Южный ожог

– Потерпи, дружище, приму устойчивость… Под воду боюсь провалиться… С детства испытываю страх к воде, после того как в лодке с братом перевернулся, – признался Бандурин.

– Ну ты даешь, – удивился Лобов. – А на гору как козлик лез, ничего не боялся.

– Так это, знаешь ли, разные виды спорта.

– Заткнитесь вы, – прошипел Шубин. – Времени не было поговорить?

О том, что Бандурин боится воды, он слышал впервые. Ладно, никто не предлагал купаться в проруби.

Прошло не больше трех минут, настала тишина. Скорченные фигуры сливались с рельефом побережья. Наверху на скалах было тихо: Файзуллин сообщил по рации, чтобы молчали, внизу проводится важная операция. Солнце очень кстати спряталось за облачко. День шел на убыль.

Чужаки появились через минуту. Донеслась приглушенная немецкая речь. Вражеские солдаты не чувствовали подвоха. На берег они не выходили, осторожно шли по льду, прикрываясь тальником. Еле слышно позвякивала амуниция. Возникли силуэты – плечистые, уверенные в себе, вальяжно идущие по чужой земле. Маскхалаты, сбруи с амуницией, под капюшонами каски.

– Где деревня, Теодор? – спросил один. – По всем приметам она должна находиться в этом квадрате.

– Да, Курт, я тоже вижу мост, – отозвался товарищ. – Уверен, деревня рядом, за этими скалами, в чем мы и убедимся через несколько минут. Прибавим ходу, друзья. Да аккуратно ступайте, чтобы не провалиться в эту проклятую реку…

Из кустарника показалась нога, мужчина запнулся, потерял равновесие. Невольно шагнул вбок, и это стало ошибкой. Он рухнул на лед всей своей массой. Раздался треск, лед лопнул, и солдат начал погружаться в воду. Он попытался выкатиться на сухое, но безуспешно, холодная вода втягивала как трясина. Пальцы в кожаных перчатках вгрызались в лед, но срывались. Каким-то чудом он все же подался вперед, лег на грудь. Из кустов на коленях выбрался красноармеец Гагарин – приземистый, бывший охотник, когда-то работавший в звероводстве под Иркутском. Он ударил немца в лоб прикладом. Пальцы фашиста сорвались с кромки льда, солдат сделал ужасные глаза и погрузился в воду. Назад он уже не вынырнул.

Остальные немцы не пришли на помощь товарищу. Им было чем заняться. Поначалу они выпучили глаза, схватились за оружие. Но опасность проворонили, она пришла с другой стороны. Велиханов атаковал замыкающего, сбил с ног, сдавил горло. И как-то устоял от соблазна воспользоваться своим знаменитым ножом. Немец схватился за руки, сдавившие шею, засучил ногами. Велиханов вытаскивал его осторожно, чтобы не провалиться под лед. Рядом подпрыгивал Бандурин, не зная, за что хвататься. Подбежал Лобов, помог товарищу. Еще один боец, Конченый, атаковал центрального. Немец в ужасе закрутился, передернул затвор. Но автомат висел на груди стволом влево, и, чтобы открыть огонь, нужно было стащить ремень с шеи. Сильные руки схватили немца за ворот, выдернули на берег. Лед хрустел, стал крошиться у противников под ногами. Конченый работал ножом не останавливаясь, ожесточенно наносил удары. Немец хватался за его руку, но силы уходили, мутнели глаза. Последний удар пришелся в горло – жертва изогнулась дугой и, слава богу, отмучилась.

– Ты и впрямь конченый, – с опаской пробормотал Лобов.

Обладатель странной фамилии повалился на спину и откинул голову. Он шумно восстанавливал дыхание, приходя в себя.

– Правильно он сделал, – проворчал Велиханов. – Я бы тоже эту тварь зарезал… – И задумчиво уставился на придушенного солдата.

– Бандурин, помоги… – прохрипел Конченый, вставая на колени. – В прорубь этого поганца…

– Да иди ты, – испугался Бандурин.

Помогли Лобов с Гагариным. Мокнуть не хотелось, мертвое тело ногами отпихнули к полынье, где уже упокоился один из солдат. Мертвец неохотно погружался в воду, всплывал, скаля зубы, что и стало причиной неуместных шуточек.

