Я (не) твоя: Невеста поневоле

Ирина Манаева

Я (не) твоя: Невеста поневоле

Глава 1

Лушка вбежала в дом, громко топоча ногами, словно была в железных сапожищах, а не босая. Грудь вздымается, глазища навыкате, брови вверх задрались черные, как смоль. Будто чёрта самого увидала, не меньше. Мать, Фёкла, доставала из печи пироги, резко повернулась на звук, испугавшись, дотронулась до горячего, усыпая пол сдобой и серчая.

— Чего носишься, как оголтелая! — прикрикнула на младшую дочку сурово. — Сколько раз говорить, чтоб не скакала так! На вон теперь пироги собирай! — нагнулась, поднимая один за одним аппетитный пирог.

— Ой, мамка, — зашептала Лушка, приложив ладони к лицу, — чего отец наш удумал!

— Чего? — застыла в нагиб, уставившись на девчонку. Уж пятнадцать лет, скоро, поди, свататься начнут, а всё как ребёнок себя ведёт. С мальчишками бегают по полям, Прохора старого дразнят, кукол из тряпиц делают да в наряды обряжают.

Села на пол девчонка, схватила пирог и сразу в рот, глаза от удовольствия зажмурила. Любимый, с яблоком. А вот с капустой на дух не переносила, в щах она и без того приелась.

— Видела я его с щербатым Зосимом, — сказала с набитым ртом Лушка, — подобралась поближе, чтоб разговор подслушать, — дожевала и проглотила громко.

— Разве ж можно, — сдвинула брови мать, бросая последний пирог в подол, — то мужицкие дела, бабе туда нос совать негоже!

— Ну, тады не скажу, — резко подскочила Лушка с пола. — Ульянка, — позвала сестру громко, намереваясь ей последние новости донести, пока отец не пришёл и не огорошил с порога.

Сказать-то сказала Фёкла, а самой до жути интересно было, что девка услыхала.

— В огороде Улька, — ответила за дочь мать. — А ты погодь, — сказала более мягко, а саму интерес небывалый распирает. — Раз подслушала, скажи! Только гляди, не попадись, отец оглоблей отходит по первое число, мало не покажется! О чём разговор вели?

— Чего орёшь, Лушка? — явилась со двора Ульяна, неся в корзине зелень и огурцы. Поставила на пол, платок с головы стащила. — Духота какая теперича.

— Отец тебя за Зосима отдаст! — выпалила Лушка, смотря во все глаза на сестру. Ох, сейчас, как поймёт всё, рыдать бросится.

Ульяна замерла с улыбкой на губах, рука держит край платка, пока тот на плече покоится. Длинная каштановая коса по спине спускается, брови в немом вопросе подскочили, и смотрит сестра на сестру, будто понять по её лицу пытается, что за шутка такая глупая.

— Не смешно, — говорит, качая головой, а у самой взгляд очумелый. Стала посерёд проёма, как статуя, и не шелохнётся.

— Не вру-не вру, Улька, во те крест, — сенит знамением себя Лушка трижды, и мать ахает тихо позади, грузно опускается на лавку, крепко держа подол с уже остывшими пирожками. Что ж, ирод такой, утворить надумал? Давно Улька Назару обещана, запевать собирались через месяц, летала девка на крыльях, что за любимого замуж пойдёт, а нынче что?

— Слыхала вот этими ушами, — дёргает себя Лушка за уши, будто проверяя, на месте ли они.

— Нет-нет, — еле шепчет Ульяна, а глаза всё испуганнее становятся. — Неправда. Не мог тятька так со мной.

Блестят глаза от слёз. Переводит взгляд на мать Ульяна. Сидит Фёкла, голову на грудь уронила, которой семерых своих выкормила да троих чужих, и не шелохнётся. Двое — то померли, а пятерых Бог упас. Старшая Авдотья уж сама мать, отдельно живут, помогли родители избу поставить. А остальные четверо все при Фёкле.

Ульяна — девица на выданье, Петька потом, ему семнадцать, помощник такой, что отец без него, как без рук. Дальше Лушка и самый младший Ванечка, шестилетка.

Скрипнула калитка, никак отец возвращается.

— Ой, мамочки, — взвизгнула Лушка, чуя, что сейчас ей достанется. Сверкнули пятки, унося девчонку за шторку, отделявшую горницу (1) от бабьего кута (2), притаилась там и не дышит, авось не заметит отец.

