Столичный доктор. Том II

Блюдников разложил перед собой бумаги, водил по ним карандашом. Сидели опять в его кабинете, наливались свежей порцией чая.

— Человечек мой сделал выписки из документов, касательно интересующего вас лица, заодно просмотрел о других участниках. Значится, все было так…

В ноябре 1894 года в Отделении по охранению общественной безопасности и порядка в городе Москве были получены сведения о том, что в квартире № 6 дома Якуб, по Тишинскому переулку, занимаемой студентом Московского Университета Алексеем Поволоцким собираются подозрительные люди и некто Иван Распутин — рабочий, бывший ссыльный, произносит крамольные речи.

— Вследствие сего за поименованными лицами с начала января 1895 года учреждено было последовательное наблюдение, — Блюдников внимательно на меня посмотрел, фиксирую, понял ли я серьезность проблемы.

Я сделал вид, что все осознаю, внемлю.

— В начале марта, — продолжил пристав, — означенное наблюдение было усилено, причем с этого времени, между прочим, обнаружены были особенно частые сношения Ивана Распутина с Алексеем Поволоцким, студентом Московского Университета Степаном Демидовым Кролевцом, которые посещали различные аптекарские магазины, где они, по-видимому, приобретали разного рода химикаты.

Вот же суки… Химикаты — это бомбы.

— Далее филеры доложили, — взгляд Блюдникова стал еще строже. — Бахарев с Распутиным, встретившись на улице, отправились к Московско-Брестской дороге. После этого они пошли далее и, отойдя от полотна дороги шагов на триста, вошли на вал около одной из выкопанных в этом месте ям, тщательно осмотрелись вокруг и затем скрылись в яме. Через несколько минут послышался глухой взрыв, и над местом, где находились Бахарев и Распутин, показался белый дым. По итогам утреннего осмотра означенного места Начальником Охранного Отделения, на дне указанной выше ямы оказалось овальное обожженное пространство около четырех аршин в длину и одного аршина в ширину, с небольшим отверстием в земле близ одного края обожженного пространства. При этом около этого пространства найдены были найдены осколки стеклянной пробирки с бело-желтоватым порошком на дне.

Мы помолчали, каждый размышляя о своем.

— Евгений Александрович, вы же понимаете, что просите за бомбиста? — я думал, что этим вопросом пристав меня доканает, но нет, он продолжил зачитывать. — Из числа добытых наблюдением данных, кроме вышеприведенных, следует отметить также, что на следующий день Распутин с Бахаревым отправились на вокзал Николаевской железной дороги, где в течение часа осматривали платформу приходящих поездов, обратив особое внимание на подъезд к императорским комнатам, на выход из этих комнат на платформу, а также на лесенку в конце последней, спускающуюся на полотно дороги.

Тут уже, не стесняясь, я выругался матом. Такое не простят. Распутину с Бахаревым, так точно.

— Винокурова же с ними не было?

— Не было, — покачал головой Блюдников. — Но на квартире у Поволоцкого он присутствовал, возмутительные речи вел. Об том тоже есть доклад в Охранном.

— В группе был агент? — прямо спросил я.

На это Блюдников только возвел глаза к потолку:

— Евгений Александрович, глубоко уважая вас, сделал, что мог. О большем не просите.

— Спасибо и на том, — я встал, пожал руку. — Можете на меня рассчитывать и далее.

* * *

К Зубатову на Мясницкую поехал сразу, без раскачки. Просто побоялся, что если начну сомневаться, так и не решу вписаться. А Емельян уедет в Сибирь годков на двадцать. Все-таки, если вопрос касается императорской фамилии, власть будет действовать максимально жестко. Так что просить за Винокурова — себе дороже. Умом я это понимал, но сердцем… Сердцем я был с пламенным студентом. Не в смысле одобрения бомбистов, а по пословице, что, кто в молодости не был революционером — у того нет души. Кто в старости не стал консерватором — у того нет мозгов.