Выживший лежал на берегу, приходил в чувство. Глаза затравленно таращились. Он был здоров, но в этот час исчерпал свой физический потенциал. Бандурин перевернул его на спину, стянул запястья ремнем и вернул в исходное положение. Немец находился в сознании, глаза затянула тоскливая муть. Он имел ничем не примечательное лицо, густые брови. Шубин склонился над ним, потряс. Жить будем или хватит уже?

– Товарищ капитан, да кончайте его, – прозвучал сверху глас, но явно не от бога. – Что он вам скажет?

– Так, не подглядывать. Спрятались, бойцы, ведем наблюдение за местностью. – Немец вздрогнул, реагируя на чужую речь, и очень удивился, услышав немецкий язык, на котором заговорил Шубин: – Назови себя, приятель. Номер подразделения, какую задачу выполняете.

– Роттенфюрер Пауль Ренштайн, третий пехотный полк дивизии «Рейх»…

Новость не из лучших. Пресловутая дивизия «Рейх» воевала практически безупречно. Именно ее танки уничтожали бронетехнику генерала Попова, ее солдаты окружали и уничтожали в котлах разрозненные советские подразделения. Пару дней назад дивизия «Рейх» вышла в окрестности Изюма, сузив до минимума возможность маневра для советских войск. А теперь ее солдаты прощупывают почву на Северском Донце, примерно зная, куда направятся разбитые под Павлоградом войска.

– Наша задача – выяснить обстановку в районе моста, узнать, не вышли ли сюда русские войска… – хрипло выдавливал из себя эсэсовец. – Мы должны были пройти еще километр за мостом, переправиться на правый берег и вернуться к своим…

– Где находятся ваши?

– Выдвинулись несколько групп… Старший – гауптштурмфюрер Вальтман… В составе отряда шестьдесят человек, есть два вездехода и мотоциклы, приспособленные для езды по бездорожью… Я не могу сказать, где сейчас находятся наши люди. Возможно, километрах в трех отсюда или ближе. Вездеходы идут по левому берегу от деревни Батурино, это в пятнадцати километрах отсюда, там есть мост, способный выдержать не очень тяжелую технику…

Из бессвязного лепета явствовало, что противник мог использовать для продвижения оба берега. Дорога в Батурино пролегала через деревню Гусянка и для вездеходов была проходимой. Шестьдесят человек… Шубин задумался. Не беда, бывали времена и похуже.

С чего этот парень решил, что его оставят в живых? Доверительная беседа способствовала? Он начал извиваться, когда Конченый схватил его за шиворот. В горле перехватило, немец издавал невнятные звуки. Лобов помог товарищу, грузное тело выбросили на лед, отпихнули в четыре ноги. Процесс избавления от фрица нашли оригинальный: туловище проехало по льду, сверзилось в полынью, куда уже успели нырнуть двое. Но этот оказался крепким орешком, жить хотелось, пусть и понимал, что шансов выжить ноль. Он хрипел, плевался, цеплялся за лед всеми конечностями. Лед с хрустом ломался. Эсэсовец погрузился в воду, всплыл. В глазах метался ужас. Амуниция тянула ко дну. Он яростно работал руками, подтягивался, но руки слабели.

– Как я его понимаю, – задумчиво вымолвил Бандурин. – Тоже не люблю находиться в воде, особенно на глубине… Нужно было со скалы его сбросить. Пусть на миг, а птицей бы стал…

«Утопленник» погрузился в воду, больше не появлялся. Но он отчаянно барахтался под водой, хотел выплыть, но потерял «окно». Мощный удар потряс ледяную корку в паре метров от полыньи. Затем немного дальше.

– Холодно, – пробормотал Бандурин. – Еще холоднее…

Потом стало тихо. Красноармейцы вынули кисеты, трофейные зажигалки.

– Так будет со всеми… – щерясь, мстительно пробормотал Велиханов.

– Лучше не надо, – нервно засмеялся Гагарин. – Тогда все наши реки из берегов выйдут.

Положение становилось каким-то неопределенным. Люди потянулись в расщелину, чтобы не маячить при свете дня. Снова «черный вестник» Сенченко спешил навстречу, спотыкался о камни. Лицо бойца раскраснелось от возбуждения.

