Помоги проекту - поделись книгой:
Дели живет своей — и очень индийской, и очень современной жизнью. Биение пульса искусства и направление развития современной культуры в целом отражается, например, в непрерывно меняющихся экспозициях выставочных залов. Здесь на равных правах экспонируются полотна «традиционалистов» и полотна абстракционистов, скульптура всех без исключения направлений и произведения ремесленников, работы индийских учениц школы японского цветоводства — икебаны — и изготовленные народными мастерами традиционные украшения для статуй богов и т. д. и т. п. Не успеваешь всюду побывать и все осмотреть.
В Дели есть много кинотеатров, оборудованных по последнему слову всемирной моды и техники, где часто идут американские фильмы, но в самом центре, на одном из самых шумных перекрестков, стоит маленький храмик и в нем живет отшельник, не желающий расставаться с насиженным местом. По улицам города проносятся машины новейших марок — в том числе машины индийского производства, — но на этих же улицах можно встретить иногда абсолютно голого человека, члена секты дигам-бара-джайнов, которому традиция трехтысячелетней давности предписывает «одеваться пространством». Над Дели проносятся индийские реактивные самолеты, а по его базарным улицам не спеша разгуливают священные. коровы.
Это город, в котором сконцентрирована значительная часть национальной интеллигенции. Здесь расположен один из крупнейших в стране университетов и множество колледжей, где десятки тысяч юношей и девушек получают образование в соответствии с мировыми стандартами, но здесь же в 1967 г. перед выборами в парламент был спровоцирован реакционными партиями широко известный «коровий бунт», проведенный несколькими тысячами отшельников. Умело направленная агитация заставила их подняться против закона о забое коров, который якобы готовило правительство.
С каждым годом ширится вокруг Дели кольцо новых промышленных предприятий, работающих на уровне современной техники, но ни одно из них не может увеличить свою территорию за счет участка какого-нибудь храма или молитвенного дома, как бы необходим этот участок ни был для постройки нового цеха или прокладки подъездных путей.
В Дели легко увидеть соседство нового со старым и их борьбу, увидеть, как новое вытесняет постепенно все отжившее и устаревшее, и как это отжившее цепляется за право на существование, опираясь на давние традиции, вошедшие в плоть и кровь народа. Жизнь Дели, как, впрочем, и жизнь любого большого города Индии, подобна волшебному кристаллу, сквозь грани которого можно рассмотреть все, что происходило и происходит в жизни всего индийского народа.
Дели! Чего только не видели и не слышали эти камни на протяжении долгой истории города. Следы веков остались в направлении улиц, в названиях ворот, в бесчисленных мавзолеях, гробницах, фортах и в руинах — руинах повсюду.
Под низкими сводами Аджмери-гейт (занятно то, как прилепилось это английское слово «гейт» («ворота») к названиям ворот в древних крепостных или городских стенах) проходит старая дорога в сторону Раджастана, на юго-запад, в песчано-каменистый, раскаленный солнцем Аджмер. Сколько раз солдаты, кони, боевые слоны и колесницы двигались по этой дороге, сколько раз владыки Дели вели войны с раджпутскими княжествами.
Сквозь Кашмири-гейт уводит путь на север, к Панджабу и Кашмиру. По этому пути и от Дели и — еще чаще — к Дели шли колонны воинов, и началось это в незапамятные времена…
Матхура-роуд (опять то же самое: английское «роуд» значит «путь», «дорога») ведет в город Матхуру — одно из мест, где задолго до новой эры начался процесс слияния культур разных племен и народов в единую индийскую культуру.
В Матхуре родился божественный Кришна — «Черный бог», юный пастух и герой, «возлюбленный всех женщин», умевший так играть на флейте, что даже из объятий своих мужей убегали они, лишь бы приблизиться к нему, взглянуть на него, услышать в лунную ночь его песню и потанцевать с ним под луной на лесной поляне на берегу реки…Доныне Матхура — цитадель кришнаизма — культа Кришны и сюда приезжают из Дели сотни и тысячи людей, чтобы увидеть Кришна-лйлы (или раслилы) — мистериальные представления о жизни юного бога.
Туглакабад — «город Туглаков» — XIV–XV вв. Сейчас он лежит в развалинах, но какие это величественные развалины! Несколько квадратных километров сплошь покрыто остатками разрушенных башен, стен, бастионов, дворцов и галерей. Огромное мертвое царство. Или спящее. Можно целый день бродить по этим руинам и прислушиваться к прошлому. По словам арабского историка, здесь хранились все главные сокровища могущественных правителей Делийского султаната — первой из индийских империй, где царили мусульмане, — и стоял большой дворец из золоченых кирпичей, при свете солнца блестевший так ослепительно, что никто не мог долго смотреть на него. Здесь же, по преданию, был вырыт большой резервуар, в который Гияс-уд-дин-Туглак сливал расплавленное золото — добычу, захваченную в других царствах.
Невдалеке от развалин Туглакабада есть остатки какого-то круглого искусственного водоема. Называется это место Сурадж Кунд. На мои расспросы мне ответили, что это название должно переводиться: «Пруд Бога Солнца» или «Пруд Прекрасного Царя», и что здесь задолго до Туглаков — за сотни лет — был цветущий сад и великолепные постройки, и вся область, как гласят предания, была богата и населена радостными людьми, а правили ими справедливые цари.
Долго я бродила вокруг полуразрушенных каменных ступеней, сходивших вниз, смотрела на растрескавшиеся под солнцем камни на дне давно высохшего водоема, смотрела, как между стеблями сухой травы — и по дну и вокруг пруда — мелькают ящерицы, смотрела, как обезьяны качаются на ветках высоких деревьев у шоссе, поджидая, какие лакомства им бросят из своих машин туристы.
А туристов бесчисленное множество. В прохладный сезон все отели и отельчики перенаселены. Всюду, от одного памятника старины к другому, непрерывным потоком текут автобусы, переполненные людьми, приехавшими из самых разных стран и больше всего из Америки, чтобы увидеть это чудо, Индию, и сфотографировать все, на что только ни бросишь взгляд.
Не меньший интерес вызывают и новые здания, стоящие в теснейшем соседстве с постройками XII, XV и любого другого из прошедших веков.
Столица семи империй и одной республики украшается современными произведениями архитектуры с большим вкусом. Лучшие архитекторы проектируют и отдельные здания и целые кварталы.
Описать все невозможно, да и нет в том необходимости. Мне, например, очень нравится здание «Рабйндра Бхаван» в центре Нового Дели. Тут размещены три академии: литературы, изобразительного искусства и музыки и танца. И много их, таких прекрасных новых построек: здания Всеиндийского радио, Академии наук («Вигьян-Бхаван» — «Дворец Знаний»), Национального музея, министерств — «Крйши-Бхаван» («Дворец Земледелия») и «Удьог-Бхаван» («Дворец Промышленности»), отели «Ашока», «Джанпатх» и немало других.
Я не хочу превращать воспоминания о Дели в перечисление всего того, что там увидела и что врезалось мне в память, но не могу не рассказать о том, как символически выглядит недавно построенное здание — очень легкое, но вместительное, расчлененное на разные, как бы самостоятельные части, которые вместе с тем соединяются то галереями, то внутренними садиками, то переходами, — здание, называемое «Индиа Интернейшнл Сентр». Архитектор нашел для него очень выразительное место. Оно стоит в парке, в окружении древних мавзолеев, храмов и руин, говорящих о величии прошлого. Здесь останавливаются приезжающие в Дели ученые, здесь есть великолепно оборудованный лекционный зал, библиотека, холлы и кабинеты для занятий — словом, все, что нужно для спокойной работы, встреч и лекций.
Архитектор сумел удивительно гармонично и неназойливо соединить достижения современного зодчества с теми приемами, которые выработал народ Индии в течение столь многих столетий и в которых отражено и его стремление к красоте и его умение приспособить дивные творения своей архитектуры к климату страны (а без такого умения все эти здания просто нельзя было бы использовать ни для жилья, ни для служения богам, ни для собраний).
И каким же поистине бесценным памятником старины выглядит на фоне всей этой бурлящей и стремительно несущейся вперед современной жизни один маленький храм. Он совсем незаметный, но его знают все жители Дели.
Меня отвез к нему знакомый индийский журналист.
— Вы были когда-нибудь в Пурана-Киле, т. е. в «Старой Крепости»? — как-то поинтересовался он.
— Это возле зоопарка? Была, конечно. Грандиозное сооружение, к слову сказать. Когда смотришь снизу, кажется, что зубцы стен и башен касаются неба.
— Все это так, а вот за стенами вы тоже были?
— Да, но только там нет ничего древнего. Домики какие-то.
— А храм Кунти? Храм царицы Кунти, матери Пандавов, вы видели? Нет? В таком случае немедленно поедемте в Пурана-Килу.
Внутри крепости действительно стоял храм, белый, почти незаметный среди густых деревьев.
— Само строение, может быть, и не очень древнее, — сказал мой спутник, — но храм всегда отстраивают именно здесь. Это древнейшая традиция. На мой взгляд, — продолжал он, — первый из сыновей Кунти, ее добрачный сын Карна — самая трагическая фигура в «Махабхарате».
— Самая трагическая? Да почему же?
— Помните, когда Кунти была еще молодой девушкой, один отшельник научил ее заклинанию, с помощью которого она могла вызвать любого из богов для того, чтобы он стал ее супругом?
— Помню. И она обратила эти слова к Солнцу, да?
— Да. И тотчас же перед ней появился бог Солнца и объявил себя ее супругом. Испуганная Кунти стала умолять великое божество покинуть ее и вознестись в свои небесные пределы, но бог объяснил ей, что не может нарушить силу заклинания. Единственную уступку сделал он юной красавице — обещал вновь подарить ей непорочность после того, как она даст жизнь его сыну.
По прошествии срока у Кунти родился дивный младенец, сын Солнца — Карна. Но она, вынужденная скрывать ребенка от людских взоров, положила его в корзинку и пустила по течению реки.
— Частый сюжет в древневосточных мифах.
— Да. И вот один погонщик лошадей, которому боги не даровали потомства, извлек из воды корзинку и усыновил мальчика, сияющего божественной красотой. Сын бога вырос в его семье, но, несмотря на свои несомненные достоинства, не имел права помериться силой в воинских играх и состязаниях с другими юными воинами — сыновьями царей.
Принцесса Кунти стала супругой царя Панду, и все пять героев Пандавов, зачатые от богов, называли ее своей матерью. А Карна смотрел на них издали и сгорал от унижения, зная, что может проявить не меньшую доблесть. Уделом его был уход за конями и вождение колесниц. Только однажды он дерзнул вступить в соревнование с пятью несравненными сыновьями царицы Кунти, со своими братьями, и снискал всеобщую похвалу. Тут его увидел злодушный Дурьодхана, ненавидящий Пандавов, и сделал своим союзником в нескончаемой борьбе с ними. Когда должна была вспыхнуть последняя, решающая битва, Кунти охватил страх за жизнь Пандавов. Этот страх заставил ее пойти к Карне.
В ночь перед битвой она нашла его на берегу реки. Он молил богов о помощи. Кунти простерла к нему руки и воскликнула: «О, Карна, о сын мой, мой первенец!» Пораженный Карна онемел от неожиданности, а затем в недоумении спросил, почему досточтимая царица называет его своим первенцем. И тогда Кунти рассказала ему обо всем. Она в слезах стала умолять Карну не обращать оружия против Пандавов, пощадить ее сыновей, бесконечно дорогих ее сердцу: «Я, твоя мать, — закончила она, — молю тебя, не обагряй свои руки кровью родных братьев и не погружай мою душу в пучину бездонного горя. Сжалься, пощади».
И тут перед глазами Карны мгновенно пронеслась его жизнь, и всю боль сердца он излил тогда в словах, исполненных горечи и страдания: «Ты говоришь, почтенная, что ты моя мать. Почему же, скажи, ты раньше об этом ни разу не вспомнила? Где ты была, моя мать, когда меня, сына царицы и бога Солнца, меня, который был достоин по своему рождению самых высоких почестей, все унижали и оскорбляли? Где ты была, моя мать, когда я рыдал в одиночестве ночами и молил всех богов помочь мне? Поддержала ли ты меня, когда меня с позором изгоняли с арены воинских состязаний? Пожалела ли меня хоть раз, когда меня отвергали даже те, кто был ниже меня по рождению? Где ты была, моя мать, когда я страдал от незаслуженных обид? Ты вспомнила обо мне только сейчас, когда смерть от моей руки грозит твоим возлюбленным сыновьям, вся жизнь которых была праздником чести и побед. Ты пришла сейчас сюда, чтобы молить меня о пощаде, заклиная меня самыми святыми словами. Так выслушай же мой ответ, достойнейшая царица: я клянусь тебе, что от моей руки падет только один из Пандавов, а против других я не подниму оружия. Ты считала всегда, что у тебя пять сыновей — пять их останется и после битвы. Пятым стану я, обретя место, предназначенное мне от рождения. Вот что я тебе обещаю и сдержу свое слово, верь мне. Прости меня, мать моя, и покинь наш стан, мы должны готовиться к битве».
И царица Кунти удалилась, горько оплакивая проступок своей юности и скорбя о тягостной жизни своего прекрасного первенца и о том, что он стал союзником жестокого Дурьодханы.
В час, определенный судьбой, разгорелась битва и длилась восемнадцать дней. Пал в ней блистательный Карна, был убит и Дурьодхана и многие тысячи других воинов. Когда огонь битвы угас, и бог смерти собрал всю свою жатву, победители Пандавы воцарились в Индрапрастхе и многие годы правили страной счастливо и мудро, ведя свой народ по пути благоденствия…
— Да, действительно это одна из самых трагических историй эпоса, — сказала я.
— А ведь он содержит тысячи самых разных эпизодов.
— Правильно вы называете свою «Махабхарату» океаном мудрости и красоты.
— И сильных человеческих чувств и страстей, — добавил мой друг журналист.
Мы побродили немного вокруг храма, в душистой тени цветущих деревьев, глядя на детей, бегающих по каменистым дорожкам Пурана-Килы. Каждый из них, думала я, знает «Махабхарату» чуть не с колыбели.
Потом мы пошли к храму Кунти. Старый жрец со своей семьей жил тут же, в домике, пристроенном к храмовой стене. У стены стояла его аспидно-черная буйволица, а у ее ног играли совсем маленькие дети.
— И не боитесь, что наступит? — спросила я.
— Нет, что вы. Она их любит и знает. Хотите посмотреть храм? Сюда приходит много народа. Самого разного. И помолиться, и просто так.
Изображения Кунти в храме, к моему удивлению, не оказалось. Были, как и в других храмах, разные боги.
— Народ верит, что к кому бы ни была обращена молитва, она достигнет слуха всех богов, — объяснил мой друг. — Я люблю простую доверчивую душу нашего народа, но только она не с первого взгляда бывает понятна. Особенно в кварталах Нового Дели. Хотите, поедем в Старый город? Там вы острее почувствуете пульс народной жизни.
Я и сама любила эти поездки. Уже одно название «Старый город» обещало хоть слегка приподнять занавес над сценой истории.
Это город узеньких коленчатых уличек, лавок, лавочек и лавчонок, товары которых в виде реклам развешаны снаружи у дверей и над окнами на длинных палках, вбитых в стены.
Мы шли, а над нашими головами развевались вышитые шали и яркие покрывала, мужские рубахи и женские шаровары, висели майки и брюки, носки и босоножки, ожерелья и браслеты.
Особенно хороша торговая улица Чандни-Чоук. Она тянется на километр с лишним и вместе с переулочками, убегающими влево и вправо, торгует, манит, зазывает. Что ни дверь — то лавочка или просто ниша, в которой что-то продают. А в воскресенье, когда все закрыто, Чандни-Чоук раскладывает свои товары прямо на земле, на подстилках и циновках.
Пройти почти невозможно — посередине улицы двигаются двухколесные повозки-тонги, густая толпа людей, велорикши, моторикши. Перешагиваешь через ноги продавцов, сидящих на земле, через продающиеся коврики и чашки, туфли и гребенки, лампы, подносы, детские платьица и что угодно еще, идешь мимо жаровен, на которых шипят в масле лепешки, коржики и какие-то румяные катышки, мимо тех, кто все это ест с тарелочек, сделанных из картона или зеленых листьев, мимо мальчиков-зазывал, оглушительно орущих в рупоры, мимо пестрых витрин, красочных кинореклам, мимо уличных фокусников — словом, идешь по несравненной, веселой, яркой, пыльной, кипучей улице Чандни-Чоук.
В одном из переулочков я как-то остановилась перед ослепительно яркими литографиями с изображениями богов и героев мифов, эпоса и индийской истории — ими была завешена добрая половина стены какого-то дома. А рядом, на скамье, сидел, поджав ноги, продавец и бойко объяснял всем желающим содержание каждой литографии.
Правда, местные жители в этих объяснениях не нуждались; бабки и матери в каждой семье поют и рассказывают «Махабхарату» и «Рамаяну» по любому поводу.
— Вот тут, видите, — говорил продавец, — показано, как великие Пандавы выигрывают на состязании женихов руку красавицы Драупадй. Вы знаете, кто такие были Пандавы?
— Да, да, конечно, знаю. Мне очень нравится эта картина, я ее возьму.
— А на той нарисован бог Вишну. Он всегда был за правду, и если видел, что на земле воцаряется зло, возрождался среди людей в виде разных аватар. Вы знаете, что значит «аватара»?
— Да, знаю. Расскажите, пожалуйста, какие аватары изображены здесь.
— Это первая аватара — рыба.
На картинке из ярко-синей пучины вод вертикально поднималась розовая рыба и из ее широко открытого рта выходил Вишну, круглолицый, улыбающийся, с большими ясными глазами, нарядно одетый и украшенный гирляндами цветов и драгоценностей.
— А вот здесь Вишну в виде черепахи. Он спас все то, что утратили люди в дни потопа. О! Он всегда делал так много добра!
Меня очень привлекают красота и яркость, удивительная наивность и чистота литографий. В современной Индии они выпускаются миллионными тиражами. Им вручена историей эстафета традиционного обучения неграмотных людей методом «показа и рассказа». До появления типографий эту роль играли изображения на фресках, храмовых фризах и стенных завесах.
Продавец полюбовался Вишну и продолжал:
— А вот здесь, взгляните, он нарисован в виде карлика. Он…
— Спасибо, спасибо. Пожалуйста, заверните их мне аккуратно, чтобы не помять и не порвать.
— Хорошо, сейчас. Вы покупаете все?
— Да, конечно.
— Спасибо. Сейчас заверну. А знаете, скоро придет час, когда Вишну снова появится на земле?
— Да?!
— Да. Но теперь он будет всадником на белом коне и опять избавит мир от зла. Слишком много зла повсюду, слишком уж много! И вьетнамцев убивают, и немцы воевали со всем миром…
Поистине незабываемы улицы Старого Дели! Да и дома здесь особенные: каждый не такой, как соседний, — то с галерейками, то без них, то с балкончиками почти у каждого окна, то с одним балкончиком на весь фасад, то узкий и высокий, то низкий и широкий. У одних домов верхние этажи нависают над нижними, у других — отступают вглубь; у одних — множество дверей и лестниц, уходящих прямо в толщу стены, у других — одна дверь, ведущая в коридор, который выходит во внутренний двор. И все это стоит тесно-тесно, город застроен хаотически, улицы выбегают то к храмам, то к мечетям, переулки часто начинаются из-под арок, и это создает иногда такие световые эффекты, от которых просто нельзя оторвать глаз.
Здесь нет особняков-модерн с их садами, двойными воротами, с надписями «въезд» и «выезд», с их изолированной жизнью и обилием машин новых марок в гаражах. Здесь все все знают друг о друге, все живут бойко, шумно, многословно и просто. Когда в Новом Дели гаснут огни и во мраке светятся только традиционные фонари-шары над воротами, когда там наступает тишина, здесь на улицах продолжает толпиться народ, идет торговля снедью и фруктами, продавцы до утра сидят или спят возле своего товара, озаренного ярким сиянием карбидных ламп, с вокзала и на вокзал спешат люди…
Словом, надо ставить точку, потому что о Дели кто-нибудь должен написать отдельную книгу.
«Рука ремесленника всегда чиста»
От представлений о жизни индийского общества неотделимо представление о кастах. О кастах высоких и низких, «чистых» и «нечистых», дваждырожденных и однаждырожденных, прикасаемых и неприкасаемых и т. д.
На протяжении всего периода исторического существования каст неоднократно члены «низких» каст пытались повысить свой социальный статус, боролись за свои человеческие права, даже меняли веру, принимая буддизм, ислам, христианство. Но это не изжило самого института касты. Он менял свое лицо, приспосабливаясь к общественно-историческим изменениям в жизни народа Индии, но оставался как характернейшая черта структуры общества, отличающая его от общества любой другой страны.
Колонизаторы поддерживали кастовое деление, мешавшее единению народа в борьбе за независимость, и их примеру следуют и в современной Индии те силы, интересам которых служит сохранение кастовых противоречий и кастового изоляционизма.
Наукой все еще не уточнены временные границы возникновения каст. Предполагается, что это прежде всего связано с исторической дифференциацией труда и специализацией тех или иных мелких племен или родовых групп в области той или иной профессии. Древние государственные образования, как с военно-демократическим, так и монархическим строем, существовали на территориях, населенных самыми разными по своей этнической принадлежности и культуре, да и по своей численности, народами. И, видимо, положение высоких каст стало прежде всего привилегией завоевателей — арьев, которые во II тысячелетии до н. э. (а возможно, и раньше) волна за волной проникали в северо-западные области Индии из соседних стран. Оседая в долине Инда и его притоков, захватывая здесь земли и власть и растекаясь отсюда по долинам других рек к востоку и югу, они оберегали себя от слишком интенсивного смешения с местным населением целой системой всяческих запретов, начиная от самого важного — заключения взаимных браков — и кончая менее существенными — совместной еды, пребывания в одном помещении и даже взаимных касаний. Правда, совсем отгородиться не удавалось — были и смешанные браки, было и причисление местных князьков, воинов и богатых торговцев к высоким кастам, было и многое другое, что разрушало стены, возводимые между народами, родами, кастами, но все же в целом система запретов общения и смешения развивалась и усложнялась и явилась одной из важнейших основ религиозно-философской системы, известной под названием индуизма.
Обычно спрашивают: «Как же существовал институт таких строгих кастовых изоляционистских запретов? Значит, ни ремесленники, ни уборщики, ни члены других средних и низких каст не могли поддерживать даже деловых контактов с членами высоких? Как же жили и те и другие?»
Эти вопросы интересны тем, что сами в себе содержат ответы. Именно необходимость «жить и тем и другим» вносила свои коррективы в древнеиндийское обычное право, в устав кастовых взаимоотношений, в предписания, касающиеся осквернения и очищения.
В середине I тысячелетия до н. э. в Индии начала развиваться особая ветвь литературы — начали создаваться трактаты, называемые дхармасутры, или дхармашастры, т. е. «правила (руководства) законов жизни». Эти трактаты были необходимым следствием исторических процессов, которые происходили в Индии той эпохи, и прежде всего процесса складывания крупных государств с вытекающей отсюда потребностью унифицировать и упорядочить жизнь их населения. До нас дошло много таких сутр и шастр — как полностью, так и в отрывках, — и читать сейчас эти памятники давно прошедшей жизни бывает подчас интереснее, чем любой роман.
Перед нами встают картины кипения базаров, крика яркой уличной толпы, споров из-за денег, скота или земли и принятия судьями решений в соответствии с указаниями дхармасутр. Как бы вновь. облекаются плотью воины, цари, жрецы, придворные купцы, гетеры, скоморохи, сборщики податей, пастухи, ростовщики, земледельцы и бесчисленные ремесленники. Ремесленники городские и сельские, принадлежащие царю, и свободные, продающие и меняющие свои товары, платящие подати и избавленные от них, по-разному ценимые и по-разному живущие.
В течение многих тысячелетий ремесленник — ткач и ювелир, гравер и оружейник, резчик по камню и дереву, изготовитель художественного стекла и гончарных изделий, вышивальщик и плетельщик — оставался одной из главных фигур индийского общества, одним из главных созидателей индийской культуры.
В древний Вавилон и Египет, в Китай по Великому шелковому пути, в Римскую империю, в страны Юго-Восточной Азии, по морю и суше вывозились из Индии предметы ее ремесла. Гранильщики камней прославили на весь мир алмазы Голконды, изделия резчиков по слоновой кости украшали дворцы правителей всех стран, златотканая индийская парча была одинаково желанным подарком для жен и возлюбленных всех знатных и богатых людей земли. Сказки, притчи и песни, восхвалявшие несравненное искусство ремесленников Индии, растекались по караванным дорогам, звучали на базарах, достигали и храмов, и дворцов, и лачуг.
Не знаешь, с чего начать, кого поставить в первый ряд, когда пишешь о ремесле Индии. Те отношения между работодателем и ремесленником, которые отражены в дхармашастрах, сохранялись в течение долгого времени почти без изменений и в известной степени дожили до наших дней. Основа этих отношений, в дальнейшем снявшая многие кастовые и религиозные запреты, отражена в словах мудреца Ману, по преданию, автора одной из древних дхармашастр, известной под названием «Манавадхармашастра», или «Законы Ману»: «Всегда чиста рука ремесленника и товар, выставленный (на продажу)…» [1].
Чиста рука ремесленника, к какой бы касте он ни принадлежал, потому что в производимых им вещах нуждаются члены всех других каст — и низких, и высоких. Чист его товар, потому что ни царю, ни жрецу-брахману, ни торговцу, ни ростовщику не прожить без его товара, и больше того — не разжиться на этом товаре. И не менялся давно заведенный ход вещей: ремесленники делали все предметы, необходимые для жизни, а члены других каст обменивали на эти предметы то, что производили сами, или оказывали ремесленникам разного рода услуги — стирали на них, брили их и стригли, убирали их дома и дворы и т. п.
Так жила индийская деревня, так жил индийский город.
Ремесленники селились отдельными поселками, улицами, кварталами. Они создавали нужные и полезные вещи, и они же украшали эти вещи. Рука ремесленника была и рукой художника, придававшей нужным и полезным вещам гармоничную форму и наносившей на них орнамент, который радовал глаз.
По всей Индии умели и умеют изготовлять женские украшения, удивительно разнообразные по своей форме, набивные и вышитые ткани для одежды, горшки, вазы и чаши всех назначений, циновки и паласы для покрытия полов или постелей и для завешивания окон и дверей, декоративные и ритуальные фигурки, куклы из всевозможных материалов.
Почти в каждой области Индии, а иногда и в каждой отдельной деревне вырабатывались свои приемы и навыки производства, свои творческие традиции, свой стиль. Как в древней, так и в современной Индии люди знали и знают имена некоторых особо выдающихся творцов художественных ремесленных изделий и сразу узнают эти изделия среди десятков им подобных. Люди знали и знают также и те места, где делают лучшие парчу или хлопчатобумажные шали, златотисненую кожу или боевые доспехи, эмалированные сосуды или гравированное оружие.
За три тысячелетия до н. э. на берегах Инда и его притоков цвела древняя цивилизация. На прямых улицах городов стояли двух- и трехэтажные кирпичные дома, из колодцев по глиняным трубам в комнаты подавалась вода, под улицами проходили облицованные кирпичом стоки для нечистот, лестницы, проложенные в толще стен, соединяли помещения разных этажей. Люди знали земледелие, строительное искусство, ремесла. Область их цивилизации, или близких к ней цивилизаций, распространялась на восток, вдоль Ганга и Джамны, и на юг, на территорию современного штата Раджастан, а может быть, и дальше.
Эти люди торговали с другими странами, плавали на кораблях, разводили рогатый скот, выращивали злаки на землях, орошаемых разливами рек. Говорили на языке, нам неизвестном, молились богам, имена которых до нас не дошли.
А потом…Конные или боевые колесницы арьев, примчавшихся с северо-запада через горные проходы, или стихийные бедствия, или то и другое вместе погубили посевы, разогнали скот, заставили людей покинуть дома, города, уйти в небытие. Песок и горячий ветер довершили разрушения, следы народа, создавшего древнюю цивилизацию, затерялись во мраке истории.
Но однажды, когда по земле проходило уже третье десятилетие XX в. н. э., индийские ученые обратили внимание на то, что для построек, возводимых в засушливых знойных областях северо-запада Индии, местные жители используют удивительно прочные кирпичи странного вида, извлекаемые из-под песка.
Начались раскопки и, словно в бездну, рухнули тысячелетия, отделяющие нас от далеких созидателей древней культуры. Прежде всего обнаружили остатки города Хараппы в той части Панджаба, которая позднее, по разделу 1947 г., отошла к Пакистану, а затем — остатки города Мохенджо-Даро, километрах в 600 к югу от Хараппы.
Многое было найдено во время археологических работ, и многое из найденного вновь и вновь зачеркивало эпохи, лежащие между нашими и теми днями.
Поделиться книгой: