Школа Добра и Зла. Рассвет

Всегдашники прикладывали руки к сердцу, смахивали слезы, с трудом сдерживали эмоции – настолько их тронули слова Гефеста. Даже Кима была поражена.

– Ну не-е-е-ет, – протянул Аладдин, отворачиваясь от Гефеста. – Я ни за что не пойду на Снежный бал с тобой. Только через мой труп.

– Тогда я не буду есть, пока ты не скажешь «да», – с вызовом ответил Гефест. Он сел на пол и привязался галстуком к ножке кресла. – Пищей мне станут мои чувства и эмоции.

Аладдин отмахнулся.

– Ну и замечательно. Питайся своими эмоциями. Лучше уж твой труп, чем мой.

В зале снова повисла тишина, словно оттуда выкачали воздух.

Кима чуть не разрубила Аладдина взглядом пополам.

– Это Школа Добра, не забыл? Всегдашники верят в искренние чувства. Насмехаться над ней – это удел никогдашников. И учитывая, что ты уже успел испортить церемонию Приветствия, соврал, что у тебя есть волшебная лампа, заколдовал Гефеста, а потом унизил… вполне разумным будет предположить, что и в школу ты попал посредством мошенничества и воровства. И ты не достоин здесь учиться.

Напряжение нарастало. Все в столовой совсем иначе взглянули на Аладдина.

Даже амурчики на стенах, похоже, буравили его укоризненными взглядами.

Аладдин покраснел.

В родном городе – недостойный.

Здесь – недостойный.

А настоящая принцесса, единственный шанс для него завоевать любовь и уважение, смотрит на него как на пустое место.

Он не знал, что делать… его охватила паника… и прежде, чем он успел понять, что произошло, он повернулся к Гефесту и от безысходности пролепетал:

– М-м-мы пойдем на бал в одинаковых костюмах?

Глава 9

Рафал расхохотался, наблюдая за Сторианом, в красках расписывающим сцену в столовой.

– «Мы пойдем на бал в одинаковых костюмах?» – прочитал он, почти согнувшись пополам. – Твой драгоценный маленький всегдашник, влюбленный в девочку, теперь пойдет на бал с мальчиком, в которого влюблена она. А до Снежного бала еще несколько месяцев – представь, как они все настрадаются. Готов поспорить, Сториан такого не предвидел.

– Сториан впервые рассказывает историю о нас. Перо, которое должно писать сказки о наших учениках. Тебя это что, совсем не беспокоит? – укоризненно спросил Райен, скрестив руки на груди и облокотившись о книжный шкаф. – А, я забыл. Ты слишком занят попытками испортить бал!

– Благодаря моему вмешательству этот рассказ теперь не о нас, – возразил Рафал. – Перо сказало, что Аладдин изменит между нами все. Вот, смотри – ничего не изменилось, и перо о нас больше даже не пикнуло. Вместо этого я сделал все возможное, чтобы эта история была о мальчике, которого ты хотел сделать добрым, но который доказал, что на самом деле злой.

– Но с чего Сториан вообще начал писать о нас? – не унимался Райен. – И даже не начинай. Ничего ты не доказал. Ты обманом заставил мальчишку поверить, что его лампа настоящая, заманил его в свою часть за́мка и практически вручил ему ее обратно…

– Только полный идиот мог подумать, что лампа настоящая, – рявкнул Рафал. – Она пропитана плохой магией, какой-то самодельной порчей, которая наказывает загадавшего желание. И, учитывая, что твой всегдашничек – вор, я уверен, что в Шазабе была куча народу, которых он обокрал и которые с большим удовольствием наложили бы на него проклятие.

– Так или иначе, что бы ты там ни натворил, я хочу, чтобы ты все исправил.

– Почему это?

Райен сердито посмотрел на него.

– Потому что твой долг, как и мой, – защищать перо и Школу, а твой дешевый трюк – это не просто вопиющая попытка нарушить работу пера, но еще и умышленное посягательство на благополучие наших учеников. И учитывая, что раньше ты еще ни разу не лез напрямую в дела Школы Добра, я не могу не задуматься, действительно ли ты по-прежнему достаточно рассудителен, чтобы оставаться Директором школы. Неожиданный поворот в истории, которую рассказывают о нас. Может быть, ты как раз и встал на тот путь, который обозначен в сказке, – в точности так, как запланировало перо.

Ухмылка исчезла с лица Рафала. Ему стало так больно, что он даже не мог этого описать. Брат еще никогда раньше не ставил под сомнение его честность и преданность школе. То, что началось как шутка, как безобидный спор по поводу того, в какую сторону склонится душа мальчишки, превратилось в нечто куда более пугающее – и важное. Словно глубокая невидимая гниль наконец проявила себя.

