Сабля, птица и девица

— Это ты только что говорил, что на Руси водку гонишь? — Чорторыльский повернулся к нему.

— Я.

— А знаешь, кто и зачем ее выдумал?

— Мы, православные, чертовых выдумок не боимся, — ответил Ласка по-батиному, — Крестим чарку да пьем во славу Господа.

— Вот за что не люблю вашу православную братию, так за то, что у вас в одной руке Богу свечка, а в другой черту кочерга.

— Зато нас Бог любит.

Люциус скривился.

— Вся ваша Московия только божьей милостью и существует. С запада Литва и Польша. С севера шведы и немцы. С остальных сторон татары. Князья друг с другом как кошки с собаками. Бояре чуть что готовы хоть в Литву, хоть к татарам отъехать.

— К татарам один всего предатель! — возмутился Ласка.

— Это пока один. На разведку. Первого Бельского прикормят, а там и остальная семья подтянется. Иван Федорович, говорят, в Боярской думе сейчас за старшего? С Бельскими считай половину Москвы хан к рукам приберет. Или не так? Или бояре за вашего малолетнего князя вступятся? Или за матушку его?

Ласка опустил глаза.

— Русского травить собаками, немца — медведем! — вынес приговор Чорторыльский.

— Так им, воришкам! — крикнул кто-то из душегубов.

Ласка схватился за саблю, но почему-то оступился и упал на ровном месте. На него налетели, сорвали пояс с ножнами и завернули руки за спину.

Похоже, панское правосудие не предполагало ни презумпции невиновности, ни права на защиту, ни прав на последнее слово или последнее желание. Про такое на Руси говорили, но Ласка не верил.

— Кшиштоф, что у тебя с головой? Подойди, — сказал Чорторыльский, оглядев свое войско.

Кшиштоф подошел, и пан Люциус выправил ему голову, потыкав в нее пальцами.

В поместье пана Люциуса имелась специальная яма, чтобы кого-нибудь кем-нибудь травить. Круглая, глубиной в человеческий рост. Стены выставлены заостренными сверху бревнами. Звери попадали в яму через два прохода с поднимающимися железными решетками, а людей сбрасывали сверху. Чаще там стравливали собак, реже медведей. Иногда волков, крестьян, военных пленных, воров и разбойников.

Для зрителей вокруг был устроен дощатый помост под навесом. Пока судья, приговоренные и все остальные шли к яме, слуги уже вытащили на помост тяжелый стол и лавки из дома и бегом-бегом ставили на него все новые блюда.

— С кого начнем, с русского? — спросил Люциус, — Атаман?

— С немца, а русского напоследок оставим, — не по-доброму улыбнулся Атаман.

— Кшиштоф?

— Как по мне, так немцы хуже московитов. Но не настаиваю.

— Анджей?

— Как пану угодно! — ответил Анджей, красавчик-блондин, — У меня к ним личных счетов нет.

— А Богдан нам что скажет?

Душегубы с улыбками расступились, оставив перед паном здоровенного парня чуть старше Ласки с иссиня-черными волосами, стриженными под горшок.

Богдан предсказуемо замялся.

— Був бы у пана татарин або жид, так я сказав бы, кого першого. Так ни того, ни иншого, ни навить правобережника немае, — Богдан почесал в затылке, — Хлопцы гутарять, з московитами вийна була, так давайте з московита почнемо. Ну як викуп за себе запропонуе?

— Кто о чем, а у Богдана одни деньги на уме, — сказал Анджей, — Ты еще бабу в счет выкупа попроси.

— Зовсим и не смишно. Баба в господарстви завжди стане в нагоди, — пожал плечами Богдан.

Люциус обвел глазами свое войско. Кого бы еще спросить?

— Не вели казнить, вели слово молвить! — попросил Вольф.

— Молви, вор, — усмехнулся Люциус.

— Знают ли шановные паны, что такое прецедент? — спросил Вольф, повернувшись к шляхтичам.

— Не-а, — ответил Богдан.

— Знаем! Знаем! — наперебой ответили остальные душегубы.

— До сих пор было принято шляхтичам меряться силами с медведями, а черный народ травить псами. Вы что, хотите, чтобы стало наоборот?

— Что в лоб, что по лбу! — ответил Анджей.

— Не-не-не, брат Анджей, — возразил более рассудительный Кшиштоф, — Псов-то в каждой усадьбе хватает, а медведей в домашних зверинцах на всю Польшу и пяти не наберется.

— Не позволям! — Анджей оценил ситуацию, — Русского к медведю, немца к псам!

— Не позволям! Вето! — закричала толпа, размахивая саблями, — Право имеем!

В самом деле, если сегодня разрешишь травить шляхтичей собаками, то завтра могут и тебя затравить. Другое дело, когда на тебя готовы собак спустить, а ты апеллируешь к шляхетским вольностям и требуешь медведя, которого у недругов почти гарантированно нет. Этак можно и до сабли доапеллироваться, а с саблей-то с Божьей помощью и отбиться можно, и погибать не стыдно.

Чорторыльскому предложение поменять приговоры не понравилось, но он вынужден был согласиться. Ласка попытался представить, кем надо быть, чтобы переорать шляхтичей и настоять на своем. Даже батя вряд ли смог бы. Вот, Атаман вроде главный, но он и пытаться не стал.

— Что, если этот тоже не шляхтич, как тот? — спросил Богдан.

— Если одолеет медведя, значит, не грех поверить, что шляхтич, — сказал Чорторыльский, — Не одолеет — сам виноват. Назвался груздем — полезай в кузов.

Поднялась правая решетка, и из нее на арену вышел медведь. Небольшой, но совершенно настоящий. Здоровый, быстрый и опасный.

Ласка стоял посередине. От медведя бегать смысла нет. На четырех ногах бегается не в пример быстрее, чем на двух. Обхватить его за бока и задушить, как древние рыцари? Братья бы смогли. Набить морду кулаками? Толку-то. Разозлится, да и только. Оружие бы, хоть какое-нибудь.

Медведь встал на задние лапы и зарычал. Его морда возвышалась на локоть над головой доброго молодца. Ласка подскочил к медведю и что есть силы ударил кулаком под ребра. Человека такой удар бы сложил пополам, но медведь только оборвал свою речь и рухнул на все четыре лапы.

Ласка проскочил под опускающейся передней лапой, схватился за длинный медвежий мех, запрыгнул зверю на спину и перецепился за складки шкуры на шее.

Медведь взревел еще более злобно и попытался достать наездника передними лапами, то одной, то другой. Ласка вертелся вправо-влево и не давал зверю поднять сразу обе передние лапы. Как наездник он, конечно, не сильно тяжелый, но достаточно увесистый.

В очередной раз опустив переднюю лапу, чтобы не упасть, медведь встал на все четыре. Ласка соскочил, и в его цепких пальцах осталось два клока медвежьей шерсти.

— Вот тебе, вот тебе! — он запихнул шерсть в пасть медведя, увернулся от ударов передними лапами и отскочил на безопасное расстояние.

Медведь остался стоять на четырех ногах и отплевываться.

Ласка перевел дух и атаковал снова. Опять увернулся от лап и выдернул хорошие клочья свалявшегося меха с боков. По-видимому, прихватил и нормально растущие шерстины, потому что медведь аж выругался чуть ли не человеческим голосом.

Зверь бросился, но промахнулся. Ласка двигался очень быстро. Еще бросок и снова мимо. Еще бросок — и Ласка подхватил медведя за шкуру на шее и прыгнул спиной вперед вместе с ним. Прямо в бревенчатую стену. Медведь попал в нее носом, а Ласка — спиной.

— Урррр! — медведь отвалился от стены и сел на задницу.

Ласка высоко подпрыгнул и ударил нисходящим ударом нижней частью кулака в поднятый кверху нос. Медведь опрокинулся на спину, закрывая нос лапами.

Ласка оббежал медведя, присел, и заорал в ничем не прикрытое ухо:

— Ааааааа!

Медведь вскочил, но Ласка уже держал его за ухо двумя руками, и вес такой серьги оказался явно великоват для такого уязвимого места. Зверь взвизгнул, навалил кучу и сбежал за свою решетку.

— Хорош! — сказал Чорторыльский, — Ой, хорош! Верните ему его саблю, накиньте плащ и посадите ко мне за стол!

Сию минуту душегубы спустили лестницу на арену, вытащили дорогого гостя, опоясали верным боевым поясом, накинули теплый плащ, посадили за тут же освободившееся место рядом с хозяином и налили кубок вина. Анджей даже одобрительно хлопнул по плечу.

Ласка встал, почти не дрожащей рукой поднял кубок и отхлебнул больше половины. Перевел дух и допил до дна.

— Благодарствую, — сказал он, возвращая кубок на стол.