– Товарищ капитан, где вы ходите? – забыв про субординацию, проговорил он, проглатывая слова. – Старший лейтенант Марголин на связи… Кажется, снова немцы!

Шубин припустил в дом, схватил трубку.

– Командир, где вас носит? – Марголин на другом конце беспроводной линии был взвинчен. – У нас опять ЧП. Мимо вот-вот пройдут два тягача-вездехода. Тяжелые такие штуки, их используют для перевозки дальнобойных гаубиц. Движутся вдоль реки, недавно вышли из леса, скорость небольшая. Кроме вездеходов никого, пехоту не видим. Но если учесть, что в каждую машину влезет человек по шесть… Что нам делать, товарищ капитан? Пропускаем? Они идут к вам в деревню, по крайней мере, мимо не проедут…

– Пропускай, будем разбираться. – Шубин бросил трубку и пулей вылетел из хаты.

Пять минут – так мало, чтобы встретить дорогих гостей! Это были полугусеничные артиллерийские тягачи, за неимением артиллерии их использовали в качестве вездеходов. Надрывно гудя, автомобили вползали в деревню. Машины были красиво окрашены в серо-белые камуфляжные тона. Небольшие кузова за кабинами затянуты брезентом. Стекла мутные, непонятно, что внутри. Боковые окна частично закрывали стальные листы. Проезжая часть была завалена снегом, машины ползли натужно, продавливая корку наста. Вблизи околицы тягачи встали, но моторы работали, машины окутал сизый дым. Из кузова головной машины вылезли два солдата в коротких маскировочных куртках и ватных штанах. Они разошлись, присели в снегу за обочинами, выставили автоматы. Взгляды наблюдателей скользили по хатам, по наплывам береговых скал. Живые существа попрятались – командиры предупредили. Немного выждав, вездеходы отправились дальше, пехотинцы неспешно потянулись за ними. У крайней избы вездеходы снова сделали остановку. Солдаты расслабились, один из них забросил автомат за плечо. Сослуживцы переговаривались через дорогу, посмеивались – улыбки вызвала покосившаяся печная труба, похожая на Пизанскую башню. Из кабины вездехода выбрался представительный оберштурмфюрер в форменной утепленной куртке. Он зорко осмотрелся, вынув из кобуры «вальтер». Угроза в окружающей обстановке не выявлялась. На утоптанный снег он даже не обратил внимания. Скалы казались безжизненными, протоптанные дорожки отсюда не просматривались. «Полуторки» находились под скалой с обратной стороны деревни. Картина порадовала офицера, он тоже расслабился. Деревня как деревня, сюда еще не ступала нога русского солдата. Он что-то гаркнул, из кузова головной машины выгрузились еще двое, застыли в ожидании приказа. Взгляд офицера уперся в дымок, вьющийся над кривой трубой. По губам поползла улыбка – чуток тепла не повредит. Он махнул рукой. Солдаты по одному проникли за калитку, припустили к крыльцу. Дверь оказалась незапертой, выбивать не пришлось. Военные загремели в сенях баками и тазиками, стали приглушенно ругаться. Когда офицер вошел внутрь, все было мирно. Подчиненные озирались с брезгливым любопытством. В горнице было прибрано, но обстановка не блистала роскошью. Пыхтела печка, распространяя расслабляющее тепло. В углу на колченогом табурете, сложив на коленях костлявые руки, сидела старушка с морщинистым лицом и без какого-либо выражения смотрела на гостей. Здороваться оберштурмфюрер не стал: нормальные люди с пустым местом не здороваются. Он стащил с головы утепленную фуражку, взлохматил растопыренной пятерней слипшиеся светлые волосы. Этот статный субъект полностью соответствовал представлениям о высшей расе. На лице возникла снисходительная улыбка. Он выдвинул ногой из-под стола табуретку и сел, расставив ноги.

– Готлиб, остаетесь здесь. Штраубе, идите к нашим людям, пусть проверят всю деревню. Думаю, карты не врали и здесь мы обнаружим мост.

– Слушаюсь, оберштурмфюрер! – щелкнул каблуками вышколенный подчиненный.