Стоит Ульяна, слушает, как медленно хозяин дома по ступеням поднимается, а в груди сердце тук-тук-тук, будто стучит кто в избу. Подскочила с места Фёкла.

— Уйди с порога, — зашептала средней дочке и рукой машет, показывает. Пироги на стол высыпала, раскладывать принялась.

Отступила Ульяна два шага, только чует сердце, правду Лушка сказала. «Не пойду», — взроптала про себя, противясь даже самой мысли быть Зосиму женой. — «Умру лучше»!

Позади послышались шаги ближе, и в избу, пригнувшись, вошёл Касьян. Сапоги на нём выходные, рубаха-косоворотка (3) да порты (4) гашниками (5) подвязанные, борода окладистая черная, а в ней серебряные нити вплетены. Вошёл, волосы пригладил, зыркнул в сторону Ульяны да ничего не сказал.

— На стол накрой, — приказал жене, усаживаясь на коник (6) и откидываясь на стену. — А ты сапоги снять помоги, чего застыла? — снова глянул на дочку, которая не знала, куда себя деть. — Учись быть хорошей женой.

Обожгли слова отца, побежали мурашки, хоть и улица жаром пышет. Боится дышать Ульяна, к отцу повернуться, чтоб не выдать, что знает уж всё. Только оставила ещё надежду за собой, вдруг не о том толковали они, вдруг Лушку засватать хотят. И как только подумала об этом, сразу повеселела. Не может отец так с ней поступить, зная, что Назара любит. Повернулась всё же, подошла и села пред ним. Обхватила старую кожу и тянет. Ещё от отца сапоги достались Касьяну, добротные. Смотри и старшему Петьке перейдут.

— Где Лушка? — оглядывает избу Касьян, показалось, будто видел её, когда с Зосимом разговор вели.

— Да кто её знает, — пожала Фёкла плечами, — носится туды-сюды, разве ж уследишь? Надобно полотенца вышивать, а она бегает где-то.

Затаилась младшая, дышать боится. Не хочет гнева батюшкиного на себе испытать, только слышит, будто шевелится кто на полатях (7). Глазища выпучила, никак Ванька опять уснул, а ежели слыхал? И как в такую жару лежит себе спокойно на печи? Пообещать бы брату петуха сладкого, не взаправду, нет у Лушки такого, а ежели б был, сама давно слизала б. Только не добраться до Ваньки, отец увидит, ежели к лесенке подойти, что к полатям ведёт.

Вошла мать в кут, наткнулась на Лушку, лицо сердитое сделала, кивнула, чтоб та вбок ушла. Взяла снеди и на стол несёт.

— Батюшка, свадьба скоро, — решила Ульяна лаской его взять. — Ежели б лент раздобыть, была б я красивой невестой.

Сняты сапоги, поставлены рядышком, а Ульяна уж онучи (8) расплетает.

— Будут тебе ленты! — кивает Касьян, а в бороде улыбка играет. Справят теперь хорошую свадьбу, лучшее платье Ульяне муж купит, осталось только обмолвиться об том, что Зосим теперь её мужем будет, а не Назар.

Касьян не был самодуром да и детей своих любил, только жизнь прожить — не поле перейти. Бывали у него дела с Зосимом, а теперь, когда урожай не удался и до нови (9) пришлось бы зерно покупать, задумался крепко, где деньги брать. А тут Зосим. Так и так, я твою семью хлебом до нови обеспечу, а ты мне за это Ульянку в жёны.

И дело не только в зерне. Подумал Касьян, что дочка нуждаться ни в чем не будет. Богат Зосим, хорошо дела идут. Хлеб продаёт, соплеменникам взаймы даёт. Добрая изба и хозяйство, а детей и семьи нет. Померла первая жена при родах, оставила Зосима в одиночестве. Только и ему ласки хочется, а потому решил сызнова жениться.

А как увидал Ульку, сон потерял. Слыхал, что Назару обещана, потому не ведал, как подступиться. А как прознал, что Протасовым хлеб нужен, решил обмен предложить хороший. Задумался Касьян, да по рукам и ударили. Быть теперь Ульяне невестой щербатому.

— А когда же свадьба наша с Назаром? — будто забывает Ульяна важный день.

— Свадьба, — жуёт губы Касьян, смотря сверху вниз на сидящую на полу дочку. — Через две недели свадьба.

И в груди Ульяны трепещут испуганные птицы. Не всё батюшка сказал, приберёг напоследок ужасное.

