Помоги проекту - поделись книгой:
ИСТОРИЧЕСКИЕ СИЛУЭТЫ
Ответственный редактор
доктор исторических наук
С. В. ТЮТЮКИН
Рецензент
доктор исторических наук Г. З. ИОФФЕ
Редактор издательства Л. В. АБРАМОВА
© Издательство «Наука», 1991
Введение
Шекспиру принадлежит образное сравнение: «Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры». Это в полной мере относится и к дню сегодняшнему, и к дню минувшему, к истории. При этом великий драматург забыл добавить, что главным режиссером в этом удивительном театре всегда была политика, бесцеремонно делившая действующих лиц исторической драмы на праведников и нечестивцев, властно расставлявшая их на сцене по строгому ранжиру и превращавшая одних в кумиров и вождей, а других в полные ничтожества.
Не избежала этой общей участи и наша отечественная историография, где на протяжении долгого времени действовали абстрактные социально-экономические законы, достаточно безликие, хотя якобы и всесильные народные массы, многомиллионные классы и их политические партии, но очень мало полнокровных, наделенных неповторимой человеческой индивидуальностью личностей. При этом приоритет безоговорочно отдавался революционерам — да и то только «правоверным», тогда как их политических противников сплошь и рядом изображали только в негативном, а подчас и в заведомо карикатурном плане. Применительно к дореволюционному периоду у нас как-то не принято было писать о царях и министрах, генералах и дипломатах, выдающихся священниках или философах-идеалистах. В итоге история России превращалась в сухую социологическую схему, где вместо живых людей с их страстями и мыслями действовали лишь манекены, которым было очень далеко даже до восковых фигур из знаменитого музея мадам Тюссо.
Сейчас времена меняются, и мы как бы заново вдруг вспомнили, что уже в период первой российской революции в России существовало около 50 политических партий, оставивших свой след в истории. Читатель хочет знать не только о вождях большевистской партии, но и о царских министрах, генералах, дипломатах, крупнейших промышленниках, лидерах Государственной думы, философах немарксистского направления и многих, многих других.
Предлагаемый вниманию читателей сборник портретных зарисовок крупных политических деятелей России периода империализма призван хотя бы частично восполнить образовавшийся пробел. Пожалуй, в нашей историографии еще не было работ, где собирались бы вместе, «под одной крышей», премьер Временного правительства князь Георгий Львов и миллионер Павел Рябушинский, лидер «Союза 17 октября» Александр Гучков и будущий всемирно известный ученый, член ЦК кадетской партии Владимир Вернадский, крупный царский сановник граф Илларион Воронцов-Дашков и «внефракционный» социал-демократ Лев Троцкий. При этом кажущаяся пестрота такой портретной галереи представлялась авторам сборника — сотрудникам Института истории СССР АН СССР не столько недостатком, сколько достоинством их замысла.
Мы сознательно стремились представить на страницах настоящего сборника широкий спектр политических и идеологических течений, показать деятелей, принадлежавших к разным социальным лагерям, проследить их становление как личностей и политиков. Многие из героев этой книги никогда не встречались друг с другом, хотя жили в одну историческую эпоху, в одной стране, часто даже в одном городе. Но всех их объединяла одна очень важная общая черта — активная сопричастность тому великому перелому, который произошел в судьбах России в первые десятилетия XX в.
Естественно, выбор персонажей для биографических очерков определялся прежде всего научными интересами авторов, многие из которых годами собирали по крупицам материал о своих героях. При этом авторы оставляли за собой право ограничиться рассмотрением того или иного этапа в жизни указанных деятелей, сознательно шли на «разномасштабность» различных частей этих жизнеописаний, уделяли основное внимание малоизвестным фактам и событиям, отсылая читателей к источникам и литературе, которые помогут им восполнить неизвестные в любом очерке лакуны. В тех случаях, когда это позволяли сделать источники, авторы пытались проследить жизненные пути своих героев и в послеоктябрьский период, когда многие из них оказались вдали от родины.
Все очерки объединяет одна общая тема — человек в истории и история в человеке. Это значит, что за каждым персонажем настоящей книги стоят крупные общественно-политические и партийные силы, что каждый из них как бы персонифицирует те или иные тенденции исторического процесса. В то же время личные качества этих деятелей, их интеллект, воля, мировоззрение, симпатии и антипатии, темперамент и т. д., в свою очередь, активно включались в ход истории, меняли его темп и ритм, создавали тот неповторимый колорит эпохи, который так хочется почувствовать потомкам.
Нам хотелось как бы разговорить своих персонажей, дать им возможность высказаться о времени и себе, раскрыть глубинные мотивы своего поведения. Историки слишком долго навязывали читателям свои интерпретации и оценки, нередко выдавая их при этом за истину в последней инстанции. Может быть, поэтому так велики сейчас тяга к подлинном историческим документам и мемуарам, стремление составить собственное мнение о сложных, во многом противоречивых, а очень часто и трагических фигурах нашего не столь уж далекого — сто лет для истории не срок — прошлого. Откликнуться на эту потребность авторы считали своим профессиональным, а в какой-то мере и гражданским долгом.
Каждый из героев книги по-своему любил свою родину и свой народ, искренне хотел видеть их счастливыми и процветающими, хотя никому из них не удалось осуществить в полной мере свои планы и мечты. Мы можем не соглашаться с их видением мира, политическими концепциями, выносить им свой приговор. Но знать и помнить о них мы обязаны, если действительно хотим разобраться в прошлом нашей великой страны, которое тысячами зримых и незримых нитей связано с ее сегодняшним и завтрашним днем.
Хотелось бы надеяться, что настоящий сборник займет свое место среди других изданий, призванных правдиво воссоздать историю нашей страны и ликвидировать наконец те многочисленные «белые пятна» и «черные дыры», которые были ее спутниками на протяжении многих предшествующих десятилетий.
ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ ВЕРНАДСКИЙ
Великий ученый, мыслитель и гуманист Владимир Иванович Вернадский (1863–1945) по праву занимает одно из самых почетных мест в мировой науке, с его именем связана эпоха в развитии исследования современного представления о мире. А. С. Пушкину принадлежит известная характеристика величайшего сына России XVIII в.: Ломоносов сам был первым нашим университетом. Можно смело утверждать, не опасаясь впасть в преувеличение, что В. И. Вернадский — это Ломоносов XX столетия.