Он отвел глаза к окну.

– Сейчас уже слишком поздно. Я ничего не могу исправить. От плохой магии есть только одно противоядие – сделать ее хорошей. Это значит, что мальчишка должен исполнить свое исходное желание самостоятельно.

Райен вспыхнул.

– Так, давай-ка разберемся. Чтобы Гефест перестал пускать слюни по фальшивке, Аладдин должен завоевать любовь Кимы, причем сделать это честно?

– Не просто любовь, а поцелуй настоящей любви.

– Поцелуй. От девочки, которая им не интересуется, которая подозревает, что он попытался наложить на нее любовные чары, и которая очень хочет, чтобы его за это наказали?

Рафал снова ухмыльнулся.

– Именно. Ты утверждал, что можешь сделать душу доброй. Вот, теперь твоя очередь доказывать, что ты достаточно рассудителен, чтобы оставаться Директором школы.

Райена передернуло. Он взглянул брату в глаза.

Сториан позади них записал слова Рафала под изображением двух близнецов, стоящих лицом к лицу.

Но он не записал мысль, которая крутилась в голове у доброго Директора.

Какая же заваруха началась – и все из-за глупого спора.

Нельзя заставлять учеников разгребать все самим.

Если уж его брат полез в эту сказку на стороне Зла, значит, он вмешается на стороне Добра.

Это ведь всегда было лучшим способом разрешения проблем, правильно?

Равновесие.

Глава 10

После первой учебной недели Аладдину очень хотелось попросить какого-нибудь стимфа его сожрать.

Он надеялся, что, приняв приглашение Гефеста на бал, сможет выиграть время, чтобы как-то снять проклятие джинна, но его планы снова были порушены. Во-первых, он так и не смог больше заставить джинна появиться из лампы, как бы сильно ее ни тер. Медный сосуд, избавившись от порчи, которую на него наложили, оставался холодным и темным. Во-вторых, Гефест повсюду за ним таскался, словно восторженный щеночек, заваливая его самодельными подарками и стихами – настолько ужасными, что Аладдин даже не мог предположить, действует ли это проклятие джинна, или Гефест просто сам по себе настолько слабоумен.

– А мне кажется, они милые, – возразил его сосед по комнате, бледный, изящный мальчик по имени Руфиус, который буквально каждую свободную минутку выпекал оладушки и козинаки пастельных цветов.

Аладдина чуть удар не хватил.

– Волшебные часы, которые каждые пятнадцать минут повторяют «Гефест думает о тебе!»? Бесформенная глиняная чашка, на которой вырезаны наши инициалы? Коробка шоколадок, на которых намалеваны наши лица?

– Шоколадки – это моя идея, – тихо признался Руфиус. – Я помог Гефесту их готовить.

Аладдин вытаращил глаза. Ему очень хотелось спросить, почему. Это всего-навсего заклинание, и оно портит ему жизнь.

Проблема, конечно, состояла в том, что он не мог признаться в своем преступлении – уж точно не после того, как Кима при всех назвала его мошенником и вором. Если он признается, что наложил проклятие на любимца всей школы, его начнут еще больше презирать. К тому же в этой школе прославляли любовь – любую любовь, – и чем больше Аладдин выказывал недовольство, тем больше портил себе репутацию. (Руфиус тоже не помог делу, растрезвонив всем о шоколадках.)

– Вот бы мне дарили шоколадки, – сказала Кима, проходя мимо Аладдина по пути на урок истории. – Может быть, мне пожелать, чтобы кто-нибудь в меня влюбился?

Она окинула его долгим взглядом, затем исчезла за углом.

Сердце Аладдина чуть не лопнуло.

Она знала!

Конечно, знала.

Ум Кимы не уступал ее красоте.

А это значит, она знает, что Аладдин попытался завоевать ее сердце обманом.

Как ему теперь влюбить ее в себя на самом деле?

Но мало этого – Аладдину еще нужно было и учиться.

А учеба ему не давалась.

На большинство уроков вместе ходили и всегдашники, и никогдашники – так Директора школы старались добиться взаимоуважения между двумя сторонами. Кроме того, это помогало Добру и Злу устраивать оживленные дебаты и здоровую конкуренцию в испытаниях, за которые ставили оценки. Но вне зависимости от того, кто именно – никогдашники или всегдашники – лучше выполнял задание, Аладдин неизменно получал одну из худших оценок.