Чиновника по особым поручениям пришлось подождать, и это ожидание стало очень мучительным. Вытерпел, дождался идущего быстрым шагом по коридору Сергея Васильевича, бросился наперерез.

— Прошу всего пять минут. Не более!

— А я о вас был лучшего мнения, господин Баталов, — развел руками в удивлении Зубатов, увидев меня.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 2-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ!

Глава 2

— Я хочу жить с тобой! Точнее, у тебя…

Вика густо покраснела, начала комкать платок в руках.

— В каком смысле со мной? — обалдел я.

Только вернулся на станцию, поднялся в рабочий кабинет, погруженный мыслями в историю с Винокуровым. Зубатов — большой фанат общения с революционерами (ну и перевербовки оных), согласился выслушать Емельяна, переговорить с ним приватно. Так сказать, вне рамок следствия. Стоило мне это совсем не пяти минут уговоров — час убалтывал Сергея Васильевича. Рассказал про достижения парня на поприще фармацевтики, ну и приврал немного. Не без этого. Выслушал кучу ответных упреков. Дескать, нельзя заигрывать с революционерами. И тут я не выдержал, и выдал историю о сборе денег, когда я прикованный к постели лежал. И спросил у чиновника по особым поручениям — стал бы он хлопотать за такого человека? В ответ получил, как ни странно, невнятные междометия. Неужели у этого краснобая аргументы кончились? Или это тоже часть игры?

И вот теперь в голове только одна мысль — как уговорить самого Винокурова не лезть в бутылку и покивать Зубатову во время разговора. Неужели это сложно? Совсем даже не обязательно соглашаться. Просто не посылать на три буквы. Решил, что попробую передать через родственников записку парню в тюрьму. Славка говорил, что знает его мать… Должны же к нему пускать на свидания?

— Ты меня слушаешь?

Вика продолжала стоять перед письменным столом, а я, невежа, даже не предложил ей сесть. Вскочил, подвинул стул.

— Слушаю, тут просто… сложная ситуация.

Я коротко рассказал про Винокурова. И это ненадолго отвлекло девушку от ее хотелок. Она начала расспрашивать меня, потом дала пару полезных советов. Многие деловые вопросы быстро решались на разных раутах и светских салонах, которые устраивали московские аристократы.

— Тебе надо выезжать в свет! — выдала заключение Талль. — Как закончится Великий пост — обязательно! Балы…

Девушка мечтательно закатила глаза, но потом опомнилась:

— Мы любим друг друга, и должны быть вместе!

Это было очень сильное заявление, и я замешкался, не зная, что ответить. Потом сообразил:

— Как же к этому отнесется маменька?

— Она покричит, — уверенно заключила Вика. — Но потом успокоится! Ведь все можно сделать аккуратно. «Русский медик» сдаст мне в наём апартаменты в клинике. Я посмотрела на четвертом этаже — тут есть целых три квартиры! Будем жить рядом, будем жить вместе.

— Слухи пойдут. Как же твоя репутация? Не пострадает?

— Я совершеннолетняя! — уверенно заявила Талль. — Учусь на курсах, работаю в клинике. Получаю у тебя оклад. Почему я не могу жить так, как хочу? И с тем, с кем хочу?

— Ну есть же общественное мнение, — промямлил я, уверенный, что после такого поступка все балы и прочие салоны для нас обоих будут 100 % закрыты. Не уверен, что даже к генерал-губернатору на официальный прием допустят.

— Значит, ты против?!

Крылья носа девушки начали гневно дрожать. Она опять покраснела. Только теперь явно не от смущения.

— Почему же против? Конечно, я за! Но твою маман надо подготовить. Ты согласна?

— Она опять заведет свою шарманку про свадьбу. Не то, чтобы я была против, — Вика лукаво на меня посмотрела. Как же быстро у нее меняется настроение…

— Значит, сначала готовим маму, — заключил я, игнорируя закинутую в мою сторону удочку.