Люди по праву называют гением ученого, совершившего великое открытие. Вернадский же, подобно Ломоносову, покорял одну научную вершину за другой, прокладывая в науке еще неизведанные пути. Он заложил основы комплекса новых, бурно прогрессирующих научных направлений и концепций — генетической минералогии, геохимии, биогеохимии, радиогеологий, учения о живом веществе, биосфере и ноосфере. Даже беглое перечисление тех дисциплин, в развитие и разработку которых академик внес вклад непреходящей ценности, занимает достаточное место в справочных изданиях.
Вернадский был не только родоначальником целого созвездия новых исследовательских направлений. Не менее известна его научно-организаторская деятельность. Он был первым президентом Академии наук Украины, создателем Комиссии по изучению естественных производительных сил России, директором Радиевого института, десятков других исследовательских учреждений.
Когда осмысливаешь все сделанное Вернадским, то поневоле удивляешься, как много могла вместить одна, хотя и продолжительная человеческая жизнь. Может быть, именно эта грандиозность свершенного в науке слегка затемнила в нашем сознании другого Вернадского — активного общественного деятеля конца XIX — начала XX в., не представлявшего себе жизнь без борьбы за человеческое достоинство и правовой строй в русском обществе. Человек кристальной честности, он не мог запереться в башне из слоновой кости, целиком уйти только в науку, закрыв глаза на несовершенство окружавшей действительности. «Как ни отворачивайся, — писал В. И. Вернадский в конце XIX в., — всюду, везде видишь, как давят людей. И мне иной раз кажется, что я слышу, как под безжалостной пятой, в казематах, тюрьмах, по разным городам, местам отдаленным и не столь отдаленным, среди блестящей обстановки благородных семей или бедной народной нищеты бюрократией давятся живые души. И мне точно слышатся треск и стенания…»{1}
Жизнь Владимира Ивановича Вернадского — непрерывное стремление к поиску правды, правды не только в науке, но и в окружающей жизни. Именно это свойство личности является особенно ценным для нас, жителей сложного, во многом противоречивого XX в.
Владимир Иванович Вернадский родился 12 марта 1863 г. в Петербурге в небогатой дворянской семье. Основоположником рода Вернадских считали легендарного литовского шляхтича Верну, перешедшего на сторону Богдана Хмельницкого. Среди его потомков можно встретить магистров наук и священников, статских советников и генералов. В роду Вернадских было немало незаурядных личностей. Один дед ученого стал первым иностранцем, который, находясь в плену, удостоился высшей награды Франции — ордена Почетного легиона. Был врачом и одинаково самоотверженно лечил как русских, так и французов. А перед этим участвовал в переходе Суворова через Альпы, в штурме «Чертова моста». Другой дед сражался под Бородином. Безусловно, сама по себе родословная не является гарантией того, что потомок унаследует достоинства предков. Несомненно и другое: добрый пример может послужить для ребенка нравственным ориентиром. Так и произошло с Володей. Его отец — профессор политэкономии Иван Васильевич Вернадский — часто рассказывал сыну о славных делах его предшественников, их беззаветной отваге, верности идеалам добра и равенства. Рассказы отца запали в детскую душу настолько сильно, что Владимир Вернадский на всю жизнь сохранил интерес к истории как России, так и своей семьи, а в старости, незадолго до смерти, даже думал специально заняться написанием родословной.
О ранних годах жизни юного Вернадского известно немногое, преимущественно из его воспоминаний. Он не был вундеркиндом, которые так умиляют взрослых, учился средне. Это расстраивало родителей, которые видели, что их сын много читает, подолгу просиживает за письменным столом. Как признался Владимир Иванович через несколько десятилетий: «И действительно, я сидел над книгами, точно готовясь учиться, а фантазия моя в это время летала бог знает где или я читал то, что не надо»{2}.
В 1881 г. Вернадский становится студентом естественного отделения физико-математического факультета Петербургского университета, который приводит его в восторг. После унылого гимназического существования, надоедливой зубрежки — благословенная свобода, прекрасные преподаватели, ученые с мировым именем — биолог Бекетов, физиолог Сеченов, минералог Докучаев, химики Менделеев, Бутлеров, Меншуткин. Владимир Вернадский с радостью понял, что он попал в настоящий храм науки. «Выход в университет, — писал он позже, — был для нас действительно духовным освобождением»{3}.
Уже с первых курсов Вернадский входит как равный в студенческую среду, проникается ее оппозиционными, свободолюбивыми стремлениями. Вскоре он занимает видное место и в общественной жизни. Уважение и доверие товарищей выразилось, в частности, в том, что он был избран председателем объединенных землячеств университета. Вскоре ход событий поставил молодого студента перед первым серьезным испытанием.
В 1882 г. в Петербургском университете, как и в других высших учебных заведениях страны, начались студенческие выступления. В университете проходят многочисленные сходки и собрания, на которых студенты обсуждают многие проблемы общественной жизни и особенно остро — вопросы своей автономии. Заключительным аккордом выступлений 1882 г. были волнения по поводу открытия при Петербургском университете общежития — «Коллегии императора Александра II». Подписавшихся под благодарственным адресом 150 студентов их радикально настроенные товарищи обвинили в низкопоклонстве, которое они выдавали за «выражение чувств всего студенчества»{4}. В знак протеста на 10 ноября была назначена общая сходка.
В: И. Вернадский не считал повод для нее значительным, однако решил быть вместе со студентами. Это решение послужило причиной для серьезного нелегкого объяснения дома. «Когда я собирался уходить, — вспоминал Вернадский, — моя мать решительно стала настаивать, чтобы я на сходку не ходил. Я решительно отказывался это обещать. Тогда в последнюю минуту она в дверях бросилась передо мной на колени, желая меня удержать. Я поднял ее и самым решительным образом сказал ей, что не могу ее просьбу исполнить, что для меня это вопрос чести»{5}. Сходка 10 ноября закончилась разгромом: несколько студентов было арестовано, многие отправлены в ссылку. Во время студенческих волнений Вернадский познакомился и вскоре сблизился с членами студенческого научно-литературного общества, дружбу с которыми он пронес через всю жизнь. Имена братьев Ф. Ф. и С. Ф. Ольдеибургов — филолога и востоковеда, историков А. А. Корнилова и И. М. Гревса, историка и литературоведа Д. И. Шаховского, биолога Н. Г. Ушинского можно встретить в энциклопедических словарях, биографических справочниках, книгах и статьях. Члены студенческого кружка понимали, что сохранить тесные дружеские связи после окончания университета будет непросто. Решено было купить на общий счет маленькое имение, куда они могли съезжаться хотя бы летом и где каждый из членов кружка в трудный в материальном отношении момент жизни мог найти временный приют. Поэтому будущее имение тогда лее решено было назвать «Приютило». Идее так и не довелось сбыться, но тем не менее за членами кружка осталось имя «приютинцев».