На этом вводная часть закончилась. Советские бойцы работали без сапог, в одних портянках. Из крохотной спаленки вывалились двое, Велиханов и Гагарин (Глеб уже знал, в каких ситуациях можно на них положиться). Шубин спрыгнул с лестницы, ведущей на чердак. Просто везение, что гости завернули именно в первую избу! В других их бы тоже поджидал сюрприз, но там не было капитана Шубина! Немцы оторопели. Нападение было стремительным, при этом бойцы старались не шуметь. Солдат сбили с ног, били ножами, зажимая варежками рты. Они мычали, извивались. Шубин оказался у офицера за спиной, выдернул табуретку из-под задницы. Немец что-то вякнул. Удар об пол пятой точкой вышел чувствительным, перехватило дыхание. Не успел он опомниться, как Шубин ударил его кулаком в горло. Похоже, перестарался, допросить человека уже не получалось. Оберштурмфюрер забился в судорогах, сломанный кадык перекрыл дыхательные пути. Офицер тужился, словно в туалете, глаза вылезли из орбит. Глеб с сожалением глянул на свой ободранный кулак. Ладно, не страшно, расстановку сил он примерно представлял. Офицер поедал его глазами, полными ненависти. Какой дьявол придумал этих русских?! Из-за них приходится страдать цивилизованным европейцам! Глаза помутнели, офицер умер. Старушка сидела неподвижно, отрешенно смотрела на происходящее. Остальные немцы тоже отмучились. Гагарин деловито стал обчищать подсумки убитых. Велиханов обернулся, забрызганное кровью лицо светилось от счастья.

– Отвел душу? – хмыкнул Глеб. – Думаешь, это все? – Он на цыпочках подбежал к оконцу, отогнул шторку.

Вездеходы застыли на краю деревни, из выхлопных труб вырывалась черная гарь. Солдаты мирно переговаривались. С подножки спрыгнул водитель, потянулся.

– Без стрельбы не обойтись, – прошептал Гагарин.

– Похоже, так, – согласился Шубин. – Но лучше стрелять в доме – хоть не так звуки стрельбы разнесутся. Надеюсь, мы не сильно рискуем…

Он с сожалением глянул на мертвого офицера, перешагнул через тело и вышел в сени. Дверь приоткрылась с протяжным скрипом.

– Эй, все сюда, водители тоже! – крикнул он по-немецки, не показывая носа и усердно копируя хрипотцу эсэсовского офицера.

Кажется, клюнули. Солдаты переглянулись, сделав недоуменные лица. Но побежали выполнять приказание. Спрыгнули еще двое, к ним присоединились водители, облаченные в тот же зимний камуфляж. Двигатели продолжали работать – глушить их на холоде было неразумно. Группа из шести военнослужащих проследовала через калитку, растянулась по двору.

– Могло быть хуже, – хмыкнул Гагарин, стоявший сзади.

«Но могло быть и лучше», – подумал Глеб. Избежать стрельбы уже не могли. Он успокаивал себя: это не страшно. Во-первых, неизвестно, кто стрелял. Во-вторых, на этом берегу противника больше нет (если немцы не тянутся пешком по пояс в снегу), а на правом берегу могут и не слышать – скалы глушат звуки.

В горницу вломились трое, остальные застряли в сенях. Их взорам предстала старушка – божий одуванчик: она сидела в углу, неподвижная, как мумия. Мертвые тела накрыли старым тряпьем, сдернутым с вешалки. А еще Лобов притащил из спальни покрывало, набросил на офицера. Требовалось лишь несколько секунд – чтобы побольше народа вошло в горницу. Но вошли только трое. В первые мгновения они ничего не поняли, в глазах широкоплечего «первопроходца» промелькнуло изумление. Старушку солдат проигнорировал, взгляд уперся в скрюченную кисть, выглядывающую из-под покрывала. На среднем пальце мертвеца поблескивало золотое обручальное кольцо.

Шквал огня из спаленки повалил всю троицу! Те, что топтались в сенях, бросились на улицу. Красноармейцы стали стрелять им вслед одиночными – так точнее. Солдаты катились по крыльцу как бревна, оторвавшиеся от связки. Рослый субъект с белесым шрамом на глазу забился в агонии – Калманович прикончил его двумя ударами, не тратя пулю, о чем сейчас же пожалел, стал искать тряпку, чтобы оттереть с приклада «поганые выделения».