Нет, в эту ловушку опытный холостяк никогда не попадет!

* * *

В клинику пришел Серафим. Я ждал этого визита. Священник был одним из организаторов первого сбора средств — наверняка его купцы спрашивали о моих успехах. Плюс со всей этой суетой я пропустил несколько воскресных служб, это тоже вызвало беспокойство батюшки. Я вроде бы перешел в другой приход, Николая чудотворца что на Курьих ножках, но там случилась кадровая катастрофа — старый священник, отец Алексий, скончался как раз накануне моего переезда, с назначением нового возникли какие-то вопросы. В итоге службы проводил командированный, отец Питирим, но я с ним договорился, что лучше уж буду посещать своего старого духовника.

— Ну показывай свои хоромы, — священник приобнял меня, перекрестился на красный угол.

Делать было нечего, повел Серафима демонстрировать клинику. Половина дома была пустая, палаты тоже не радовали болящими — всего один пациент со сложным переломом, которого бригада подобрала на улице, возвращаясь с вызова. В лаборатории священнодействовал один Славка, в аптеке тоже было пусто — я никак не мог нанять нужного провизора.

Лицо Серафима вытянулось, он явно ожидал бóльшего.

— Может взглянете на бригады? — потянул я священника в комнату ожиданий. Познакомил с Горбуновым, Лебедевым. Думал, что повезет с Моровским и того не будет, но как на зло Вацлав тут же обнаружился, сам спустился знакомиться с батюшкой.

— Католик? — тут же поинтересовался Серафим после окончания официальной части.

Старший врач лишь кивнул.

— Ну то сейчас дозволяется властями, — лицо священника сморщилось.

— Вот, думаем на кареты иконки повесить, — я поторопился перевести разговор от скользкой темы. — Не посоветуете? Ну и освятить, само собой.

Врачи оживились, мы спустились в каретный сарай. Оба экипажа были вычищены кучерами, по полу разбросаны свежие опилки.

— Эту посвятим Пантелеймону Целителю, — Серафим указал на правые сани. — А эту…

Тут батюшка задумался. В сарае прибавилось персонала, все молча ждали решения священника.

— Ну а левая… пусть «Николая Чудотворец».

— Образки можно повесить? — поинтересовался Лебедев. — Не будет то нарушением церковных правил?

— Не будет, — вынес вердикт Серафим. — Ежели освятим.

* * *

Доктор Малышев поехал на «болит живот». Не первый такой вызов, живот и грудь — скоропомощной хлеб. С головой, которая население беспокоит чаще, обычно пытаются сами разобраться. В аптеку прислугу за порошком послать, или врача вызвать. А вот с брюхом и делами сердечными, да и дыхательными, уже привыкают звонить нам.

А я жду. Мне надо показательное выступление устроить, похвастаться перед коллегами, и даже недоброжелателями. А такие непременно имеются. Уверен, в разных кабинетах умные, и не очень, головы, уже вещают втихаря про выскочку, который всё делает неверно. Как правильно — не говорят, а про ошибки и провалы — с огромным удовольствием. Поэтому я и дал ценное указание врачам — при подозрении на острый холецистит тащить болезного сюда. И старшего врача озадачил повторением топографии печени и желчевыводящих протоков, а то оказалось, что граф немного плавает именно в этой области.

Мало того, для закрепления материала я провел отдельное занятие с последующим зачетом. Очень уж хотелось, если не рот заткнуть возможным злопыхателям, то пыл их поумерить. Потому что хоть сама операция и не нова, лет шесть как делают во всем мире, но так, как собираюсь это сделать я, не додумался пока никто.

И вот Андрей Германович не подвел. Привез. И меня в приемный покой вызвали, тоже ждали. Малышев даже пританцовывал от гордости за выполненное поручение.