— Только не с Назаром…

— А Лушка всё послушала и Ульке донесла, — раздалось с печи.

Сдвинул брови Касьян, зыркнул на жену.

— Где Лушка? — зарычал.

— Дитё она ещё, не серчай, — махнула рукой Фёкла.

— Не пойду я за Зосима, — вскричала Ульяна, вскакивая я места.

— Вот Лушка, — сдавал сестру Ванька. — В куте прячется.

Взвизгнула девка, бежать бросилась, хоть и нельзя отцу в кут соваться, а всё ж страшное вдруг обычай нарушит. Выскочила да мимо отца ровнёхонько. Схватил он вожжи, что под коником лежали, успел дочку по спине достать, как вылетела та на крыльцо, сверкая пятками.

— Утоплюсь, — рыдала Ульяна, — а Зосимовой женой не стану!

— Уууу, — замахнулся на неё Касьян да так и бросил вожди себе под ноги. — Как сказал, так и будет! А ты, — глянул на жену сердито, — смотри, чтоб из дома девку не выпускала до свадьбы! Поняла⁈

И Фёкла горько кивнула.

Примечания:

1. Горница — чистая праздничная комнату с большим окнами и обилием солнечного света, где принимались дорогие гости.

2. Передний угол направо от входа — «бабий кут» или «стряпной», он часто отделяется от остальной избы дощатой перегородкой.

3. Рубаха — косоворотка. Ее отличительной особенностью было то, что разрез у нее был сбоку, а не посередине, как у обычных рубашек.

4. Порты — это грубо сшитые неширокие крестьянские штаны из домотканой ткани

5. Гашники — веревочки или шнурки, которые вставлялись в верхнюю часть штанов.

6. Коник — угол налево от входа и прилавок от двери, тут место для спанья хозяина, а под лавкой кладутся упряжь и разные пожитки.

7. Полати — настил, поднятый на уровень печи, где размещались старики и дети.

8. Онучи — прямоугольные полосы ткани, которыми обматывали ноги. Аналог портянок.

9. Новь — новый урожай пшеницы.

Глава 2

— Ну, будет-будет, — гладила Фёкла дочку по голове, когда Касьян ушёл, — стерпится-слюбится. Вон я тоже супротив воли пошла, — призналась, и Ульяна подняла на мать заплаканные глаза. — Отец решил — ослушаться не посмела, а там оказалось, что Касьян человек неплохой. Вишь, какая семья добрая вышла?

— Не люблю его, не люблю, — зареванная Ульяна смотрела снизу вверх с мольбой в глазах, будто могла ей чем-то помочь Фёкла.

— Дак чего я могу? — сокрушалась та. — Слова поперёк сказать не смею, а тут и подавно.

Заголосила Ульяна, уронила лицо в материнский подол, и сердце у Фёклы защемило, что не описать. Себя так жалко не было, как дочку.

— Неужто така любовь? — задалась вопросом и почувствовала, как кивает девчонка быстро — быстро. — Ох-ох-ох, — вздыхает женщина и на иконы смотрит. — Смилуйся, Господи, над рабой твоей. Только зря слёзы льёшь, может, твой Назар ближний жребий (1) вытащит!

— Верное средство знаю! Натереть иконку полотенцем, а потом парня обтереть, — затараторила Ульяна. — Господь защитит. А ещё упросить батюшку нашего, чтоб за него помолился. Или мылом покойника помыться, он от Назара жребий и отведёт.

— Молодая ты, глупая, Улька. Коли судьба твоему Назару ляжет, никакая икона не поможет, а уж мыло тем более.

Каждый год в ноябре месяце все мужчины, которым в январе исполнялось 20 годов, должны были явиться на жеребьёвку в назначенное место. Государство само определяло, сколько душ мужского пола потребуется в этом году на воинскую службу, а потому осень для парней была волнительна, забирали не всех. Каждому хотелось вытянуть число поближе к концу, чтоб в рекруты не попасть.

Никто не хотел покидать дом на 6 лет, а то и на 7, ежели во флот призовут. Ни одна девка столько ждать не станет, родители не позволят, да и коли война начнётся, в любой момент призвать могут даже после службы, пока не выйдет девятилетний срок. Потому никто из крестьян не желал такой участи ни себе, ни соседу. Только всё ж кому-то жребий выпасть должон. Потому лучше соседу, чем себе.

А решал всё обычный случай. На бумажках писались цифры, и каждый парень подходил и тянул из колеса жребий, на котором и был написан номер. А после комиссия решала, годен молодец для службы или нет.

Иногда бывало и несколько дней приходилось ждать, пока набор не закончат. Волнительно было иметь номер недалеко от того, на котором всё кончится должно. И вот пришел черед Назара в этом году судьбу испытывать. Коли упасет Господь, значит свадьбу сыграют. Только не ведал он, что Касьян уже с Зосимом по рукам ударили.

Плачет Ульяна, а Назар и не знает, что его суженая слезы проливает по их призрачному счастью.

Открылись двери, вошёл Петька, и мать поправила занавески. В избе нигде не спрятаться, одна на всех. Только бабий кут может укрыть от чужих глаз. Самое грязное место в доме, где утварь хранится да обеды готовятся, а только тут можно бабе поплакать и укрыться. Мужчинам сюда ход заказан, не говоря уж о чужих. И дети на свет тоже тут появляются, ежели баба дома рожать начнёт.

— Мать, — зовёт Петька. На отца похож сильно, только бороды такой нет, и чует Фёкла — хороший из него хозяин выйдет.

— Сиди, сейчас я, — шепчет Фёкла дочке. С места поднимается, а Ульяна влагу солёную по лицу растирает. Не охота, чтобы кто, окромя матери видал.

— Чего тебе? — выходит Фёкла, поправляя занавески. Лушка сбежала, носа не кажет, Ваньку сама полотенцем отходила, чтобы знал, как родную сестру выдавать. Хоть и отец, а всё ж нельзя.

— Воды дай!

— А у самого, что ж, руки отсохли? — кряхтит, только подходит к кадке и черпает кружкой. Впитала тепло избы вода, зубы хоть не сводит.

Напился сын, усы мокрые утёр, только не уходит, будто что сказать ещё хочет.

— Ну, — кивает мать.

— Да ничего, — махнул рукой, собираясь уйти, только видит Фёкла, гложет его чего — то.

— Говори уж! — сдвинула грозно брови. — Только про свою Аньку, не смей заикаться! — будто догадалась!

— Да хорошая она!

— Мне невестка такая ни к чему! — принялась серчать, уперши руки в бока. — Вон девок сколько вокруг, а тебе старуху с дитём подавай⁈

— Так говоришь, будто прокаженная! Не всё, как ты с отцом до гроба.

— А ты меня не хорони, Петька, сколько надо, столько поживу ещё.

— Ну, поговори с отцом! — не отставал парень

— Ой, — махнула на него рукой мать. — Много он меня слушает. Вон, — кивнула на кут, — осчастливил уж одну. Продал за зерно.

Сказала, да сама же язык и прикусила. Хлеб оно иметь хорошо, и Касьян хотел, как лучше, а потом стерпится оно, сколько баб с против воли замуж шли, сама Фёкла тому пример. Ничего, притирались, мужьёв уважали, детей приносили по девять штук. И Ульянка привыкнет. Любовь она вещь такая, придёт потом.

— Иди, Петька, — прикрикнула на сына. — Дай бабьи дела доделать. Нынче рано тебе о женитьбе говорить. Подумай, как жена ждать тебя станет, коли жребий вытащишь.

— Анька станет!

— Старая она! Не бывать ей невесткой, пока я жива! — топнула Фёкла ногой.

— Против воли пойду тады!

Кровь кипит молодая. Влюбился Петька, и ни в молодую девицу, а в ту, что старше на десять годов. Девчонка у ней трёхлетка, всем рассказывала, что бил муж, что свекровь со свету сживала, что нет боле того тятьки у Агафьи. Только кто знает, может, сама чего с мужем сотворила, а людям пыль в глаза пускала. Прибилась к старой Ефросинье, та её и пригрела. Давно вдовица, дети сами уж по себе, вот решила на старость лет дело доброе сотворить. А Петька, дурак, как увидал Аньку эту — влюбился.

Заикнулся отцу, так тот зыркнул на него раз, понял всё сын. Да сердцу не прикажешь. Рвётся в груди, зазнобу требует.

— Не дадут нам быть вместе, сокол мой ненаглядный, — качала головой Аня, как виделись они. — Не серчаю на семью твою, всё понимаю, — а у самой слезы в глазах стоят. Растопил сердце парень молодой своей любовью, заботой. Как посмотрит, сразу в груди будто что переворачивается.