких вмятин на сырой, слежавшийся листве или чуть стёртый лишайник на изогнутой ветке заметят преследователи — была невелика. А вот знакомая слабость от потери крови уже начинала проявляться. Тяжело опустившись на влажное от утренней росы бревно, он со сдавленным вздохом вытянул вперёд правую ногу. Половина штанины поблескивала влажно алым, и пошевелив пальцами в дырявом ботинке, Эйден почувствовал мерзкую, полусвернувшуюся массу. Стараясь не тревожить бедро, он аккуратно снял поношенную холщовую куртку. Прикинув, как нанести ей возможно меньше ущерба — оторвал длинную ленту шириной в ладонь. Поискал глазами вокруг себя, поднял и критически осмотрел пару палок. Вздохнув, покачал головой, откидывая их в сторону. Решил, что слишком тугая повязка помешает идти дальше. А идти было необходимо. Раз небесные дошли до лагеря, разбитого на самой границе Мидуэя — значит, основные силы Уилфолка не смогли оттеснить врага за Каменные броды. В противном случае, рыцари не решились бы заходить так глубоко в тыл противника. Или нет? Эйден плохо представлял себе, на что способны бывалые ветераны из дворян и их командиры. Однако, что они могут сотворить с беспомощным врагом — представлял невероятно ярко и отчётливо. И потому всем сердцем желал отгородиться от такой угрозы как можно большим количеством миль дикой, непролазной… особенно верхом, чащи мидуэйского леса. При этом вопрос выбора направления даже не стоял. Возвращаться назад в Уилфолк сейчас было не только опасно, но и бессмысленно. Даже если удалось бы добраться до позиций объединённых войск графства, его все равно вскоре отправили бы назад, кое-как подлатав ногу и всучив какую-нибудь потёртую пику или иззубренный меч. И все события последних месяцев повторились бы снова, только, вероятно, с худшим исходом…

Нет. Теперь Эйден был куда умнее. По крайней мере — сам так считал. Сделав вполне приличную повязку — он чуть воспрял духом. Пусть из него не получилось бравого солдата, зато вышел довольно толковый коновал. Именно так его и называли некоторые бойцы. Крякнув от натуги, Эйден поднялся с бревна, поморщился, аккуратно ощупывая рану, и уверенно захромал вперёд, отводя лезущие в лицо ветки. Нога ныла и чуть пульсировала монотонными вспышками боли, было понятно, что она доставит ещё немало хлопот. По хорошему — нужно было промыть и заново зашить открывшийся рубец, тем более кривая игла и нитки были при себе, но он решил отложить всё это хотя бы до полудня. А за это время отойти максимально далеко.

Юноша усердно хромал на юг, обходя мелкие овражки, оглядывая округу и непрестанно размышляя о своем положении. С одной стороны — его постепенно наполняло сладостное чувство освобождения. Осознание того, что постоянно гнетущее ярмо неволи, в которое он сам влез по неосторожности, больше не давит на шею. С другой — свобода и безопасность далеко не одно и то же. Пробираясь через густую лещину он набрал почти полный карман орехов. А так же чуть не поскользнулся на внушительной куче дерьма. Всмотревшись в жирный вдавленный след от своего ботинка, Эйден разглядел комки шерсти, осколки раздробленной кости и бог знает чего ещё. Помёт явно принадлежал хищнику. А судя по мягкости и отвратительно едкому запаху — был довольно свежим. Настороженно оглянувшись, сорвав еще пару орехов и сломав прочную прямую ветку, он торопливо двинулся дальше. Солнце медленно поднималось выше, свет пятнами падал на лесную подстилку, шевелящиеся на легком ветру кроны деревьев отбрасывали причудливые, будто живые тени. Ореховый посох пришелся кстати и здорово помогал идти. То, что он оставлял ещё более явный след, не слишком волновало Эйдена. Он не ждал погони, а на вероятность случайной встречи с любыми недоброжелателями крепкая палка никак не влияла. И в некоторых случаях даже могла оказаться весьма полезной. Правда, всерьез раздумывать о перспективе отражения нападения не хотелось, довольно жалкое оружие больше не внушало Эйдену ложной уверенности в своих силах. Как ни крути, а возможностей убедиться в ничтожности собственных боевых навыков у него хватало. Стараясь не нагружать больную ногу, он осторожно присел над большой лужей, скопившейся в поросшей толстым влажным мхом низине. Тёмная вода не казалась грязной. На глубине почти в две ладони были хорошо заметны маленькие, бледно-зелёные ростки травы. Даже сейчас, затопленные недавним дождем, они упорно продолжали расти, словно не обращая внимания на тихое увядание окружающего мира. Тёмная лужа походила на вытянутую осязаемую тень, отколовшийся фрагмент сумерек, отступающих перед рассветом. По холодному, упругому зеркалу воды медленно разошлись круги, Эйден отхлебнул из сложенных ладоней и зачерпнул снова. Напившись — кое-как умылся, чувствуя на губах солёный привкус пота. Судя по солнцу, он шёл не более часа, но раненый и голодный — успел здорово вымотаться. План идти хотя бы до полудня казался все менее привлекательным. Где-то неподалеку спокойно и методично застучал дятел. Этот стук не казался резким или неуместным в утренней тишине. Напротив — странным образом подчеркивал спокойствие и… безразличие мира к страхам Эйдена. В конце концов, он уже забрался в чащу леса достаточно глубоко. Хотя бы для того, чтобы позволить себе передохнуть основательнее, немного прийти в себя.