– Эй, вы закончили? – выкрикнул из дома Шубин.

– Так точно, товарищ капитан! – непринужденно отозвался книгочей Ярцев.

Красноармейцы заспешили наружу. Глеб перехватил библейский взгляд старушки, смутился. Она по-прежнему не шевелилась. От грохота в горнице, можно было оглохнуть. «Может, и оглохла», – подумал он.

– Эй, стоять! Кругом и шагом марш в дом! – крикнул Шубин, и бойцы с поскучневшими лицами потянулись обратно из сеней. – Убирать не научили за собой, товарищи? А придется. Мы же не заставим эту милую гражданку все тут разгребать? Как вы это представляете? Так, тела унести на задворки, за пределы участка. За пределы, я сказал, а не побросать за углом. К бабушке относиться уважительно, она нам очень помогла. Вымыть тут все, принести воды…

– Дров нарубить, – всунулся с улицы Ярцев.

– Именно, – кивнул Глеб. – А тебе, любитель сомнительной поэзии, особое задание. – Он прищурился, и Ярцев съежился. – Видишь это туловище в форме оберштурмфюрера? Аккуратно сними с него одежду, обувь – и не вздумай испачкать кровью. Потом упакуй и доставь в первую хату. Да живее, пока в одежду не впиталась трупная вонь.

– Вы серьезно, товарищ капитан? – пробормотал под сдавленные смешки побледневший боец. – А может быть…

– А если «может быть», тогда заставлю раздевать всех. Выполнять, товарищ красноармеец!

Реакции на стрельбу не последовало. Пока, во всяком случае. Люди Марголина и наблюдатели на скалах помалкивали. Бойцы толпились вокруг захваченных вездеходов, обсуждали их технические качества. Внутри никого не осталось – уже проверили. Звучали умные слова: «полный привод», «увеличенный дорожный просвет», «повышенная проходимость».

– А что, пусть будут, – засмеялся Лобов. – Лишняя веревочка в хозяйстве…

– Да ты уморил со своей веревочкой, – перебил бойца Шубин. – Так, кто сумеет управлять этим автомобилем, за руль, перебазировать транспорт на другую сторону деревни, укрыть под скалой. И двигатели не забыть заглушить, а то весь бензин спалим. Всем разойтись, не маячить на открытом пространстве. Не забываем про свои обязанности, товарищи…

Через полчаса послышался гул, и в небе возник самолет-разведчик «Фокке-Вульф», в просторечии «рама». Хвостовое оперение этой штуки опиралось на две параллельные балки, поэтому снизу он чем-то напоминал летающую форточку. Врасплох самолет не застал, и все же пришлось понервничать. Сержанты и командиры взводов орали как подорванные, загоняя красноармейцев в дома. В районе скал творилось то же самое. Бойцы забирались в расщелины, прятались под камнями. Те, кто был в маскхалатах, просто падали в снег и не шевелились. Нарастающий гул раздражал барабанные перепонки. Самолет вынырнул из облака, снизился. Он стал барражировать над Северским Донцом, сделал пару неспешных кругов. Что могли разглядеть с высоты пилоты? Шубин прилип к окну, сплющив о стекло нос. «Рама» витала над районом как назойливая оса. Грузовики под скалой летчики вряд ли видели, а вот стоящие рядом вездеходы вполне могли заметить. Это немецкие вездеходы, пилоты не слепые. В Красной армии подобная техника не использовалась.

Оставалось лишь гадать, какие выводы сделали пилоты. «Рама» убралась на юго-восток, скрылась за лесом, и Шубин облегченно выдохнул. Сидеть на месте он уже не мог, зудело во всех конечностях. На скалах шевелились люди, выползали из укрытий. Витиевато матерился красноармеец Павленко, бесхитростный рабочий парень из шахтерского Ворошиловграда. Он забрался в расщелину, а вот выбраться из нее не мог. Павленко тужился так, что трещали кости. Старчоус взялся ему помочь. Он посмеивался, вытаскивая товарища из объятий скалы.

– Вот скажи, Павленко, почему ты постоянно материшься? Как ни слышу тебя – одна нецензурщина. Мне вот интересно, девчонкам в любви ты тоже матом объясняешься?

– Да не могу я по-другому, – проворчал бывший шахтер, перемежая каждое приличное слово двумя-тремя неприличными. – Рад бы, да не научили, не все же, как ты, институты благородных девиц оканчивали…

– Товарищ капитан, посмотрите! – вдруг ахнул глазастый Панчехин. – Что там на правом берегу?.. Кажется, немцы…

– Не вставать! – Шубин нырнул за ближайший камень. – Передайте по цепи – всем лежать!

Ситуация усложнялась. Глеб, пристроившийся за камнем, извлек бинокль. Отрезок дороги, по которой рота прибыла из Харькова, был как на ладони. В километре от реки дорога втягивалась в лес, при этом петляла, огибая канавы и бугры. Из леса выезжали мотоциклисты! Становилось дурно – выходит, они уже захватили эту дорогу? Или только разъезд, перекрывший короткий участок? Он насчитал пять тяжелых мотоциклов. Подразделение полностью укомплектовано экипажами, в каждой люльке пулемет, маскировочное светло-серое одеяние. Те же знакомцы из дивизии «Рейх». Вездесущие и настырные… Шубин прилип к окулярам, затаил дыхание. На выезде из леса мотоциклисты сделали остановку. Солдаты спешивались, кажется, курили. Офицер в фуражке с шерстяными наушниками, расставив ноги, разглядывал в бинокль мост и левый берег Северского Донца. Бойцы лежали неподвижно. Немцы, судя по всему, испытывали замешательство. Странный какой-то район: и люди пропадают бесследно, и на связь не выходят… Нервы были натянуты. Офицер не обнаружил ничего враждебного, опустил бинокль, сунул его в футляр. Поколебавшись, двинулся к мотоциклу. Но колонна продолжала стоять. В люльке находилась рация. Офицер склонился над аппаратом, приложил трубку к уху. В запасе имелось несколько минут. Ясно, что колонна не повернет. Им нужно прочесать район и доложить о результатах командованию. Неподалеку, скорчившись, лежал сержант Бойчук. Он с любопытством поглядывал на командира. Озвучив инструкции, Глеб сполз с террасы, побежал по тропинке в деревню…

Прошло минут пять, прежде чем колонна продолжила движение. Мотоциклы ехали неторопливо, выдерживая дистанцию. Проезжую часть в этом месте снег почти не заносил, выдувался ветром. Дробно стучали моторы, машины подпрыгивали на ухабах. Пулеметчики приникли к прицелам – что-то смущало офицера. Например, следы протекторов недавно проехавших советских грузовиков…

До реки оставалось метров двести, когда из-за скалы по ту сторону моста выполз вездеход в камуфляжной раскраске. На бортах выразительно поблескивали кресты. Машина двигалась к мосту. Мотоциклисты оживились – свои! Офицер махнул рукой, и колонна покатила быстрее.

Не доехав до въезда на мост, вездеход остановился, с него спрыгнул мужчина в форме обер-штурмфюрера. Он взошел на накат, поднял руку. Усилившийся ветер продирал до костей. Одежда с плеча мертвеца неважно пахла, тело в ней чесалось, хотелось быстрее раздеться. За спиной тарахтел на холостых оборотах двигатель. Зиганшину было лень переодеваться, он был в советской форме, а потому сполз с сиденья, над рулем осталась торчать лишь солдатская каска.

Видеть водителя мотоциклисты не могли. Фигура с поднятой рукой их насторожила. Офицер, приподнявшись в люльке, всматривался в фигуру. Шубин поднял вторую руку, скрестил их над головой. Сигнал был предельно доходчив. Колонна остановилась за несколько метров до мин, установленных бойцами Прыгунова. Шубин облегченно вздохнул. Мелковата цель для мин, их ставили на крупного зверя… Он делал максимально приветливое лицо, улыбался. Мотоциклисты заглушили моторы, стали спешиваться.

– Оберштурмфюрер, в чем дело? – крикнул офицер.

– Я вас тоже приветствую, гауптштурмфюрер! – отозвался на немецком языке Глеб. – Не рекомендую ехать по этому мосту, его заминировали русские! Подходы к переправе тоже заминированы! Мины прямо перед вами!