— Вот, Евгений Александрович, смотрите! — потянул он меня к кушетке. — Всё точь-в-точь как вы на лекции говорили! И даже на шее участок болезненный!

— Благодарю, Андрей Германович. Показывайте.

Дама, классический пример больных холециститом. Тучная, за пятьдесят, и даже волосы обесцвечены пергидролем по модной французской методе. Наверное, в Париже и красила, судя по корням, с полгода назад.

Сначала помыть руки. Врач делает это дважды — перед осмотром, чтобы пациенту приятно было, и после, для собственного удовлетворения. Пока вытирался свежепринесенным специально для главного врача полотенцем, ко мне прорвался муж — тоже тучный, и даже чем-то с женой схожий, что говорило о долгой и счастливой совместной жизни. Вот только большинство волос у него сосредоточилось на лице, а на темени у него была выдающаяся, архиерейских масштабов лысина.

— Господин Баталов! Христом-богом прошу, спасите! Теща ведь, матушка Соломонии Юрьевны, примерно в таком возрасте от печеночных колик умерла! Горе-то какое! Как жить без любезной моей?! Я уж вам пожертвую, не извольте сомневаться!

Для подкрепления серьезности своих переживаний он упал на колени, и попытался обнять меня за ноги. Избежал я сомнительного удовольствия, выполнив весьма сложный маневр уклонения. Любящего мужа потащили на выход фельдшера первой бригады, а я, соответственно, к любезной Солохе. Интересно, это крестивший ее священник преданным поклонником Гоголя был, или просто в святцах имя попалось?

Холецистит — вообще красавец! И пузырные симптомы налицо, и клиника. А при глубокой пальпации и пузырь удалось нащупать, выпирающий из-под нижнего края печени.

— Температуру меряем, давление, — сказал я, и пошел повторно мыть руки.

— Сейчас начнем? Готовить операционную? — подошел ко мне Моровский.

— К чему спешить? — удивился я. — Вы что, на лекции меня не слушали? Золотое окно — семьдесят два часа. У нас чуть больше суток прошло. Сейчас — классика, консервативная терапия. Голод, холод и покой. Есть не давать, разрешить только полоскать рот. И сообщите заинтересованным лицам, что операция назначена… Да пусть на полдень, завтра. А сами, Вацлав Адамович, потрудитесь еще раз повторить материал. А то выяснять, что такое треугольник Кало, у стола будет поздно.

— Будет сделано, — холодно ответил старший врач, и пошел обижаться.

Вот не нравится он мне. Знания оказались не столь обширны, как представлялось вначале. Зато гонору — на троих хватит, даже если каждый из них — граф. С коллегами разговаривает, как с быдлом, постоянно пытается поймать их на ошибках. С персоналом не здоровается даже. Ничего, в эту игру можно играть и вдвоем. В итоге Моровский или уйдет, или начнет нормально работать.

* * *

Операционная у нас, конечно, не как в университетской клинике, где можно сотни полторы зрителей рассадить. Поставили десяток стульев чуть поодаль, вот и вся трибуна. И повесили большое зеркало, в котором при определенной доле везения можно было наблюдать операционное поле. У нас студенты не учатся, нам это помещение для работы надо, а не спектакли устраивать. По крайней мере, вслух я так говорю. А сам надеюсь, что скоро за право посидеть на одном из этих стульев будет борьба вестись.

Больную подготовили, привезли в операционную, и уложили на стол. Понятное дело, я ее перед этим посмотрел еще раз. Температура, кстати, на фоне вынужденной голодовки, снизилась. Вчера привезли с тридцать восемь ровно, сегодня уже тридцать семь и одна десятая. Давление чуть повышено, сто пятьдесят на сто, но ведь комплекция, возраст, волнение… Короче, в пределах нормы. Вряд ли на таких показателях стоит ждать кровотечения фонтаном, тем более, из мелких сосудов.

Пошли мыться. Моровский вперед меня ускакал, ждал уже в операционной. Когда я зашел, посмотрел на перегородку — пришли. И не только мои хорошие знакомые Бобров с Дьяконовым, но и… Склифосовский? Я его до этого исключительно на фотографиях видел. Из Петербурга приехал? Вот это экзаменатор… Он ведь до Александра Алексеевича институтской клиникой заведовал. Может, Бобров и пригласил? Но мне не признавался, хотя в последнее время всё на бегу, поговорить толком некогда. Захотелось вдруг пойти и пожать руку. Или даже поклониться. Хрен с ним, перемоюсь потом. Но выглядеть это будет крайне непрофессионально. Сначала работа, а после — остальное. Да и сам Николай Васильевич не поймет.

А остальные кто? Ага, эти трое — подчиненные Боброва, видел их. Радулов, кстати, тоже, показался из-за плеча какого-то сурово выглядящего господина, как раз поправляющего пенсне.

Интересно, а почему это мой ассистент не по форме одет?

— Принесите Вацлаву Адамовичу маску, — велел я стоящему у двери санитару.

— Мне она не нужна! — гордо заявил граф. — Зачем?

— Затем, что я велел, — опустил я забронзовевшего помощника на землю. — Если мы сделаем посев со слизистой вашего носа, и, тем паче, столь великолепных усов, как думаете, останется ли чашка Петри стерильной? А мне не надо лишнее микробное загрязнение операционной раны.

Моровский терпеливо снес и завязывание санитаром тесемок вокруг головы, и то, что тому пришлось поправлять маску на носу целого старшего врача. А я после операции еще и операционную сестру прижучу — как она пустила этого охламона? Хотя болезнь эта неизлечима — как станет кто начальником, так сразу у него не только дыхание, но и подошвы ботинок стерильными становятся, то и дело норовят во время операции зайти в зал, как в вагон метро.

Подождали, пока больной дадут наркоз, и приступили.

— Сегодня у нас случай острого холецистита, — начал объяснять я. — Пациентка пятидесяти двух лет, начало приступа печеночной колики около сорока часов назад. Была доставлена в нашу больницу бригадой скорой помощи из дома. До этого подобных болей не испытывала. Мать пациентки умерла примерно в таком же возрасте от последствий желчекаменной болезни, что позволяет нам говорить о семейном характере заболевания…

— Готово, — сообщил нам Малышев, исполнявший сегодня роль анестезиолога.

А что, сам привез, сам и обезболил. Справедливо, по-моему.

— Приступим, — сказал я, и мы начали обкладывать операционное поле после его обработки.

Уж эту манипуляцию я мог доверить своему помощнику. Студент справится, ничего сложного. Прихватил по углам по маленькому шву, чтобы не сползало, и вперед.

— С учетом всех обстоятельств я решил, что в проведении верхне-срединной лапаротомии нет нужды, и мы можем произвести холецистэктомию через менее травматичный мини-разрез в правом подреберье. Это должно значительно уменьшить период выздоровления после операции, и снизит риск осложнений. Приступим. Скальпель, — и я протянул руку.

Что сказать, крючки Моровский держит просто мастерски. Естественно, ход операции я ему изложил, должен же он знать, чем мы будем заниматься. Слушал Вацлав молча, хотя сомнение во взгляде я видел. Еще бы, я собирался произвести операцию по уникальной для этого времени методе. Автор — некто Федор Александрович Аверкиев, хирург, умерший от бокового амиотрофического склероза. Сколько раз мне предлагали защитить диссертацию, ведь материала с лихвой, осложнений чуть не в два раза меньше. А я всех посылал лесом, лень было заморачиваться.

— Давление? Пульс? — спросил я Малышева, когда мы кожу с подкожной клетчаткой и мышцами рассекли, кровящие сосуды перевязали, и готовы были приступить к основным манипуляциям.