На уроке физкультуры он бросил свою команду, чтобы захватить флаг, нарушив тем самым одно из основополагающих правил. На контрольной по благородству Гефест подсадил его на дерево, и Аладдин полез наверх, чтобы поскорее от него избавиться, вместо того чтобы помочь залезть и Гефесту.

– Это что, и было испытание? – недоверчиво спросил он. – Зачем мне помогать ему залезть, если он достаточно силен, чтобы залезть самостоятельно?

Учитель с каменным лицом ответил ему:

– Благородство.

На уроке выживания в сказках, где всегдашники и никогдашники вместе ходили в лес, чтобы изучить местную флору и фауну, он перепутал осиное гнездо с гнездом фей, и всю его группу пережалили.

А еще он начал бояться слова «могриф». Оказалось, что учеников, получающих худшие оценки в классе, не просто исключают из школы. Их еще и превращают в животных или даже… растения. На всю жизнь.

– Так вот что такое могриф, – удивился Аладдин.

– А ты думал, откуда у принцесс их звери-помощники, а у великанов – бобовые ростки? – спросил Руфиус. – Их тоже учат в этой школе.

– Зачем вообще учиться в школе, где тебя могут превратить в лемура или в сосну?

– Или в слизня, или в траву-вонючку – если учишься особенно плохо, – добавил Руфиус. – Такой уж в этой школе риск: либо ты добиваешься славы, либо вечно живешь в позоре. И лучше бы тебе получить хорошую оценку в испытании золотых рыбок. Оно только для всегдашников. И оценка за него очень важна.

К счастью, испытание золотых рыбок казалось довольно простым.

Оно проходило на берегу пруда за школой, вел его учитель по общению с животными, золотистый, мускулистый кентавр с темно-рыжими волосами по имени Максим. Кентавр объяснил, что все ученики по очереди должны опустить в пруд палец и представить себе самое заветное свое желание – и тогда тысячи крохотных золотых рыбок, белых как снег, всплывут на поверхность и изобразят его собою. Если ученику удастся загадать желание с добрым намерением, то он пройдет испытание.

– Интересно, что покажет твое желание, – сказала Кима, стоявшая возле Аладдина. – Новые поддельные лампы?

– Наверное, – вздохнул Аладдин.

Кима хмуро глянула на него.

– Это не шутка. Если ты провалишь и это испытание, у тебя будет третий подряд незачет. Тебя тогда точно сделают могрифом.

– Посмотри на Максима, – возразил Аладдин, указывая кивком на статного, могучего кентавра, освещенного солнцем. – Он могриф, и с ним все в порядке.

Кима закатила глаза.

– Он не могриф. Максим – урожденный кентавр, и, скорее всего, был лучшим учеником в классе, раз уж сейчас преподает. А вот муха, которая летает возле его крупа, – как раз могриф.

Горло Аладдина сжалось.

Первым пошел Руфиус. Он сунул кончик указательного пальца в пруд, и рыбки тут же закружились в воде, изобразив мальчика возле лавки под названием «Пекарня Руфиуса», в витринах которой красовались багеты, булочки и шоколадки.

– И это все добро, на которое способна твоя душа? – резко спросил Максим у Руфиуса, нахмурив бровь. – Пожелал собственную пекарню?

– Я буду в ней каждое утро раздавать бесплатные круассаны бедным детям, живущим в деревне, – начал оправдываться Руфиус.

– Не вижу никаких детей, – возразил Максим.

– Они спят, – сказал Руфиус.

– Незачет, – ответил Максим. – Следующий.

Аладдин напрягся еще сильнее. Если уж добрый, услужливый Руфиус, который сварил для Гефеста шоколадки, не сумел сдать зачет, как он тогда его сдаст?

Когда настала очередь Кимы, золотые рыбки изобразили ее отца, танцующего с ней у нее на свадьбе после многих лет страданий из-за больной ноги.

– Чистая доброта, – похвалил ее Максим.

Ну конечно, подумал Аладдин. Не только красивая и умная, но еще и добродетельная.

Следующим пошел Гефест. Он пожелал, чтобы в школу вместо него пошел его брат-близнец.

– Он заслуживал этого больше, чем я, – признался Гефест.

Кима взглянула на него влюбленными глазами.

– Если честно, я думал, что его желанием будет очередной дурацкий подарок, – пошутил Аладдин. Принцесса свирепо повернулась к нему.

– Золотые рыбки находят самые сокровенные желания, спрятанные в глубине души. А не фальшивые, подброшенные второсортной порчей.

Аладдин вздрогнул.