Перед тем как разъехаться по месту деятельности каждого, «приютинцы» решили создать более тесное, чем кружок, объединение — братство. В него входили студенты и курсистки, цель которого определил один из его создателей, Д. И. Шаховской, следующей программой: «1) Так жить нельзя. 2) Все мы ужасно плохи. 3) Без братства мы погибли». Исходя из этих аксиом, Шаховской предложил членам братства следующие правила жизни: «1) Работай как можно больше. 2) Потребляй (на себя) как можно меньше. 3) На чужие нужды смотри, как на свои. Просящему у тебя дай (если ему нужно или может быть нужно) и не стыдись просить у всякого: не бойся просить милостыню»{6}. Это писал князь, потомок легендарного Рюрика и смоленских удельных князей, прямой внук декабриста Ф. П. Шаховского, внучатый племянник П. Я. Чаадаева и сын любимого генерал-адъютанта Александра III! Члены «Приютинского братства» находились под большими влиянием Л. Н. Толстого{7}.
Твердые нравственные убеждения, пронесенные через всю жизнь, дали свои положительные результаты: из просуществовавшего шесть лет братства вышло 7 академиков и 12 профессоров, составивших гордость русской науки. Некоторые нашли и свое семейное счастье, в том числе и В. И. Вернадский, женившийся на Наталье Егоровне Старицкой (1860–1943), с которой Владимир Иванович прожил 55 лет, по собственным словам, «душа в душу и мысль в мысль»{8}.
Члены братства твердо решили не замыкаться только на науке. В дневнике, который В. И. Вернадский вел вето жизнь, он писал 11 мая 1884 г.: «Спор с В. А. Тюриным о том, что ученый одними трудами приносит пользу обществу, а для этого ничего не должен знать (даже забыть) о том обществе, которому приносит пользу… Я держусь совсем другого мнения»{9}.
Молодой человек (Вернадскому в это время был всего 21 год) упорно бьется над вопросами: как жить? что делать? «Я думаю, — пишет он в дневнике, — что добиваться этого улучшения у нас в России нужно и можно… Мне кажется очень многое может быть сделано путем государства и это: 1. Ограничение права наследства. 2. Объявление земли собственностью государства, причем каждая семья может брать в аренду не больше того, что она способна сама или в ассоциации обработать. 3. Уничтожение постоянного войска, вследствие чего уничтожится часть налогов, а часть пойдет на общеполезные работы. 4. Уничтожение двора. 5. Обязательность обучения в первичных школах и бесплатность обучения в высших и технических (утренних и вечерних)… Относительно фабричной программы «орудий труда» для меня вопрос темен»{10}.
В ликвидации частной собственности на землю он, имеющий 500 дес., проявляет удивительное постоянство на протяжении своей жизни. В 1891 г. с удовлетворением записывает в дневнике: «Я очень рад, что мы сошлись (с И. И. Петрункевичем. —
Очень скоро и другие «приютинцы» доказали, что идеалы братства не были для них пустым звуком. Начало последнего десятилетия XIX в. в истории России ознаменовалось неурожаем 1891–1892 гг. «Приютинцы» создали группу по борьбе с голодом и на свои пожертвования организовали помощь крестьянам. Для этого был избран Моршанский уезд Тамбовской губернии, где у В. И. Вернадского было небольшое имение. Вернадский, как и все его друзья, неоднократно выезжал в имение Вернадовку, занимался устройством столовых, обедов, а будучи в Москве, где он тогда преподавал в университете, продолжал сбор денежных пожертвований.
К 1892 г. относится начало активной земской деятельности ученого, продолжавшейся затем много лет. Его избирают земским гласным Моршанского уезда, почетным мировым судьей он входит в состав многих комиссий земской управы. Участие в земской жизни стало для Вернадского неплохой школой политического развития; благодаря этой работе он ближе знакомится с радикально настроенной разночинной интеллигенцией, вступает в открытую полемику с представителями правых земцев. Вместе с тем деятельность эта не приносила ему полного удовлетворения, подводила к мысли о несовместимости самодержавия даже с самым куцым местным самоуправлением, а следовательно, свидетельствовала об обреченности законопослушного земства. 22 апреля 1900 г. профессор В. И. Вернадский записал в своем дневнике: «Жизнь в России не дает пи малейшей возможности развития легальной общественной деятельности, она вызывает или революционную боевую деятельность оппозиционных элементов, или уход их из общественной деятельности в другие сферы — в науку, искусство, капиталистическую практическую сферу»{13}. Через несколько месяцев вновь возвратился к этой мысли: «Политическая роль земства постоянно сглаживается, и сама идея самоуправления оказывается несовместимой с государственно-бюрократической машиной»{14}.
Вернадский сравнивает общественную жизнь. России с жизнью западных стран и приходит к четкому пониманию, что полуфеодальный прогнивший строй не может приспособиться к меняющимся научным, техническим, социальным условиям. У него крепнет желание бороться за изменение существующего государственного порядка. Путь решительной революционной ломки кажется ему слишком жестоким. Вернадский придерживается либерально-демократических взглядов. Главной задачей он считает изменение самодержавия путем постепенного введения системы представительных органов так, чтобы в конце концов Россия превратилась в парламентское государство. Однако даже и такие взгляды были неприемлемы для косного царизма, не допускающего никаких ограничений собственной власти. «Жизнь заставляет выступать в вопросах высшего образования. А между тем нет сейчас возможности делать что-нибудь. Теперь время идейной пропаганды, русский человек лишен возможности действовать в России»{15}. Для того чтобы воплотить либеральные взгляды в жизнь, Вернадский встает на путь нелегальной политической борьбы. Несколько членов братства — он, Шаховской, Корнилов, Греве — решили создать и финансировать вместе с другими общественными деятелями издание за границей нелегального либерального журнала «Освобождение».
В Москве в 1900–1902 гг. состоялись совещания о плане действий. Они, как правило, проходили на квартире Вернадского. Следующим шагом группы, издававшей «Освобождение», было создание тайного сообщества для нелегального распространения журнала в России и пропаганды конституционных идей. А в Швейцарии в июле 1903 г. в районе Шафгаузена на берегу озера Констанц встречались земцы и лица свободных профессий, главной задачей которых было образование тайной либеральной организации. В этой встрече принял участие В. И. Вернадский. С целью конспирации каждое из трех заседаний происходило в различных курортных местечках, куда под видом туристов съезжались его участники. На повестке дня стоял вопрос — создать ли единую политическую партию или союз различных общественных групп? Подавляющим большинством была принята вторая организационная форма, что послужило созданию «Союза освобождения». На съезде выдвигались также принципы общей программы, объединяющей деятельность отдельных групп и кружков. В нее включалась «личная свобода, гарантированная независимым судом», «бессословное народное представительство», «создание учредительного органа», составленного из представителей земского самоуправления и «дополненного элементами, недостаточно в нем представленными».
После возвращения в Россию участники совещания в Шафгаузене решили распространить на всю Россию деятельность «Союза освобождения». В начале января 1904 г. Союз собрал учредительный съезд, в котором приняли участие делегаты от 22 городов. На нем были внесены дополнения к первоначальной программе «Союза освобождения», такие, как проект закона о выборах на основе всеобщего, равного, тайного и прямого голосования, выражено положительное отношение к социальным реформам, признано право самоопределения народностей Российской империи и др.
Русско-японская война, начавшаяся вскоре после учредительного съезда «Союза освобождения», привела к подъему революционного настроения русской интеллигенции. Обстановка особенно обострилась к осени 1904 г. Тогда совет «Союза освобождения» активизировал свою деятельность: решено было провести своеобразную политическую акцию, которая выражала бы общественный протест самодержавию и объединила бы все оппозиционные силы.
В назначенный день во многих городах России открылась банкетная кампания, начало которой было приурочено к 40-летию судебных уставов — 20 ноября 1904 г. С этого дня в ресторанах и общественных местах собиралась разнообразная публика, объединенная только одним — оппозиционным отношением к самодержавию. Здесь можно было услышать резолюции с требованием политических свобод. Они публиковались в левых газетах с перечнем имен подписавшихся лиц. Банкетная кампания сыграла значительную роль в активизации общества, росте его политического самосознания накануне революции 1905 г.
После банкетной кампании оставалось еще одно тактическое средство борьбы — организация профессионально-политических союзов, призванных объединить широкие демократические слои под лозунгами и требованиями, выдвигаемыми «Союзом освобождения». С этой целью было образовано несколько профессионально-политических союзов. В создании первого из них — «Академического» — активное участие принял В. И. Вернадский. Он, а также К. А. Тимирязев, выступили в прессе с идеей такого объединения профессуры, которое отстаивало бы ее профессиональные интересы и интересы высшей школы. 6 января 1905 г. была опубликована записка «Нужды просвещения». Первоначально под ней стояло 342 подписи крупнейших ученых России, а затем число их возросло до 1430. Так еще до начала революции 1905–1907 гг. фактически сложился «Академический союз», выступавший за свободу науки, против казенно-бюрократических методов управления ею, диктовавшихся царским правительством.
В октябре 1905 г. организовалась Конституционно-демократическая партия, составившая левое крыло российского либерализма. Начавшаяся первая российская революция не была неожиданностью для Вернадского. Называя ее «огромной», он видел основную ее причину в реакционной, неуступчивой политике Александра III и Николая II{16}, в том, что «понемногу, не только скрытно, но и явно, царская власть в глазах частных лиц и общества в России связывается с бюрократической системой и является простым ее орудием. Нигде и никогда она не может идти помимо нее и против нее»{17}. Отсюда и неизбежность революции, которую В. И. Вернадский, ставивший выше всего идеи гуманности и демократии, не мог желать своей стране. «…Может быть, придется пережить многолетний и острый кризис. Это не то, что было в конце XVIII столетия во Франции, — это что-то более своеобразное и серьезное»{18}. Вернадский не разделял идей социализма, но решающим здесь были не узкоэгоистические соображения и не классовая ограниченность, как принято говорить в таких случаях. Просто Вернадский считал, что социализм как научная идея не выдерживает критики: «… в России теперь идет борьба трех великих философско-общественных идей: 1. Социалистической — время которой, по моему убеждению, идейно прошло. Она опоздала, так как поколеблена и исчезла научная достоверность ее построений»{19}. Не принимая и вторую автократическую идею, он объявлял себя сторонником третьей — демократической, которая должна была быть «построенной на признании неотъемлемых прав личности»{20}. Именно этой идее и должна была служить кадетская партия. «Стал кадетом, — вспоминал в 1942 г. Вернадский на закате жизни, — с одной стороны, незаметно, жизненно через братство, «Союз освобождения», земскую дружескую среду. Из этих хорий выросла моя партийность кадетская — незаметно бытовым путем»{21}. Именно о таких людях, как В. И. Вернадский, писал В. И. Ленин, когда, критикуя кадетских лидеров за ошибки, он оговаривал, что это не результат их лицемерия и сознательной фальши, а что «среди кадетов несомненно есть преискренние люди, верящие в то, что их партия есть партия «народной свободы»{22}. В отличие от других кадетов, не решивших до конца вопрос о политическом строе России, Владимир Иванович был куда дальновиднее. «…Всюду чувствуется большая реальность осуществить республику. Кто же может быть выставлен как кандидат в президенты от социал-демократов? Ленин?» — задается вопросом Вернадский в ноябре 1905 г.{23} Как тут не вспомнить провидческие слова В. И. Ленина о 1905 г. как. генеральной репетиции и Февраля, и Октября 1917 г. Характерно для Вернадского, что с работами В. И. Ленина и других социал-демократов он познакомился за 10 лет до этого и высоко их оценил. «Некоторые их (социал-демократов. —
Весной 1906 г. в России стали действовать две законодательные палаты: нижняя — Государственная дума и высшая — Государственный совет, половина членов которого назначалась царем, а вторая — выбиралась различными общественными организациями: земством, городскими думами, дворянскими собраниями, съездами промышленников и торговцев. Входила в его состав и так называемая Академическая группа из шести человек, которую выбирали по три представителя от каждого университета и Академии наук. Ясно понимая цель Государственного совета — не пропускать тех неугодных самодержавию законопроектов, которые могут быть приняты Думой, ЦК кадетской партии все же считал, что Академическая группа должна «вступить в состав Государственного совета в надежде, что члены этого учреждении от Академии наук и университетов составят в нем сплоченную группу и смогут вступить в контакты с другими прогрессивными элементами Государственного совета»{26}.