Самое смешное, что он говорил чистую правду. Гауптштурмфюрер поежился, облизнул губы.

– Мы прибыли сорок минут назад! – продолжал говорить Глеб. – По левому берегу! Обследовали деревню и мост! Не рекомендую двигаться дальше, гауптштурмфюрер! Пусть для начала поработают саперы!

– Вы предлагаете нам развернуться и уехать?

– Мне жаль! Мины противотанковые, но, думаю, не стоит рисковать!

Эсэсовский офицер дураком не был. Если русские были здесь и заминировали мост, то где они сейчас? Доставить противотанковые мины можно только на транспорте (они тяжелые), как вариант – на волах. Что-то сильно беспокоило гауптштурмфюрера. Он чувствовал подвох, но пока не прозрел. Подчиненные же явно расслабились. Пулеметчики оторвались от прицелов, люди спешивались, снова защелкали зажигалки. Так уж водится на фронте в любой армии: чуть пауза в боевых действиях, народ хватается за курево. Даже если не хочется.

– Оберштурмфюрер, на скалах ваши люди?

– Да, мои! – Пропади он пропадом со своим орлиным зрением…

– Где оберштурмфюрер Крамер? Насколько знаю, в этом районе выполнял задачу он!

– У вас неверные сведения, гауптштурмфюрер, оберштурмфюрер Крамер со своими людьми движется дальше, выше по течению! У них один вездеход, второй был передан нашей группе!

– У вас странный выговор…

– Потому что я русский, черт возьми… – пробормотал Глеб. Пустопорожняя беседа начинала раздражать. Момент был подходящий.

– Минутку, гауптштурмфюрер! – Шубин развернулся, двинулся к машине.

Вылез из кабины Зиганшин – немного побледневший, со сверкающими глазами. Вот придурок, не мог переодеться? Но это уже не имело значения. Они бросились за машину, а пулеметчики на скалах открыли массированный огонь! Вся фашистская компания была на виду – беззащитная, ошеломленная. Били прежде всего по пулеметчикам, которые так кстати расслабились. Ни один не успел открыть огонь! Одна за другой с люлек свешивались белобрысые головы. Метались члены экипажей и падали, нафаршированные свинцом. Работали четыре пулемета – куда уж больше. Побоище длилось секунд пятнадцать. Бежать было некуда. Несколько человек пустились наутек, но быстро полегли под градом свинца. Офицер с искаженным от страха лицом скорчился за мотоциклом и орал дурным голосом. Но уже некому было выполнять его команды. Пули ударили по транспортному средству, и изувеченный агрегат уже не мог защитить. Офицер завизжал, когда пуля попала в плечо, стал извиваться; вторая пуля прострелила бедро, третья пробила голову и отправила нацистского вояку в Валгаллу…

Стрельба оборвалась. Зиганшин высунулся из-за вездехода, радостно осклабился.

– Приятно посмотреть, товарищ капитан. Всегда бы так.

Увы, если бы так было всегда, Красная армия уже докатилась бы до западного побережья Франции.

– Отгони машину обратно за скалу, – бросил Глеб. – И двигатель заглуши, нечего тратить казенный немецкий бензин.

Дальнейшая маскировка утратила смысл. Грохот стоял такой, что слышно было далеко вокруг. У моста на правом берегу чадил мотоцикл с простреленным бензобаком, валялись тела. Раненых не было, каждый получил по несколько пуль. Зиганшин сдавал вездеход задним ходом. Шубин обогнул его, чтобы не попасть под колеса, побежал в деревню переодеваться. Он пнул калитку и понесся по двору, когда навстречу выскочил Сенченко с выпученными глазами. Он в страхе шарахнулся, сдернул с плеча автомат.

– Осади, боец, – выдохнул Глеб. – Своих не узнаешь?

– Вот черт, не признал вас, товарищ капитан, долго жить будете, – смущенно пробормотал красноармеец. – Вы в этой форме такой…

– Какой? Прирожденная фашистская сволочь? Не встречай по одежке, солдат, а в суть человеческую смотри или хотя бы на лицо… Что опять случилось?

– Ах да, – вспомнил Сенченко. – Там Файзуллин принимает доклад от старшего лейтенанта Марголина. Немцы у него, товарищ капитан, много немцев…