Прийти в себя… Поймав сосредоточенный взгляд собственного отражения, он невольно задумался о том, что же это значит теперь. Смотрящий на него истощённый, наголо обритый доходяга, разительно отличался от того крепкого, пышущего здоровьем парня, покинувшего родную деревню ранней весной. Его сильные руки и округлые плечи, развитые работой на мельнице, исхудали и заострились так, что застиранная казённая куртка висела словно на спинке стула. Телом он теперь походил на нескладного немощного подростка… Но лицо изменилось ещё сильнее. Обаятельные ямочки на щеках, так нравившиеся всем знакомым девушкам, превратились в жутковатые провалы на посеревшем, обветренном лице. Прежде широко открытые, весёлые карие глаза — бегали настороженно и опасливо, будто боясь останавливаться в одной точке надолго. Да, зеркальная поверхность тёмной лужи подтверждала, что таскать мешки с мукой Эйдену было куда легче, чем длинную пику. Те мешки часто вспоминались ему долгими холодными ночами в отсыревших палатках или под веткими вшивыми одеялами, когда назойливая резь в пустом животе не давала уснуть. Этой ночью он тоже не сомкнул глаз. Вести о возможном подходе неприятеля прибыли ещё вчера, вместе с колонной раненых. Скрипящие телеги везли изувеченных, обессилевших людей, гоня впереди себя густую, почти видимую волну страха. Шелест тревожного шёпота наполнил лагерь, уже на тот момент охраняемый лишь глухой бесплодной пустошью, отгораживающей его от больших дорог. Некоторые надеялись, что их всё же не найдут. Не зря же ведь свежих калек привезли именно сюда. Тем не менее — многие дезертировали ещё до рассвета. Эйден на секунду задумался, считался ли дезертиром он или его хромоногий удачливый побег можно было назвать отступлением? Кисло улыбнувшись — решил, что отступление предполагает намерение продолжать борьбу. А желание бороться пропало так давно, что он всерьёз сомневался, а было ли оно когда-то. Сейчас хотелось просто отдохнуть. Мягко опуститься на толстую подушку мха, закрыть глаза и забыться на несколько часов. Если бы не сырость и утренняя прохлада…

Осоловелый, рассеянный взгляд уставшего парня, бесцельно блуждающий по округе, вдруг зацепился за неожиданную, неуместную здесь деталь.

У самой земли, из-за ствола старого раскидистого вяза, торчал носок солдатского сапога. Эйден замер, боясь пошевелиться. С расстояния в десяток шагов было отчётливо видно, что это вовсе не древесный гриб странной формы, а именно грязная, чуть стёртая свиная кожа казённой обуви. Носок сапога смотрел вверх и в сторону, позволяя предположить, что его обладатель сидел с противоположной стороны, облокотившись спиной о дерево. В голове юноши промелькнула робкая мысль, что может, там и вовсе никого нет, ведь за те пару минут, что он сидит здесь — со стороны вяза не донеслось ни шороха. Однако, бесхозных одиноких сапог Эйдену встречать пока не доводилось. В любом случае — за деревом не было движения и необходимость что-то решать вновь пугала ещё сильнее. Медленно протянув чуть трясущуюся руку в сторону, он нашарил свой ореховый посох. Поднялся, из-за внутреннего напряжения практически не почувствовав боли. Стараясь ступать как можно мягче, что было не сложно, ведь толстая подушка сырого мха хорошо заглушала даже неровный прихрамывающий шаг, направился по широкой дуге в обход старого вяза. Эйден хорошо понимал, что куда разумнее было бы подкрасться к возможному противнику со спины, а там, при необходимости, воспользоваться крепкой палкой, но страх заставлял его забирать левее. Так и не приблизившись к дереву, обходя со стороны и опасливо вытягивая тощую шею, он, затаив дыхание, заглянул за ствол. На короткое мгновение его замёрзшие руки сильнее стиснули не слишком грозное оружие.

Но остекленевшие, пустые глаза рослого ополченца, сидящего на земле неестественно широко раскинув ноги, теперь не могли испугать Эйдена надолго. Мёртвых он давно не боялся, успел навидаться всякого. А вот живых опасался как никогда, собственно, тоже потому, что успел навидаться. Подойдя ближе, он бесцеремонно ткнул палкой в щеку небритому бугаю. Проверять жив ли солдат нужды не было, синюшная кожа и немигающий взгляд водянистых глаз говорили сами за себя. Просто Эйден узнал это грубое, глуповатое лицо. Как и длинную резаную рану, на обнажившемся волосатом животе. Аккуратные ровные стежки, наложенные им несколько дней назад, разошлись, обнажив ровный срез и бело-желтый слой жира, испачканный тёмной, сворачивающейся кровью. Рубаха и штаны бедняги также влажными бурыми складками. Было видно, что он пытался зажать открывшийся порез рукой, теперь сползшей на пах, будто вши продолжали донимать его и после смерти.

— Говорил же, сиди спокойно… А ты по лесам бегать, — в охрипшем голосе Эйдена слышались неприязнь и досада. Но не злорадство.

Он не был рад, что ополченец, покрывавший его отборнейшей бранью и даже отвесивший тумака во время болезненной очистки раны, умер вот так. Но встретить его живым Эйден тоже не хотел бы. Как и многих бывших сослуживцев, ведь сейчас это могло быть действительно опасно. Снять со здоровяка хорошие, крепкие сапоги не составило труда, а вот стащить плотный шерстяной жилет оказалось куда сложнее. Тяжёлое, остывшее тело словно сопротивлялось, не желая делиться одеждой с тем, кому она ещё могла пригодиться. Удовлетворенно потопав ногой в новой обувке и одёрнув пропахший чужим потом жилет — Эйден на секунду задумался, глядя на неуклюже распростёртого человека, ещё недавно выглядевшего грозным и сильным.

Крикливый бугай, вероятно, просто истёк кровью, а мне это не грозит… Пока. Но сам факт того, что я его встретил… хм… нашёл — напоминает о возможности менее удачных встреч. Надо бы торопиться, но всё же не так, как этот, а то мало ли. Жаль, что по дороге он потерял оружие, ведь наверняка уходил не с пустыми руками. Ну да ладно, зато нести меньше.

Промелькнувшая было мысль о возможном захоронении тела — вызвала горькую усмешку. Тем не менее, молодой парень всё же чувствовал себя не в своей тарелке, оставляя соратника на съедение падальщикам. Конечно, рыть сейчас могилу, пусть даже неглубокую, не было ни времени, ни сил, но холоднокровное, практичное восприятие было ему совершенно не свойственно. Отодвинув ногой слой прелых листьев он нагнулся к расчищенному чернозёму. Одним движением сгрёб горсть чёрной, жирной земли, забивающейся под обгрызенные ногти. Эйден видел уже очень много, слишком много покойников. И мельком, на бегу, во время сражений и стычек. И близко, в мельчайших подробностях, когда измученные лихорадкой бойцы, конечности которых он помогал ампутировать, умирали в страшной горячке. Он напомнил себе об этом, стараясь не утратить шаткого душевного равновесия, обретённого с таким трудом после побега. Взглянув на солнце, он повернулся спиной к старому вязу и зашагал прочь, медленно разминая в руках прохладную, пластичную грязь. Бросить горсть земли на тело покойного — означало помочь тому вернуться в объятия великого Лема… А Эйден больше не хотел никому помогать. После всего того, что ему довелось увидеть и пережить.

Теперь было заметно теплее. Легкий, но свежий и неутомимый ветерок гнал на юг тяжёлые испарения, напитанные сладким духом прелой листвы. Чем выше поднималось солнце, тем быстрее просыхал лес. В просторном рыжеющем осиннике это было особенно заметно. Стройные стволы, тускло-серые и невзрачные с одной стороны, с другой уже отливали мягким серебром, постепенно избавляясь от ночной сырости. Эйден прислонился плечом к прохладному дереву, чтобы снять нагрузку с больной ноги и немного отдышаться. Он изо всех сил боролся с желанием опуститься здесь же, присесть… а то и прилечь среди кочек, густо поросших травой. Больше трёх часов торопливой, насколько позволяла открывшаяся рана, ходьбы — измотали бы и более выносливого человека. Оглядевшись, юноша кивнул сам себе, с максимально серьёзной миной. Раздумывая о том, что редкие осины и негустой подлесок позволят издалека заметить возможную опасность. Что же именно, в нынешнем плачевном состоянии, он станет делать даже заметив что-то — думать не хотелось. Пристроив ореховую палку на колени, он уселся между кочек, образующих очень удобную ложбинку на пологом склоне неглубоко оврага. Расположившись с комфортом, точно в широком мягком седле, Эйден осторожно ощупал перевязанное бедро. Вспоминая сумбурную, неожиданную стычку на Разбитом тракте близ Мирта.

Тогда он, в составе сильного отряда легкой пехоты, сопровождал колонну обозов с провиантом, идущую к позициям лайонелитов под Кумруном. Обычно снабженцев так не охраняли. Почти три сотни, три полные роты, сформировали из остатков потрепанных подразделений, обескровленных в боях за Колючие холмы. Это был один из отрядов, направленных в помощь рыцарям ордена святого Лайонела, туда же, куда шли обозы. То дерзкое, отчаянное нападение можно было считать неудачным для всех. Конники Нима налетели с двух сторон, устроив ловушку на неудобном, тесном участке дороги. И если бы по чистой случайности продовольственную колонну не сопровождали солдаты — подлая атака удалась бы как нельзя лучше. Но они сопровождали. Почти три сотни битых ветеранов, пусть кое-как экипированных и порядком измотанных, но всё же… После первых мгновений хаоса внезапного нападения пехотинцы опомнились, всадникам дали серьёзный отпор, оттеснили к глубокому оврагу, протянувшемуся чуть не на пол мили вдоль тракта. Лишив свободы манёвра, отрезав пути к отступлению, их стаскивали с лошадей, кололи, рубили, топтали… Загнанные в угол воины Хертсема дрались отчаянно и яростно, некоторым даже удалось пробиться к чистой дороге или сбежать в лес через овраг, бросив лошадей и товарищей. Но большинство, около сотни, остались лежать в глубоких колеях Разбитого тракта. Грязно-серые, потрепанные, измочаленные тела, наваленные кучами вдоль дороги. Эйден уже помогал собирать трупы, когда молчаливый десятник, явление столь же удивительное, сколь и редкое, легким подзатыльником загнал его на одну из телег, теперь приспособленную для раненых. Только тогда быстро слабеющий юноша обратил внимание на рассечённую ногу и ярко-алую кровь, пропитавшую штанину вместе с дырявым ботинком. Перед тем, как отключиться, он успел перевязать рану. Разумеется, это бы сделали и другие, но Эйден хорошо знал, что даже такое, на первый взгляд — нехитрое дело, по плечу далеко не каждому. И до перевалочного лагеря, где было решено оставить раненых, двое из его телеги доехали уже остыв.

Семью днями ранее.

Короткий визг распарываемой ткани вызвал в помутнённом сознании образ огромного, недовольного комара. Эйден чуть приоткрыл один глаз, надеясь, что гигантское насекомое не будет сильно ругаться.

— О… Очнулся? — угрюмый мужчина, с плохими зубами иблестящей красноватой лысиной на макушке, отложил в сторону нож, которым только что срезал повязку и распорол штанину. — Говорить можешь?

Эйден неуверенно помотал головой. Только начиная осознавать, что происходит вокруг и где он находится. В памяти проскакивали неясные, словно чёрно-белые, воспоминания о дороге. Трясущейся по ухабам телеге, стонах раненых и ругани офицеров.

— Нет? Ну, может оно и к лучшему, — безразлично пожал плечами угрюмый, принимая из чьих-то рук закопчённый котелок, над которым поднимался белёсый пар. — Но всё равно на, закуси.

Эйдену сунули в зубы солоноватый на вкус кожаный ремешок. Крепкие руки придержали за плечи, ногу обожгло будто огнём, в нос ударил кислый запах крепкого вина.

— Хм… Молодцом, крепче, чем кажешься, — прокомментировал реакцию юноши полевой хирург, близоруко щурясь, продевая нитку в изогнутую иглу. — Или может опять спать собрался? Нет? Эт хорошо. Не люблю зря стараться. А то ведь, как бывает — сшиваешь их по кусочкам, латаешь, а лентяй возьми и сдохни. Просто так, без причины, как только кончаешь. И ведь ладно бы сразу помер, так нет же. Всё норовят работу похерить.

Придя в себя достаточно, чтобы оценить эту самую работу — Эйден привстал на локтях и вежливым, но уверенным жестом отстранил краснощекого, накладывающего очередной шов. Тот вопросительно хмыкнул, с подозрением глядя на бледного юношу. Судя по взгляду — всерьёз сомневался в дееспособности раненого и подумывал, стоит ли того придержать или плюнуть и заняться другими.

— Спасибо, дальше я сам. Я умею, — слабым, чуть охрипшим голосом выдавил Эйден, кивнув при этом на левое предплечье. Рукав он оторвал еще когда перевязывал себе ногу и теперь кривой, раздвоенный шрам розоватой змейкой выделялся на тощей безволосой руке.

Угрюмый хирург вручил Эйдену иглу и нить, не переставая бурчать что-то неодобрительное, и продолжил заниматься другими. Работы было более чем достаточно, но юноша периодически ловил на себе его заинтересованный взгляд. Что было неудивительно, ведь самостоятельно зашивать собственные раны могли не многие, а уж отощавший большеглазый юнец и вовсе не походил на достаточно выносливого и сноровистого человека. Тем не менее, у Эйдена была одна особенность. Хотя, скорее даже две. Во-первых — он неплохо переносил боль. По крайней мере — лучше большинства, что не было его заслугой, просто врождённое качество, оказавшееся весьма полезным. Во-вторых — он искренне и твёрдо верил в справедливость одной общеизвестной формулы… Если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо — сделай это сам.

Спустя несколько часов, Эйден сидел в палатке лысеющего хирурга, вытянув перевязанную ногу на его койку и пил его самогон. Угрюмый медик преобразился в радушного хозяина после того, как раненый юноша помог ампутировать бедолаге десятнику почерневшую кисть, раздробленную ударом копыта… Потом был ещё боец с болтом в боку. Здоровый мужик вырывался и плакал, как ребенок, когда ему прижигали рану. Его пришлось крепко держать. А вот лейтенант, с рассечённым позвоночником, молчал, когда хирург приподнимал и переворачивал его на койке. Эйден и тогда пригодился, здорово облегчив работу медика, ловко извлекая еле заметные лоскутки одежды из глубокого пореза на пояснице. Так что после непростого, во всех смыслах, дня, в тесной палатке сидели не просто отощавший, покалеченный юнец и хмурый ворчащий хирург, а Эйден и Лоран. Не друзья, но почти приятели.

— Как нога-то? Не ноет? Не пульсирует?

— Конечно, ноет, — чуть хмыкнув, кивнул Эйден, медленно водя рукой над масляным фонарем. — Но я ныть не буду, — добавил он легко улыбнувшись, чтобы не показаться грубым.

— Пытаешься острить — значит всё в порядке.

Лоран отставил маленький раскладной табурет и удобнее устроился на холщовых мешках. Судя по тому, как они промялись под весом мужчины — там были какие-то тряпки.

— Здорово помог сегодня, благодарствую. Поработали будь здоров, а ведь я надеялся малость передохнуть перед отправкой к Кумруну, — он чуть привстал на своем лежбище опираясь на локоть, громко хлюпая, глотнул из деревянной полукруглой чаши и продолжил. — Эко вас посекли. Тебе-то ещё, можно сказать, свезло.

— И не говори, — продолжая греть руку над фонарем, Эйден так наклонил предплечье, что кривой рубец, перехваченный бледными следами стежков, отбрасывал причудливые тени на пологе палатки. — Я вообще везучий. За последние полгода уж в третий раз счастья привалило. А про «посекли»… — он на секунду задумался. Тень, медленно изменяющая очертания с наклоном руки, напоминала то далекие горы, то беспорядочные волны. — Так нимийцев, наверняка, ещё больше полегло.

— Да, я слышал. Что-то около двух сотен.

Они коротко переглянулись. То, что ни один не верил в гуляющую по лагерю байку — не имело абсолютно никакого значения.

— А что там, — Лоран чашей указал на извилистый шрам на руке юноши, — в предыдущие два раза-то?

— Это пикой, когда нас из-под Элрина теснили, — розоватый, рваный след, протянувшийся наискось через предплечье почти на десять дюймов, напомнил как узкий хищный наконечник вспорол кожу и мясо, змеей скользнув вдоль древка его собственного копья. — Есть ещё рёбра… Срослись чуть коряво. Это я под копыта угодил. Коновал наш, лагерный, тогда тоже говорил, что я везучий.

— Хм… Чего ещё тот коновал наговорил?

— Ну, показывал там, по мелочи. Как что перевязывать, сшить или очистить, если ты об этом.

— Об этом, — уверенно кивнул Лоран. — Не знаю, с чего умного человека коновалом кличешь, но кто ж вас разберёт, деревенских. А ты ведь даже не уразумел поди — какую услугу тебе тот мужик оказал, часть опыта своего в твою башку лысую вбив.

Лысеющий медик самодовольно ухмыльнулся, громко прихлебывая самогон, будто боясь обжечься. В его снисходительном, чуть насмешливом взгляде можно было заметить невысказанный вопрос. Эйден же выглядел немного смущённым и явно заинтересованным. То есть именно так, как нужно.

— Вишь, в чём дело-то, — начал Лоран доверительным тоном, — мы ведь с тобой похожи. И не только лысыми макушками. Я ведь не так давно тоже в строю шагал да-а-а… И в некотором роде — тоже везучий, — он картинным жестом задрал серую рубаху демонстрируя след давнего колотого ранения на дряблом животе. Эйден, как положено, понимающе закивал. — Кой-как, своим умом и не без помощи хороших людей, выучился медицине. Хотя раньше-то, как и ты небось — слова такого не знал. И не просто так выучился, да-а-а… Пока своя шкура зарастала, всякого успел навидаться. Оно ведь как, на поле боя-то, только начало видишь, только как рубануть, ткнуть и вспороть прикидываешь. А тут, не в смысле прям здесь, а вообще — в неглубоком тылу-то, есть время всё под другим углом рассмотреть. Прочувствовать боль чужую, надышаться настоящей смертью, той, что в грязной ране до поры растёт…

Хирург некоторое время молчал. Потом кинул на юношу внимательный, оценивающий взгляд и плеснул ещё самогона в объёмные чаши.

— А я ведь тот ещё рубака, — продолжал он чуть изменившимся голосом. — Гонял врага по всему Хертсему, чуть не до Фор-дрима, ещё когда ты… Не, ну уже народиться-то успел, но ещё под себя не со страху, а по незнанию ходил. Ах-хха…- смех Лорана напоминал кашель больной собаки. — Помню, как- то раз, ближе к гномьей границе…

Следующие две чаши медик, а как оказалось — ещё и один из прославленных ветеранов Уилфолка, в типично охотничьей манере вспоминал о своих славных подвигах. Ещё по весне Эйден слушал таких вояк, забредающих в харчевню неподалеку от его мельницы, с неподдельным живым интересом. Месяца четыре назад — с нескрываемым презрением. Теперь же он снова поддакивал, заинтересованно уточнял и уважительно кивал головой. Хорошо зная, к чему ведёт Лоран.

— Так вот, к чему я всё это веду, — поднятый вверх указательный палец должен был подчеркнуть значимость момента, — мне думается, что ты тоже не так прост, как большинство из этих деревенщин, — хирург сделал неопределённый жест рукой. — Они трусливы, глупы и ленивы, но всё же жадность пересиливает остальные пороки. Именно поэтому ведутся войны, именно поэтому — есть, кому воевать. Пусть тебя, как и меня в своё время, толкнула в это болото та же корысть, но ведь посмотрев поближе, некоторые могут, наконец, осознать… Верно?

Эйдену было глубоко безразлично, какие достоинства или пороки привели Лорана туда, где он был сейчас. Юноша не собирался гадать о том, действительно ли между ними так много общего. В конце концов — совершенно не важно, прятал ли медик свой страх смерти, боли и бог знает чего ещё за показной, вычурной мудростью или он действительно покалечил достаточно тел для того, чтобы это искренне опротивело…

— Верно.

— Вот, — Лоран уверенно наполнил ещё по чаше для себя и Эйдена. — Пей и слушай. Завтра договорюсь с твоими командирами. Кто там у тебя? А-а не важно. Всё одно к чему ты им с располосованной ляхой. Так что останешься здесь, помогать нам будешь. И после того, как подзаживёшь — тоже.

Эйден задумчиво кивнул и почти погрузил нос в самогон. Нужно было скрыть улыбку, расплывающуюся по худому сероватому лицу. Он не горел желанием зашивать чужие раны, вправлять кости и отрезать загнившие конечности. Но продолжать рисковать собственной шкурой хотел ещё меньше. Следующие пять дней он как мог помогал Лорану в работе. А потом привезли новую партию раненых… И известия о возможном приближении небесных.

Маленькая шустрая сойка встревожено замерла, повернув аккуратную головку боком к возможному источнику опасности. В черной бусинке глаза можно было заметить отражение человека, сидящего меж поросших травой кочек.

Эйден удивился, что так чётко видит себя в крошечном глазу птицы. Такое обостренное восприятие и странный ход мыслей могли означать сильный жар, следствие заражения крови и предвестник начала лихорадки. Он медленно покачал головой, как бы убеждая сойку в отсутствии недобрых намерений. То, что пташка подмигнула ему — тоже не было хорошим знаком.

— Что за чушь? — полушёпотом протянул он. — Рана открылась только с утра, зараза не могла так быстро… Гхм-гх

Услышав сдавленный кашель, сойка несколько раз ударила крыльями, отскакивая на пару шагов в сторону. Небольшие бирюзовые мазки на её серо-коричневых крыльях на мгновение ярко вспыхнули и снова погасли. Птица держала в клюве крупный желудь и явно переживала за него.

— Да не волнуйся, не отберу. Я ведь…

Эйден не договорил. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу, вспоминая, как сильно промёрз этой ночью и размышляя — могло ли это стать причиной болезни. Сойка же, явно приняв этот жест за проявление враждебности, торопливо вспорхнула в воздух и скрылась в кронах деревьев. Через секунду со дна неглубокого оврага раздался лёгкий, но хорошо различимый звон. Юноша осторожно потряс головой, устало потёр глаза. В ушах действительно ощущалось некоторое давление, но верить, что металлический звон просто померещился — не хотелось. Он кое-как поднялся, тяжело опираясь на свой ореховый посох, и стал осторожно спускаться по пологому склону, опасаясь поскользнуться на толстом слое опавших листьев, годами скапливающихся в низине. Крепкие, добротные сапоги, недавняя обновка, погрузились на несколько дюймов в воду. Оказывается, здесь бежал почти незаметный, присыпанный полуистлевшим мусором ручеёк, шириной меньше ладони. Эйден спешно, по старой привычке, отступил назад. Потом, вспомнив, что его дырявые ботинки остались у старого вяза — с особым удовлетворением зашел в узкое русло обеими ногами. Откуда-то сверху, с высоких, всё ещё густых крон рыжеющих осин, раздался тоскливо-тонкий крик сойки. Будто напоминая юноше, зачем он здесь. Окинув беглым взглядом овраг, он не заметил ничего интересного. Ещё раз посмотрев вверх, точно ожидая подсказки, Эйден принялся ворошить многолетние наносы сырой лесной подстилки, орудую палкой и осторожно загребая раненой ногой.

Почерневший шлем с широкими полями глухо звякнул, сдвинувшись с места, открывая часть тёмно-серого черепа с редкими прядями мокрых волос. Достаточно было увидеть его, чтобы ближайшая кочка тут же приняла очертания проломленной грудной клетки, наполовину вросшей в землю. Рядом проявились, словно перестав притворяться камнями, изъеденные ржавчиной наплечники, а гнилое полено вдруг оказалось наручами, скрывающими несколько светлеющих костяшек пальцев. Эйден снова посмотрел вверх, гадая — была ли сойка подарком, предостережением или галлюцинацией.

Мутноватая вода медленно закипала в почерневшей чаше шлема. Широкие поля надежно опирались на три крупных, с два кулака, камня, разложенных по бокам. Развести огонь оказалось очень непросто. Стальной фрагмент старой латной перчатки был мягковат и плохо выбивал искру из сколотого кремня. Найти сам кремень тоже получилось не сразу, пришлось чуть не час идти вдоль русла ручья, благо он всё равно уводил в нужную сторону. Эйден сидел, заворожено глядя, как маленькие проворные языки пламени лижут кованый металл, дивясь тому, сколько сил и удачи потребовало создание простого костерка. Кое-как вымытые руки медленными, механическими движениями измельчали пучок листьев крапивы. Чуть заметное жжение и покалывание не мешало, не отвлекало от старательного подсчёта.

— Сто пятьдесят три… сто пятьдесят четыре… сто пятьдесят пять…

Он всегда неплохо считал. Перетаскиваемые мешки на мельнице, обороты большого жернова, количество стоптанных ступеней высокого крыльца… Выждав точное время, Эйден добавил в свой особый котёл измочаленные ростки скумпии и очищенный от грязи корень змеевика. Теперь оставалось кипятить смесь триста три счёта, потом снять с огня и остудить отвар. После — принимать горький, вяжущий напиток раз в час, до того, как болезнь отступит. Хорошо чистит кровь, кишки и голову — так говорил об этом средстве тот самый Коновал, что лечил его перебитые ребра. Эйден усмехнулся. Сейчас ему многое казалось забавным. И то, как ополченцы вроде него, вчерашние крестьяне, коверкали имя смуглого лекаря из Дахаба. Маленького улыбчивого человека звали Оннавал, самое обычное имя в его краях. Смешным выглядело и то, что также пренебрежительно именовали собрата по ремеслу и местные, бирнийские медики. А когда полуживого юношу, растоптанного лошадьми, нашли среди павших после погрома под Элрином — именно этот Коновал сумел извлечь обломки рёбер из пробитых внутренностей. Эйден смотрел в огонь и думал. Он давно не хотел верить в какие бы то ни было высшие силы, и тем не менее собирал, смешивал и отсчитывал всё именно так, как учил глубоко верующий лекарь из Дахаба. Мысль о том, что само зелье и ритуал, связанный с его приготовлением, вполне практичны и не имеют никакого отношения к вере или магии — только зарождалась в его голове.

Солнце постепенно розовело и склонялось всё ниже. Яркие осенние цвета смешанного леса немного поблекли, в то же время, подсвеченные с запада, стали казаться ещё глубже и многообразнее. Тёмные пятна елей, встречающихся там и тут, напоминали затенённые провалы в пёстрой стене лиственных деревьев. Эйден пару мгновений поводил пальцем над горсткой наколотых орехов, собранных ещё по утру, отправил в рот самый маленький из оставшихся, хотя отличить один от другого было практически невозможно. Хотелось ещё немного потянуть время, но делать этого было нельзя. С каждой минутой света становилось всё меньше, а сидя на толстом бревне без штанов он чувствовал себя особенно беззащитным и неуклюжим. Окровавленная повязка, пропитанная тем же отваром, что он принимал внутрь, легко отстала от раны. Образовавшаяся корочка могла бы радовать, если бы не красноватый отёк. Эйден прислонился вплотную, рассматривая рваные края раны и предвкушая неприятную процедуру. Для начала — надо было удалить старые швы, кое-где разорвавшие кожу, когда он бежал из лагеря. Прокалённая изогнутая игла подцепила первую нить, вытягивая ее из буро-коричневой массы, размягченной теплым отваром. Не хватало ножниц или ножа, не хватало чистой воды, не хватало перевязочного материала. Но четкое понимание важности момента было на месте. Эйден закончил промывать рану и принялся накладывать швы. Со стороны он выглядел спокойным, собранным, сосредоточенным. И не только выглядел. Размеренные точные движения успокаивали. Вспышки боли, словно позвякивания туго натянутой короткой струны, вспыхивали и затихали где-то на периферии сознания, оставляя после себя неприятное, но не способное помешать работе эхо. Прямая, рубленая рана теперь разрослась разветвленной сетью мелких разрывов, плотно перехваченных аккуратными стежками. Вид худого бледного бедра, перепачканного засыхающими потеками размазанной крови, со свежим шрамом длиной в полторы ладони, мог вызвать приступ тошноты у неподготовленного человека. Но Эйден смотрел на результат своих трудов с нескрываемой гордостью. За последние дни он неплохо набил руку на сослуживцах и хорошо понимал, что справился не хуже настоящего медика. Вздохнув, он укоротил свою куртку еще на пару дюймов, оторвав снизу длинную полосу ткани. Перевязывая ногу, невольно сравнил шрамы на бедре и левом предплечье. Удовлетворенно хмыкнул, уверенный, что теперь-то не пропадёт, и смахнул упавшую на лоб прохладную каплю.

Тёмный, враждебный лес шумел как морские волны, разбивающиеся о прибрежные скалы. Постоянный шелестящий гул бесконечного множества тяжёлых капель оглушал, дезориентируя и вводя в некое подобие транса. Узкая тропа, протянувшаяся на две дюжины шагов от небольшой ели до корявого, толстого пня, темнела на фоне серебристо-стальных отблесков промокшей насквозь ночи. Эйден дошел до конца короткой тропки, развернулся и похромал обратно. В который раз. Его зубы отбивали звонкую неровную дробь, а рука с посохом сильно дрожала. Костерок потух так давно, что воспоминания о его уютном тепле казались плодом воображения. Проходя мимо, юноша кинул на горстку углей тоскливый взгляд, словно видел остывший трупик маленького, дружелюбного существа. Шлем с остатками целебного отвара он попытался спрятать под широкими лапами ели, но ливень был такой, что кроме дождевой воды там уже ничего не осталось. Эйден дошёл до пня и развернулся. Двадцать три шага в одну сторону… Двадцать три в другую. Окоченевшая рука крепче сжала ореховую палку, по телу снова пробежала волна дрожи. Хотелось идти ещё быстрее, чтобы хоть немного согреться, но нельзя было тревожить и без того беспокоящую рану.

Серый встал на задние лапы, чуть вытянул шею, задумчиво нюхая воздух. Странное существо не сходило с узкой тропки, продолжая двигаться то в одну, то в другую сторону. Такое поведение было непонятно Серому. Неровная, напряженная походка могла означать, что существо больно, но чуткий влажный нос не улавливал искомого запаха. Передние лапы шевелились сами собой, нетерпеливо взъерошивая промокший мех на костистых предплечьях. Узкие, тёмные ладони были горячими, как всегда перед атакой. Лишённая шерсти вытянутая морда — выражала беспокойство. Инстинкт призывал тут же, не раздумывая, броситься на жертву, нагнать в два прыжка, подмять под себя, перегрызая хрупкие позвонки у основания черепа. Но опыт нашёптывал — тут что-то нечисто… Странное существо снова дошло до дерева, остановилось, вглядываясь под ноги, резко дёрнулось. Громко звякнул металл. Серый припал к земле скалясь, готовый нападать или отступать, чувствуя, как дыбится холка. В его сознании металл чётко ассоциировался с опасностью, с угрозой. Зачем существо прячет угрозу? Готовит засаду? Западню? Острое ухо дрогнуло, ловя звуки далёких шагов. Повернув безволосую морду в сторону источника звуков, Серый раздраженно запустил когти в мягкую почву, пропуская жирную грязь между сильными пальцами. Прислушавшись — различил шесть пар волчьих лап, рыщущих неподалеку голодным челноком. Взглянув в последний раз на странное существо, он кинулся в ночь широкими, мягкими скачками. Нагнать волков не составляло труда, порвать одного-двух — тоже. Нужно было напомнить стае — чья это территория. Прожорливых тварей становилось всё больше и ели они слишком часто.

Где-то высоко на дереве зачирикала первая утренняя пташка. Эйден улыбнулся. Улыбкой изможденной и неровной, но действительно искренней. Он хорошо понимал проснувшуюся птицу и радовался розоватым отблескам рассвета, пожалуй, даже больше неё. Сизая тьма уходящей ночи ещё держалась за длинные тени, но всё же неизбежно таяла под натиском нового дня. Оставалось еще немало времени до того, как солнце начнет по-настоящему согревать, но истинныйхолод уже отступал. Будто затихающая зубная боль, оставляя после себя долгожданное чувство облегчения. Отыскав измазанный грязью остроконечный шлем, который сам же пнул в кусты несколько часов назад, Эйден на мгновение замер. Вспомнив о его предыдущем хозяине, о черепе, с редкими прядями налипших волос, он устыдился своих ночных мыслей. Ведь после всех сделанных им ошибок — сегодняшнее положение можно было считать настоящей удачей.

— Собственно… что угодно можно считать удачей. Всё зависит от точки зрения.

Заговорил вслух Эйден исключительно для того, чтобы услышать собственный голос. А услышав — ещё немного приободрился. Пора было двигаться дальше. Русло ручья, набравшего силу после ночного ливня, уводило на запад, в сторону Уилфолка. Его путь лежал на юг, а значит — стоило запастись водой.

Со стороны он выглядел более чем странно. Выжав насколько возможно одежду, что, разумеется, не делало её сухой — обвязал толстый жилет из грубой шерсти вокруг посоха, а потасканную холщовую куртку закрепил ниже, связав узлом рукава. Шлем, наполненный водой, нести было очень неудобно и, промучившись с полчаса, Эйден просто выпил сколько смог, а свою драгоценную посуду напялил на импровизированное шерстяное оголовье посоха. Получившееся пугало взяло на себя большую часть промокших вещей и сам он, оставшись в льняной рубахе с закатанными рукавами, наконец перестал подрагивать. Энергичная, хоть и не слишком быстрая, ходьба здорово согревала. Пар светлыми завитками поднимался от горячего тела, забирая последнюю влагу тяжёлой ночи.

Ещё недавно, буквально только что, хотелось просто согреться. Избавиться от опостылевшей дрожи и клацанья зубов. А теперь, какая неожиданность, всплывает куча новых желаний. Хотя, конечно, ничего необычного в том нет. Я не ел уже часов сорок, а не спал и того больше. Горстка мелких орехов и двухминутная дрёма не в счёт. У-ух… как гудят ноги. Чем теплее становится — тем больше чувствую, насколько измотан. Выходит, холод по-своему помогает, гонит вперед, не давая остановиться. Но надолго ли меня хватит, если не найду чего-нибудь съестного? Того и гляди рухну, похрапывая и тараща грустные глазища, как околевшая кобыла.

Эйден специально нагнетал, жалуясь на жизнь самому себе. Знал, что если постараться достаточно — станет просто смешно от несоразмерного обстоятельствам нытья. Вот только сравнив себя с умирающей клячей — невольно вспомнил о отвратительно-сладкой конине, что приходилось есть, удерживая валы на Колючих холмах. То были даже не их кони. Элитные боевые жеребцы небесных, застрявшие в частоколе или переломавшие ноги в сухих рвах. Спешенных рыцарей резали, как и раненых животных. Первых после обирали, раздевая до исподнего, вторых — рубили на мясо, ночами выбираясь за линию укреплений.Кто-то сказал тогда, что хоть враг и отрезал их от Данаса — помереть с голоду всё одно не даст. И верно… С каждой яростной атакой запасы конины росли, а количество голодных ртов уменьшалось. Эйден хмурился, вспоминая раскалённый августовский зной, наполненный вездесущей вонью разложения. Раздувшиеся тела людей и коней, беспорядочными кучами разбросанные по холмам. Гудение жирных мух. Огромные стаи крикливых ворон, объевшихся так, что передвигались короткими прыжками, не имея возможности взлететь.

Где-то в стороне раздалось сердитое карканье. Эйден вздрогнул, будто снова увидев жадных птиц, дерущихся за мягкую падаль. Потом сплюнул, криво ухмыльнулся, бросив странный взгляд в сторону беспокойной птицы, и бодрее зашагал дальше. Всё складывалось не так уж плохо.

Пышный куст калины, словно живой, шевелился и вздрагивал. Компания шустрых воробьёв, оккупировавших её ветки, тяжёлые от ярко красных ягод, находилась в постоянном движении. Маленькие наглые крикуны практически не обращали внимания на Эйдена, объедающего куст с другой стороны. Отправляя в рот очередную горсть горьковатых ягод, он вспомнил, что где-то слышал о пользе калиновых косточек для пищеварения.

— Ну, уж в моем случае это наверняка полезно. Не будь ягод — не было бы и пищеварения… — довольно протянул он с набитым ртом.

Наевшись вдоволь, Эйден устроился между обгоревших корней старого дуба. Следы давнего низового пожара виднелись почти на всех ближайших деревьях. Лениво закидывая в рот по одной ягодке из наполненного калиной шлема, он размышлял о прошлом. Чтобы не портить пресловутого пищеварения лишними нервами — не о своём. Когда и как начался тот пожар? Была ли тому причиной сухая гроза? Кто и почему ту грозу послал? Хорошенько набив живот — парень случайно позабыл, что давно не верит в богов. Не успев подумать, что обычно такое забывается только в беде — провалился в глубокий, крепкий сон по-настоящему уставшего человека.

Мелкие, до боли знакомые детали внутренней обстановки трактира будто чуть подсвечивались в уютном полумраке. Затёртые деревянные столы, массивные скамьи из толстых досок, отполированные за годы использования. Потрескивающий очаг в северной стене, сложенный из грубого нетёсаного камня. И огромная лосиная голова прямо над ним, упирающаяся ветвистыми рогами в низкий, прокопченный потолок. Перед ним на стол ставят тяжёлую глиняную кружку и миску печеной репы. Между жёлтыми, румяными ломтями виднеются хорошие куски жирного мяса, хотя его Эйден не заказывал. Высокая женщина кивает и улыбается, поглаживая расплетающуюся чёрную косу. Уже пожелтевший, едва заметный синяк на её лице невольно притягивает взгляд. Такая глубокая, сильная красота… Влекущее, непристойное очарование полураспущенных волос… И мерзкий, противный его натуре след недавнего святотатства. Смотреть не хочется, но всё окружающее вдруг расплывается, оставляя узкое пятно чёткого видения. Эйден смотрит, будто из глубокого капюшона, старательно напоминая себе, что одно — лишь предсказуемое следствие другого. С непокрытой головой ходят только шлюхи, продажные девки, заслуживающие презрения или грубого отношения. Он убеждает себя чужими, неуклюжими словами. Снова и снова пытается распробовать ту веру в незыблемую, бескомпромиссную простоту, что царит в его родных краях. Тем временем, женщину подзывают к другому столу. Двое доходяг уже изрядно пьяны. Громко ругаются, хохочут и гремят посудой.

Скрипучие половицы рассказывают о происходящем наверху ярче, чем Эйден может вынести. Словно низкий потолок вдруг стал прозрачным. Она уже там. С ними. Остается только дождаться шума, громкой возни или звука удара. Ждать плохого — плохо. Грешно надеяться на подобное. Но он продолжает ловить неясные шорохи, брезгливо уставившись на остывшее мясо. Треск в камине бьёт по ушам сухим хрустом голодного пламени. Огонь перемолет всё, до чего сможет дотянуться. Его жар перестаёт уютно согревать, украдкой охватывая со всех сторон, медленно окружая. Мысль о том, что этот страх не отсюда, что для него ещё не время — вытесняет новое видение.

Деревянные ступени медленно ползут назад. Старые ботинки знают истертую лестницу, помнят куда ступить. Мягко, бесшумно, невыносимо медленно несут туда, куда стоит торопиться. А может не стоит соваться вовсе. Дверь распахивается сильным пинком. Протяжный крик, как сигнал к атаке. Многоголосый трубный рёв. Ещё один страх из будущего… Время бешеным псом срывается с цепи, сжимая три жизни в одно мгновение.

Закатившийся, чуть приоткрытый глаз перестал подергиваться, сфокусировался на увиденном. Черный зрачок плавно расширился, занимая большую часть тёмно-коричневой радужки. Правая рука метнулась вперёд. Белка, сидевшая в наполненном ягодами шлеме, забилась в кулаке как сильная рыба, успев глубоко погрузить желтоватые резцы в схватившую ее ладонь. Через секунду послышался тихий хруст, зверёк обмяк в грязном кулаке.

В этот раз развести костер оказалось заметно проще. Несмотря на то, что Эйден проспал большую часть дня — он искренне радовался потеплению. Исправно светившее много часов подряд солнце, подсушило светлый березняк, до которого удалось дохромать к закату. Валявшиеся тут и там сухие ветви было легко собирать и они весело горели. Запрятав на будущее небольшой рулончик тонкой бересты в надорванный шов жилета, удачливый охотник практически голыми руками ошкуривал честно добытую дичь.

— И что же тебя толкнуло, жирненький ты грызун, покуситься на чужое, когда вокруг столько ничейного? — задумчиво приговаривал он, выворачивая рыжую шубку.