Вернадский полностью разделял мнение ЦК партии. Он определил Государственный совет «как одно из самых неудачных и самых бесцельных созданий бюрократического законодательного творчества». Его цель, считал он, «иметь возможность затормозить на законном основании» деятельность Думы. Государственный совет «никогда не согласится с широкой демократической реформой государственного управления, с аграрной реформой, с рабочей реформой, отвечающей желаниям и программам рабочих масс». Он не сможет «отнестись беспристрастно и сочувственно к уничтожению всяких привилегий или неравенства отдельных классов или групп населения»{27}.
С большой неохотой{28}, ясно представляя себе всю тяжесть и, главное, бесперспективность борьбы за свои идеалы в реакционном Государственном совете, Вернадский тем не менее согласился баллотироваться и был избран в состав Академической группы. Вокруг нее объединилось 17 человек, политические убеждения которых были близки к кадетским{29}.
Группа эта встала сразу же в оппозицию к большинству Государственного совета. Члены ее — В. И. Вернадский, А. А. Шахматов, А. С. Лаппо-Данилевский и др. — в ответ на речь царя оглашают в общем собрании Совета свой специальный адрес (программу), в котором требуют амнистии политическим заключенным, «широкого просвещения народных масс на основе всеобщего обучения», «коренного разрешения аграрного и рабочего вопросов», «равенства всех граждан перед законом, равноправия всех народов, населяющих Россию, и реорганизации местного самоуправления на началах самодеятельности»{30}.
Особенно великого гуманиста волнует вопрос о смертной казни, отмены которой он требует и в Совете, и в публичных выступлениях в печати. «Вчера обсуждался вопрос о смертной казни, — пишет он жене 26 июня 1906 г., — и, боже, что там творилось! Сегодня выборы комиссии, я, вероятно, войду в нее, т. е. мы добились права самостоятельного избрания. Соглашение невозможно, и на следующей неделе придется выступить с решительным открытым и публичным ответом. Может быть, скоро придется и уйти из Государственного совета»{31}. Вопрос этот для Вернадского настолько важен, что за два дня до этого письма он предупреждает Наталью Егоровну: «…если вопрос о смертной казни провалится — я думаю, уйдем…»{32}
Через две недели, 10 июля 1906 г., он публикует в кадетском официозе «Речь» статью «Смертная казнь». «Сотни казней, сотни легально и безнаказанно убитых людей в течение немногих месяцев, в XX веке, в цивилизованной стране, в образованном обществе! Если бы нам сказали об этом как о возможном и вероятном несколько лет тому назад, мы сочли бы это дикой фантазией. Когда в некоторых кругах русского общества перед наступлением революции носился страх ее кровавых дел, этот страх обращался в сторону революционеров. Революция пришла, и оказалось, что правительственная власть стоит далеко впереди их, что на ее совести несравненно больше крови и больше убийств… И занесенная кровавая рука власти не останавливается. Правительственный террор становится все более кровавым..
Это орудие должно быть отнято у власти. Смертная казнь должна быть бесповоротно и окончательно отменена. В защиту ее не слышно никаких разумных доводов, ее сторонники молчат — в них говорит лишь чувство отмщения и возмездия, лишь рутина и умственная беспомощность»{33}.
После роспуска I Государственной думы 8 июля 1906 г. и приостановки заседаний Государственного совета вся Академическая группа подает в отставку. Затем один из ее членов — Д. И. Багалей снимает свою подпись. «В общем, он боится — чего — совершенно нельзя уразуметь. Как это тяжело видеть — людишек», — комментирует поведение своего трусливого коллеги Владимир Иванович{34}. Вскоре состоялись новые выборы Академической группы, и Вернадского вновь выбирают ее членом.
Наступившие годы реакции делают жизнь все более тягостной. 14 января 1908 г. в газете «Речь» Вернадский пишет: «Страна залита кровью… Все держится одной грубой силой»{35}. Активная деятельность в Государственном совете становится невыносимо трудной. Остается, как и всегда в годы безвременья, одна отдушина — «чистая наука». Но и на нее чугунная пята самодержавия давит безжалостно, сокрушая все и вся. Министр просвещения (!) Л. А. Кассо в феврале 1911 г., проявляя особую ретивость и услужливость, в нарушение Университетского устава увольняет с профессорских должностей подавших в отставку со своих административных постов ректора А. А. Мануйлова, помощника ректора М. А. Мензбира и проректора П. А. Минакова. «Эта мера поразила, как гром, — писал Вернадский. — При таких тяжелых обстоятельствах, не видя никакой возможности найти выход, удовлетворявший их представлениям о человеческом достоинстве и чести 21 профессор Московского университета подал в отставку. За ними последовал ряд приват-доцентов и других преподавателей. Из Московского университета ушло более 100 преподавателей — случай неслыханный в истории высших школ, — почти треть его состава учительских сил»{36}. Разумеется, что среди лучших и честнейших был и В. И. Вернадский. С любимым преподавательским делом было покончено, и, казалось, навсегда! Вернадский переезжает в Петербург работать в Академии наук, членом которой он был с 1906 г.
Царские власти, не забыв обиды, исключили его из Государственного совета, членством в котором он и без того тяготился. Но нет худа без добра! Вынужденное и неблагодарное членство в Государственном совете дало возможность ученому ознакомиться с «государственной элитой» самодержавия и по достоинству оценить ее. «Вереде белой (эмигрантской. —
Однако активное участие в общественной жизни и интерес к проблемам высшей школы окончательно у Вернадского никогда не исчезали. В сентябре 1917 г. один из приютинцев, академик Сергей Федорович Ольденбург, бывший в то время министром народного просвещения во Временном правительстве, предложил Вернадскому пост товарища министра, заведующего отделом высшей школы. Он согласился и энергично принялся за подготовку реформ и планирование новых университетов (при нем был открыт Пермский университет) и региональных отделений Академии паук (в Грузину на Украине и в Сибири).
После Октябрьской революции Владимир Иванович по эмигрировал, как многие другие ученые России за границу, где ему предлагали возглавить кафедры в крупнейших университетах мира. Он остался со своим народом, со своей Родиной, переживавшими после кровопролитной гражданской войны нелегкие годы. Всю свою кипучую деятельность В. И. Вернадский посвящает научной работе, организации в Советском Союзе новых научных центров.
ИЛЛАРИОН ИВАНОВИЧ ВОРОНЦОВ-ДАШКОВ
В сентябре 1915 г. генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета, наместник его императорского величества на Кавказе, гр. Илларион Иванович Воронцов-Дашков покидал Кавказ. Завершался последний этап служения России одного из крупных ее государственных деятелей XIX — начала XX в. Проводы вышли пышными, и 78-летний глава кавказской администрации услышал в свой адрес много хвалебных слов. Надо полагать, что он должен был быть доволен той высокой оценкой своей деятельности и личных качеств, которая многократно звучала во время прощальных церемоний.
Его жизнь пришлась на три исторические эпохи. Родился Воронцов-Дашков в дореформенное время, а основная деятельность протекала в период капиталистических преобразований в России. Ему, представителю одного из самых аристократических родов, суждено было стать реформатором буржуазного типа.
Поприщами были — военное и гражданское. Воронцов-Дашков был близок к царствующему дому Романовых, верность которому сохранял на протяжении всей своей жизни. С его именем связывали карательные акции против революционного движения на Кавказе, но он был и инициатором освобождения крестьян от временнообязанных отношений. Деятель эпохи контрреформ, игравший видную роль в рядах правящей бюрократии, Воронцов-Дашков впоследствии имел в общественном представлении репутацию либерала, в ореоле которого и ушел из жизни.
Общественно-политические взгляды Воронцова-Дашкова претерпели эволюцию и не могли не отразить всей противоречивости и сложности того. времени, на протяжении которого он активно действовал в качестве одного из представителей верховных эшелонов российской бюрократической власти.
Фигура Воронцова-Дашкова, аристократа и сановника, всегда привлекала к себе внимание со стороны различных слоев общества. О нем писали, вспоминали — словом, «судили и рядили» его современники. Но историческая память сохранила весьма односторонние и зыбкие контуры его личности, что было следствием нашего незнания, неизученности его многогранной деятельности.
Между тем гр. Воронцов-Дашков являет собой тип государственного деятеля России, столь значительного и интересного, что заслуживает нашего внимания, а следовательно, исследования.
В фамилии «Воронцов-Дашков» для нашего персонажа родовой является первая ее половина, поскольку ведет свое начало эта фамилия лишь с 1807 г. В том году скончался последний из рода князей Дашковых{38}, сын знаменитой Екатерины Романовны Дашковой, президента Российских Академий, урожденной Воронцовой. Павел Михайлович умер бездетным, и род Дашковых по мужской линии пресекся. Екатерине Романовне, не чуждой честолюбия, хотелось увековечить свое имя{39}.
Выбор пал на внучатого племянника Екатерины Романовны — Ивана Илларионовича Воронцова, с матерью которого, гр. Ириной Ивановной, она была дружна.
Ирина Ивановна, урожденная Измайлова (1768–1848), была женой гр. Иллариона Ивановича, племянника известных Романа и Михаила Илларионовичей Воронцовых. Однако ей было суждено прожить со своим мужем недолго — он скончался всего 30 лет от роду в год рождения их единственного сына (1790), нареченного Иваном.
После смерти мужа Ирина Ивановна провела несколько лет за границей, чтобы поправить здоровье сына и, вернувшись в Россию, занялась устройством его имущественных дел. Благодаря умелому управлению хозяйством она значительно увеличила состояние. Поскольку сын был несовершеннолетним, то решение от его имени Ирина Ивановна приняла сама. Александр I дал согласие, и Иван Илларионович стал первым именоваться графом Воронцовым-Дашковым{40}.
Что же касается собственно рода Воронцовых, то вряд ли есть нужда в излишнем представлении, так как он принадлежал к стариннейшему в России, восходившему к XI в., родоначальниками которого были выходцы из Пруссии, и был славен он просвещенными мужами и первейшими красавицами.
Первым крупным политическим деятелем в роду Воронцовых был Михаил Илларионович (1714–1767). Он принимал участие в возведении на престол Елизаветы Петровны в 1741 г., после чего был осыпан милостями: назначен государственным канцлером, получил титул графа и стал обладателем обширных имений, составивших основу богатства Воронцовых{41}. Ему был пожалован лейб-кампанский герб, который давался дворянским фамилиям, оказавшим особые услуги Елизавете Петровне, Девиз лейб-кампапских гербов должен был отвечать идее верности и ревностного служения престолу и отечеству, что и нашло отражение у Воронцовых: «Sumper Jmmota Fides» — «Верность никогда непоколебимая»{42}. Нужно сказать, что все выдающиеся представители рода Воронцовых следовали этому принципу, будь то на поприще дипломатическом (А. Р. и С. Р. Воронцовы), или военном и гражданском (св. кн. М. С. Воронцов).
Поскольку у Михаила Илларионовича не было мужского потомства, то император Франц I разрешил распространить графский титул на родных братьев — Романа и Ивана Илларионовичей{43}.
Родоначальником ветви Воронцовых-Дашковых являлся Иван Илларионович, генерал-поручик (1719–1789), младший из трех возвысившихся при Елизавете Петровне братьев Воронцовых, президент вотчинной коллегии. Был женат на Марии Артемьевне, урожденной Волынской, и приходился Иллариону Ивановичу прадедом.
Воронцовы, занимавшие видные государственные посты, в то же время были крупнейшими русскими землевладельцами{44}. У отца Михаила Илларионовича было только 200 душ крестьян{45}. Но уже к началу XIX в. (1801 г.) Воронцовы имели 232 деревни, 5711 дворов, 53 478 крепостных и 271 363 дес. земли. Владения были разбросаны в 16 губерниях и 49 уездах. География их обширна и разнообразна, что сказывалось на экономике вотчин, делая ее многосторонней по своей хозяйственно-экономической направленности.
Основная и самая большая группа поместий находилась в Центрально-промышленном районе (Московская, Тверская, Калужская, Владимирская, Костромская, Ярославская губернии и примыкавшие к ним уезды Вологодской губернии); вторая — в Центрально-черноземной полосе и по нижнему течению Волги; третья — на северо-западе страны, преимущественно в Петербургской и Новгородской губерниях; четвертая — в Крыму, пятая — на Северном Кавказе. Отсюда интенсивное развитие земледелия, производство товарного хлеба и других продуктов сельского хозяйства, виноделие, торговое скотоводство.
Воронцовы обладали огромными лесными массивами, (в 1881 г. лишь по центрально-промышленному району насчитывалось 14 511 дес.), использовавшимися владельцами на продажу для кораблестроения и на промышленное топливо. В своих руках они также сосредоточивали все мукомольные мельницы, полотняные фабрики, сдавали в аренду покосы, рыбную ловлю на Волге, торговые места, винные лавки и харчевни{46}.
Отметим, что Воронцовы были в то же время и промышленниками. Предприятия эти были достаточно многочисленны и разнообразны: курили вино для продажи и поставки в казну (водочный завод в Мурине Шлиссельбургского уезда Петербургской губернии, винокуренный завод в Симбирском уезде Симбирской губернии), занимались производством железа и меди (медеплавильные заводы на Урале, пожалованные еще М. И. Воронцову Елизаветой), организовывали мануфактурные предприятия и др.{47}.