— Вот, сразу видно шляхтича и без медведей! — сказал Чорторыльский, — Быдло так не пьет. Кто на него с саблей выйдет?

— Я! Я выйду! — наперебой закричали шляхтичи.

— Я бы и сам вышел, — сказал Чорторыльский, — Но не хочу, устал. Покажи-ка саблю, гость дорогой.

Дорогой гость достал из ножен саблю, взятую с татарского мурзы. Сабля отменная. Как у королевича. Рукоять с золотым навершием, а клинок дороже всего — настоящий булат, который за тремя морями куют правоверные кузнецы для воинов Аллаха.

Люциус присмотрелся, прищурившись. Поводил рукой между глазами и саблей. Поглядел через пальцы.

— Заморский булат, как бы не индийский. Да какой хороший, посложнее египетского. Продай?

— Что с бою взято, то свято, — ответил Ласка, — Где это видано, чтобы шляхтич да последнюю саблю продал?

— Ну нет, так нет, — в другой стране могли бы поспорить, но в Польше такой ответ единственно верный и просто подтверждает статус благородного человека, — А остра ли твоя сабля?

— Когда б у вас тут нашелся шелковый платочек, показал бы я, как остра.

Платочек нашелся. Ласка подкинул его в воздух, три раза взмахнул саблей, и на стол спланировали четыре квадратика.

— А что потверже разрубит?

— Копейное древко снесет и не заметит.

— А голову?

— Да и голову. На что нужна сабля, которая голову не снесет.

— Тащите сюда немца.

Притащили Вольфа, поставили на колени.

— Снесешь голову? — спросил Чорторыльский.

— Безоружному? Связанному? Ты что, ГОСТЯ обидеть хочешь? ПАЛАЧОМ назначить?

Ласка в сердцах прокрутил в руке саблю и ударил по столу. Стол был шире, чем длина клинка и не рухнул полностью, но глиняная тарелка развалилась четко на две половинки, скатерть на половину ширины стола повисла, прорезанная, и две широкие доски из четырех, составлявших столешницу, под тяжестью выставленного угощения перекосились углом. Со стола посыпалось мясо, рыба и все на свете.

— Извини, Ласка, бес попутал, — повинился Чорторыльский, — Смотри тогда, как этого любителя прецедентов псы порвут! С медведем ему проще бы было. Хвать — и понеслась душа в преисподнюю.

Люциус не боялся гостя с саблей. Сказать, что он боялся потерять репутацию, тоже было бы неверно. Вот по пьяни совершить бесчестный поступок это то, чего допускать нельзя. Ни от себя, ни от еще кого-то. Где это видано, гостя палачу уподобить, на такое только бес попутать может.

— Слуги! Все убрать, стол сменить! Мы пока на собачек посмотрим.

Слуги радостно побежали выполнять приказание. Все, что упало на пол, шляхтичи есть не будут, даже умирая с голода. А слуги будут. И все, что было на столе, хозяин приказал сменить, а это как бы не в два раза больше, чем упало.

Вольфа бросили на арену. Не успел он встать, как левая решетка поползла вверх.

— Ату его! — заорали хозяин и его свита.

Ласка не кричал. Нет такого закона, чтобы воров казнить собаками. Одно дело на застигнутого с поличным спустить собак, другое — собаками казнить. На Руси воров вешать положено, а перед этим судить. И обязательно перед казнью исповедать и причастить, чтобы умер как человек, даже если и жил как нелюдь. Но это дома, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят. За невиновного заступиться святое дело, а как воров казнить, пусть хозяева решают. Будь вор православным, Ласка бы настоял на соблюдении обряда, но этот немец даже не католик, а сектант-протестант. Ласка еще в немецкой слободе научился различать одних от других.

Псы с лаем окружили Вольфа, но не приближались к нему даже на шаг. Он, казалось, тихо рычал, хотя может и молчал, а рычание Ласке послышалось среди собачьего лая и улюлюкания публики.

Ни одна собака так и не напала. Один за другим псы поджимали хвосты и отходили в сторону решетки.

— Что такое? — сказал Чорторыльский, — Цыгане лошадей заговаривают, а воры собак? Слышал я про такое. Повесить его!

— Нет, — ответил Ласка.

— Что нет, почему нет?

— Несправедливо наказывать человека дважды за одно преступление. Если вешают и веревка рвется, значит, нет на то Божьей воли. И с собаками так же, наверное. Они к Богу ближе, веревку люди вьют, а собака — Божье создание.