Как видно даже из краткого обзора, хозяйство было весьма внушительных размеров.
Такова родовая предыстория принявшего, фамилию Дашковых молодого графа Ивана Илларионовича Воронцова.
Первый граф Воронцов-Дашков дослужился до действительного тайного советника, стал членом Государственного совета. Занимал должность управляющего экспедицией церемониальных дел при особой канцелярии министерства иностранных дел, был вице-президентом Капитула российских императорских и царских орденов. Имел множество наград — как российских, так и европейских{48}.
В 1834 г. Иван Илларионович женился на Александре Кирилловне Нарышкиной (р. в 1818 г.). В генеалогическое древо Воронцовых-Дашковых вплетается новая ветвь. Дед Иллариона Ивановича по материнской линии — Кирилл Александрович (1786–1836) сделал свою карьеру при дворе: обер-гофмаршал, действительный камергер, член Государственного совета. Бабка — Мария Яковлевна, урожденная Лобанова-Ростовская (1789–1854), известна своим знакомством с, Пушкиным{49}.
Дом Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова находился в начале Дворцовой набережной, № 1 (№ 3 по Большой Миллионной){50}, и считался в Петербурге самым модным и привлекательным. Каждую зиму Воронцовы давали бал, который удостаивался посещением двора и являлся событием в светской жизни столицы. Описание этих балов дал состоявший в родстве с Александрой Кирилловной и бывший с ней в дружественных отношениях В. А. Соллогуб. «В день, скорее, в вечер торжества дом-дворец Воронцовых-Дашковых представлял великолепное зрелище; на каждой ступени роскошной лестницы стояло по два ливрейных лакея: внизу в белых кафтанах — ливрея Дашковых, на второй половине лестницы в красных кафтанах — ливрея Воронцовых. К десяти часам все съезжались…» Ничьи балы «не имели того оттенка врожденного щегольства и барства, которым отличались приемы Воронцова-Дашкова»{51}. Самым видным лицом среди аристократов называет его А. Я. Панаева{52}.
Успех балов Воронцова-Дашкова в значительной степени определялся «благодаря очаровательности… молодой прелестной графини Александры Кирилловны», — вспоминает Соллогуб. Ни в одной из женщин не встречал он «такого соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью»{53}. Именно эта черта вдохновила М. 10. Лермонтова на строки стихотворения. «Как мальчик кудрявый резва, нарядна как бабочка летом…».
Известен эпизод, связанный с приглашением Лермонтова на один из балов Воронцовых-Дашковых. Появление на балу приехавшего с Кавказа в отпуск опального поэта нашли неприличным и дерзким, Воронцова-Дашкова вынуждена была вывести поэта из зала через внутренние покои{54}. Воронцова-Дашкова послужила прототипом одного из персонажей романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» (кн. Р.), ей было посвящено стихотворение Н. А. Некрасова «Княгиня». Впрочем, оба эти образа мало соответствовали действительности.
В 1835 г. у Воронцовых-Дашковых родилась дочь. Нарекли ее Ириной, вероятнее всего, в честь бабушки, Ирины Ивановны, которая жила здесь же, в доме на Дворцовой набережной, занимая покои на первом этаже{55}.
В 1837 г., 26 мая, у Воронцовых-Дашковых родился сын, получивший традиционное для Воронцовых имя Илларион.
Что нам известно о его детских годах? Надо полагать, что они были типичными для людей круга, к которому принадлежал юный граф. Он получил хорошее домашнее образование и воспитание. Сохранились ученические сочинения Иллариона Ивановича по отечественной истории и русской словесности. Их темы: «Слово о полку Игореве», «Слово о Данииле Заточнике», «Завещание Владимира Мономаха», о Мамаевом побоище, о М. В. Ломоносове и т. п.
Сочинения выявляют стремление их автора к самостоятельному мышлению. В своем сочинении о ««Пугачевском бунте» Пушкина» он пишет: «Одно из лучших наших исторических сочинений — это «Пугачевский бунт» Пушкина». Быть может, его отношение к Пушкину формировалось в атмосфере поклонения перед поэтом, которое культивировалось в семье. Ему, вероятно, не раз приходилось слушать рассказ матери о ее встрече с Пушкиным, ехавшим на дуэль с Дантесом. Она часто и с горечью вспоминала этот эпизод и охватившие ее, тогда девятнадцатилетнюю девушку, дурные предчувствия, увы, оправдавшиеся{56}.
Свою работу о Фонвизине автор предваряет следующими словами: «Есть ли у нас театр? На этот вопрос можно ответить, что у нас когда-то был театр, что теперь у нас почти все театральные сочинения так ничтожны, что и нс стоит об этом говорить». Весь последующий анализ современной комедии склоняет юного автора к мысли о том, что лучшие русские комедии были написаны в XVIII в. (из сумароковских — «Опекун» и «Трессотиниум», «очень занимательные комедии «Хвастун» и «Чудаки» Княжнина, некоторые из комедий Клушина), и жаль, что «комедии наших главных писателей пришли в забвение». Пытаясь определить причину снижения уровня комедий, он пишет: «Теперь у нас нет комедии, если комедию считать зеркалом нравов. В наших комедиях нет ничего оригинального: она пустой разговор, лишенный остроумия французских, которым подражали. Не должно ли искать причину этого в самом характере народа, а не только в том, что у нас еще не родилось великого комика, который бы создал комедию истинно русскую?». Что же, не откажешь молодому человеку в независимости суждений.
Илларион Иванович хорошо рисовал. Многие его черновики, оборотная сторона сочинений{57}, записи сопровождались карандашными набросками. Эта привычка сохранялась у него на протяжении всей жизни. Он собственноручно выполнил и предложил Александру III рисунок шапки для него{58}.
Детство его проходило в доме на Дворцовой набережной и на каменноостровской даче, принадлежавшей бабушке по отцовской линии — Ирине Ивановне. Воронцов-Дашков был воспитан в традициях уклада жизни того круга, к которому принадлежали его родители. В 1855 г. он поступает в Московский университет, по уже в следующем году прерывает обучение и в разгар Крымской войны увлеченным военной службой 19-летним юношей вступает в русскую армию.
В 1858 г. он производится в корнеты, однако неудовлетворенный жизнью в столичном гарнизоне, подает ходатайство о переводе его на Кавказ и вскоре туда уезжает{59}. Именно 1858 г. датируется начало первого этапа служебной деятельности Воронцова-Дашкова, квалифицируемой как военная. Ибо до назначения на первую административную должность его гражданской службы — министром императорского двора и уделов в 1881 г. — главным направлением деятельности Воронцова было военное.
Воронцов-Дашков попал на Кавказ, когда там шел завершающий этап Кавказской войны. Во главе армии с 1856 г. стоял кавказский наместник кн. А. И. Барятинский, с именем которого связаны крупные военные операции против горцев и пленение Шамиля. Воронцов-Дашков принимал активное участие в военных действиях в отрядах Адагумском, Шапсугском, Даховском, а также Дагестанском{60}, которому принадлежала решающая роль в окружении чеченского аула Ведено и Гуниба, куда бежал Шамиль{61}. Воронцов-Дашков командовал конвоем Барятинского, таким образом, как отмечали биографы Воронцова-Дашкова, молодой граф «имел полную возможность выказать свои недюжинные и разносторонние способности». За особенные отличия в войне Воронцов-Дашков был произведен в чин ротмистра и получил в 1861 г. свой первый орден — св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», а вскоре — наградное золотое оружие{62}.
А. И. Барятинский угадал в молодом офицере большие способности, приблизил к себе и давал всевозможные поручения. Как рассказывал сам Воронцов-Дашков, Барятинский привлек его к изучению экономического положения Кавказа и составлению докладов по вопросам гражданского управления, впоследствии так пригодившихся ему. По словам В. G. Кривенко, много лет сотрудничавшего с Воронцовым, «граф Илларион Иванович с особенною благодарностью вспоминал князя и время, проведенное при нем на Кавказе»{63}. Позже в одном из своих писем цесаревичу Александру Александровичу Воронцов-Дашков благодарит его за то, что тот взял его с собой в Ивановское на похороны «нашего старого фельдмаршала, так не вовремя сошедшего со сцены»{64}.
Воронцов-Дашков, флигель-адъютант кн. Барятинского, в Тифлисе коротко сходится с семьей Андрея Михайловича Фадеева, также флигель-адъютанта (старшего) фельдмаршала, члена Совета кавказского наместника. Как известно, С. К). Витте, родившийся в Тифлисе, провел свое детство в доме А. М. Фадеева — деда по материнской линии, о чем подробно пишет в своих воспоминаниях. Особенно коротко сходится Воронцов-Дашков с сыном Фадеева, Ростиславом, ближайшим сотрудником Барятинского, известным публицистом и военным историком. «И вот эта близость, которая установилась между ними в то время, — вспоминает Витте, — соединила их на всю жизнь». В этом мы еще будем иметь возможность убедиться.
Нужно сказать, что дом Фадеевых аккумулировал тифлисское общество не только в силу свойственного им гостеприимства. Дело заключалось еще и в том, что здесь давала спиритические сеансы внучка А. М: Фадеева, двоюродная сестра С. 10. Витте, известная теософка Е. П. Блаватская (литературный псевдоним — Радда-Бай). Как пишет Витте, «она почти свела с ума часть тифлисского общества различными спиритическими сеансами…». В числе постоянных посетителей — братьев гр. Орловых-Давыдовых, Перфильева и др. — был и Воронцов-Дашков. «Это были молодые люди из петербургской гвардейской geunesse doree[2]; я помню, — продолжает Витте, — что все они постоянно просиживали у пас вечера и ночи, занимаясь спиритизмом».
Здесь гр. Воронцов-Дашков был переведен в адъютанты наследника цесаревича, будущего императора Александра III. «Таким образом, — отмечает Витте, — между ними с молодости установились дружеские отношения»{65}. В первый свой приезд на Кавказ Воронцов-Дашков пробыл там недолго. Наступило замирение, он покинул Кавказ почти одновременно с отъездом Барятинского за границу (1862 г.) и возвратился в Петербург{66}.
Однако вскоре его как флигель-адъютанта командируют в Туркестан для инспекции войсковых частей. Но он не удовлетворяется ролью контролера и принимает участие на театре военных действий{67}. Стоит во главе авангарда под Мирза-Арабабатом 10 апреля 1865 г., за что награждается орденом св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. За рекогносцировку крепости Ура-Тоби, а также командование штурмовой колонной при штурме крепости 24 сентября 1865 г. он получает орден св. Георгия 4-й степени. Через месяц Воронцов-Дашков командует штурмовыми колоннами при взятии крепости Джизак, и вновь за свои военные способности и проявленную в боях храбрость он удостаивается ордена, на этот раз — Владимира 3-й степени с мечами{68}.
И вновь — Воронцов-Дашков обращает на себя внимание своими деловыми качествами. По личному ходатайству губернатора Туркестанской области Д. И. Романовского Воронцова-Дашкова назначают в 1866 г. помощником{69}. Блестящая карьера — в 29 лет он генерал-майор, назначен в свиту{70}.
Тридцати лет от роду гр. Воронцов-Дашков назначается командиром лейб-гвардии гусарского его величества полка{71}. Граф приезжает в столицу свитским генералом, георгиевским кавалером. Отметим, что он кавалер не только российских, но и европейских орденов — таких, как Красного Орла 3-й степени, саксонско-веймарского Белого Сокола, французского Почетного легиона и др.{72}
1867 г. — поистине счастливый год в жизни Воронцова-Дашкова. Он женится на Елизавете Андреевне (Лили) Шуваловой, внучке первого кавказского наместника кн. Михаила Семеновича Воронцова, приходившегося Иллариону Ивановичу троюродным дядей, — вот так вновь соединились две ветви Воронцовых.
В семье Воронцовых более чем благожелательно отнеслись к сватовству Воронцова-Дашкова. «Княгиня (Елизавета Ксаверьевна. —
Мать Елизаветы Андреевны, Софья Михайловна Воронцова (1825–1879), по существующей в пушкиноведении гипотезе — дочь Пушкина, которой предположительно было посвящено стихотворение поэта «Прощай, о милое дитя, я не скажу тебе причины…»{74}.
Отец, гр. Андрей Павлович Шувалов (1816–1876), также происходил из старинного русского рода, сын видного военного деятеля и дипломата Павла Андреевича. Воспитывался у М. М. Сперанского, официального опекуна братьев Шуваловых. А. П. Шувалов служил вместе с Лермонтовым, имел общий круг знакомых, был участником «Кружка шестнадцати». Современники считали, что в образе Печорина были воплощены некоторые черты характера Шувалова, и находили даже их портретное сходство{75}.
Поделиться книгой: