Земля новая

Дмитрий Сенчаков

Земля новая

Прошлым летом по традиции на юга́ ездил. В тот раз не понравилось. Пробки кошмарнейшие. По четыре часа стоял перед Каменск-Шахтинским (там мост на ремонте) и перед дамбой за Краснодаром. Про серпантин за Туапсе и вовсе молчу. Но не это расстроило. Взбесил факт, что на любимые места диких обезьян с мотором палатку теперь не воткнуть. Администрация прибрежные поляны прикрыла. Мол, экологи обеспокоены. От бензинового угара соснам не о’кей. И масла́ сквозь гнилые поддоны в море стекают. А оно и так чёрное. Куда уж чернее-то?

Так что в данном году в отпуск подался на севера́. Присмотрел себе остров на контурных картах. Вычитал у праздных путешественников на форуме: туда в отлив по насыпи податься можно. Хоть пешком вброд по колено, хоть на колёсной технике какой. Места дикие: две покосившиеся избушки, где до революции жили урядник с полицмейстером, да три телеграфных столба.

На остров аниматорам вход запрещён. Туда люди не развлекаться ездят, а что-то новое про себя открывать. То, что в рутинной жизни скрытым за семью печатями остаётся. За невостребованностью. А так, да, пожалуйста: рыбалка да охота, если кому охота. Ну, комары, конечно, с галку, где ж без них? Но, умные люди с высшим химическим образованием для того и придумали репеллент.

В машине со мной едут рюкзак с бельишком, сидор с консервой, палатка, примус, канистра керосину и Коля Неледин. Коля в последний момент напросился. Подошёл ко мне, когда я шлагбаум открывал, чтобы со двора выехать. «Возьми меня хоть куда, — говорит, — я пить не буду». Коля — наш дворовый бомж. Нет, хата у него есть. При голубятне. Но залезает он туда редко. Чаще храпит на лавочке. Пробавляется с жэковскими слесарями. Те добренькие, то водочки Коле нальют, то любезно пригласят Колю козла с ними забить. Баба Люба Коленьке колясочки колбаски исправно приносит на лавочку. Заботится на пенсию свою о деточке, которой давно за тридцать. Причитает баба Люба: «Когда Марфа Петровна помирала от несварения, я пообещала о сыночке её заботиться. Куда ж я теперь без Коленьки-то? Родненький он мне стал».

Проехали материк. Никаких тебе пробок! И встречных машин лишь парочка попалась, да и те: КамАЗ да вездеход с колёсной формулой. «Армейский, наверно», — решил Коля Неледин, никогда не служивший в армии по плоскостопию.

Подъехали к броду. Стоим, ждём отлив. Вокруг жизнь, как она есть, буйная, торопливая. Каждая мошка, каждый пестик торопятся скреститься, смысл жизни своей мимолётной обрести. Сосны колышутся ветра́ми игривыми. Птички перелётные на свирелях оттягиваются. Тра́вы по пояс, точь-в-точь как в песне старинной про оптимиста-дауншифтера, сошедшего с поезда на дальней станции. Ну и кровожадные зудят за стёклами, чуют упыри, что живое мясо прибыло. Смотрим на бережок, а там, батюшки с матушками, дама стоит. Сарафан ситцевый вокруг стана стройного колышется, сама на солнце щурится, прикидывает чего-то. Завидела нас, подходит.

— Вы на землю новую?

— Вроде да, — отвечаю, а сам стекло не опускаю, чтобы барражирующих насекомышей не запустить в салон.

— Подвезёте?

— Отчего ж.

Села дама назад, поверх палатки. Смотрю в зеркало: сидит смирно, не почёсывается. Да и шишаков от укусов не видать. Интересуюсь:

— Вас насекомые не покусали?

— А я заколдованная, — улыбается дама, — я с ними разговариваю, они слушают и улетают.

— А с нами разговариваете, мы почему-то не улетаем, — подметил Коля Неледин.

— Вы слишком тяжёлые, — рассмеялась дама, — да и крылышек у вас нет.

— Ещё и желания ваши исполняем.

— Да. А вот если перечить мне будете, тогда точно улетите. Без крылышек. И без ножек.

В зеркало глянул, и отлегло: смеётся дама. Это юмор у неё такой задиристый. Ну, мы с Колей Нелединым не обидчивые. Нам любая дама сгодится. На фоне долгих северных закатов волнительным силуэтом будем любоваться. Ведь не чуждо нам прекрасное. Хоть и скромные мы.

Пересекли брод. Аккуратненько, чтобы не гнать волну. Колян высунулся по пояс в опущенное стекло и засвидетельствовал, что уровень моря — по колёсные болты. Поставили палатку. Разбрелись с Колей по берегу мидии собирать, пока морем обратно отмель не накрыло. Жрать же надо где-то. А консерва — она ж на чёрный день!

Вскоре выяснилось, что Коля Неледин не имеет ни малейшего представления, кто такие мидии. Пока я ракушки со склизких камней соскабливал, он набрал целую банку улиток. Думал, прибью его, халявщика, только потом. Попозже. Пока пригодится валежник для костра собрать. Дама увидела его банку, аж вся расцвела. Сказала, что её Варей зовут. Ну, Варя, так Варя. Обещала улиток сварить. Я что, против? Ах, не сварить? Пожарить! И смотрит на меня, словно я — Жора. Не понял, я ей что — сковородарь? Но примус пришлось раскочегарить. Керосину было жаль, конечно, на эту блажь, но улитки неожиданно оказались вкусными, заразы такие. Особенно приправа к ним. Прошлогодняя. Нашлась в одной из покосившихся избушек. На этикетке Heinz напечатано. Должно быть, немецкая. Ну, и чёрт с ней. Всё равно на улитках этих и кончилась.

Ха, спор у нас с Коляном вышел на эту тему. Я ему говорю:

— Этот соус — «Генц» называется.

— Ты брешешь, я буквы немецкие читать умею. Тут «Хайнц» написано.

— А поэта их знаменитого лирического ты Хайнрих Хайне называешь?

Стушевался Колян. С роду никаких немецких поэтов он никак не называл, ибо не ведал о существовании оных. Спасла Варвара:

— Поэта звали Генрих Гейне. Чем больше узнаю людей…

— Тем больше нравятся собаки, — закончил я строфу. — Когда уходят герои…

— На арену выходят клоуны, — тут же подхватила Варя.

— Эка у вас система пароль-отзыв отлажена, — удивился Коля Неледин.

— Потому что мы — культурные люди.

— Культурные люди улиток не едят, — парировал Колян, явно приревновав меня к Варваре, что я быстро нашёл с ней общий язык.

Под вечер Коля тепло посмотрел на Варю и потащил даму остров осматривать. А я поёжился и в палатку полез. Тем более что воздушная движуха началась. Палатка — лучшее комароубежище. Вот и решил я на досуге и репеллент сэкономить и «Роман-газету» почитать. Пропустил когда-то давно пару номеров. А когда навёрстывать, как не в отпуске?

Ночью явилась ещё одна автомобиль. А что не так? Обыкновенный запутанный русский язык, ничего не выдумываю. В правилах написано: слова, оканчивающиеся на «ль», могут быть как мужской, так и женской породы. Ага, на выбор рассказчика… Так тут она вся кругом женская: за рулём — Тетяна. Серые очи хладным огнём насквозь простреливают. Полуулыбочка-полуусмешечка присутствует. Мол, знаю я вас. С таких как вы глаз не спускай! А сама автомобиль розовая. Морда стальная, горячая. Четырьмя солнцами-фарами в темноту шпарит. Воздух на два мира режет: тот, где уже проехала, и тот, где вот-вот поедет. И Тетяна с этой автомобили вылезла вся такая. Хвосты резинками из-под денежных пачек собраны, торчат в разные стороны. Чёлка смешная на поллба. Вышитый мандалой балахон до колен со шнуровкой заместо декольте.

Впечатлился я об неё, но виду не подал. Полез обратно в палатку сон ночной досапывать. На Коляна напоролся. Тот дрых без задних тапок с улыбкой блаженного. После прогулки с Варюшей. Ну, это он так теперь её во сне называет. Ласково.

Настал новый день, и залил циклон наш остров дождём коварным. Первой в палатку Варя пришла. Призналась, что неуютно ей в избушке одной сидеть. Промозгло, да и крыша протекает. Дождь не истощался, поэтому к обеду подтянулась и Тетяна. Рассказала, что от барабанной дроби по жестяной крыше розовой автомобили у неё приключилась мигрень. А от отощавшего желудка — икота.

— Выручайте, ребята, найдётся галета какая на зуб положить?

Варенька радостно закивала головой. Так они с Тетяной и сдружились, раз уж оказались заодно, в одной, так сказать лодке, то есть, палатке. Короче, в одной упряжке. Поскольку Варенька лично поддержала тему, услужливый Колян метнулся в машину за сидором с консервами. Я решил, что-то рановато наступил «чёрный день», но деваться некуда: самому жрать охота. А вчерашние мидии и улитки вчера же и кончились.

Порылась Тетяна в мешке и поджала губки. Передала Варе. Та взглянула и так же скривилась:

— Тут только тухлец в собственном соку да кишки в томате. А что-нибудь съедобное у тебя есть?

Обиделся я и достал им из кармашка рюкзака по пакетику растворимой овсянки.

— Кипяток сами вскипятите, раз вы такие привередливые. А нам с Коляном сейчас килечка великолепно зайдёт.

Облизнулся улыбчивый Колян. Перспектива ему была в пору. Но Варвара такой волевой бабой Ягой на него зыркнула, что малец тотчас потемнел. Поплёлся под дождь. Теперь то ли костёр разводит, то ли примус кочегарит. Тут уж и я обиделся — отобрали у меня сотрапезника. Зашвырнул сидор с консервами в угол палатки, повернулся к гостьям спиной и уставился на «Роман-газету».

После тихого часа прибыл с материка автобус рейсовый. Ну, это я тогда думал, что рейсовый. На полном серьёзе. Решил даже при случае расписание загуглить. Вдруг пригодится оказия какая. Оказалось: явились дикари, измученные городомором. Целой компанией. Отдыхать на природе нетронутой. Ну, дикари, как есть. Чесслово. Орали-буянили. В момент нассали, насрали, бутылки выпили и разбили о прибрежные валуны. Разбрелись теперь фрики по острову и отсыпаются в траве, кого, где и как сморило. Говорят, у них каждый год так. Задвигают Москву, Петербург, Воронеж и отправляются в поход на любимое место. С комузом, кубызом и балаганом. Оставляют после себя природу истроганной, надруганной. И подметальщик за честно́й компанией один единственный. И звать его ветер.

Дождь уже и не лил вовсе, а так… Исподтишка мокро капался, шкодник. Отправился я по острову гулять, благо погода благопрепятствовала комарам. Всякого наслушался и насмотрелся. А заодно познакомился с Манькой и глистой Алисой — девками из рейсового автобуса. Купались обе на закате, да спьяну забыли, на каком камне догола разделись. Пришлось мне в темноте на ощупь их тряпки искать. Больше некому было. Единственный вменяемый чувак на острове оказался я. Обнаружил я все эти резиночки-бретельки-застёжечки. Торжественно поднёс.

— Молодец! — похвалила глиста Алиса.

— Возьмём тебя на холодец, — ржёт Манька.

Ох и красивая девчонка была эта Маня ещё совсем недавно, пока не поразил её прожорливый вирус молодёжной моды. Не могу на это смотреть. Отвёл глаза… А там гусиная кожа вокруг Алисиных сосков (груди-то у неё нет совсем). Тактично опустил взгляд в ноги, где море у подножия плоского камня плещется. Ну, я и потрогал воду из любопытства. Безнадёжно холодное море. Даром, что не плавают льдины, ну, или там контейнеры с жидким азотом. Осознал, чтоб оно мне по колено стало — столько мне никогда не выпить. Чмокнула Манька меня в одну щёку, глиста Алиса — в другую. Пообещали, что увидимся. Скоро.

К палатке своей вернулся. Смотрю — за рулём моей машины сидит кто-то. Присмотрелся: дреды по самые пятки, из глаз затуманенный интеллект наощупь погулять вышел. «Я, — грит, — только за мфитамином Це в аптеку сгоняю и тотчас назад».

Разозлился я. Вызываю с палатки разомлевшего Колю Неледина.

— Это кто?

— Это Фю́мо, — молвит Коля, кося глазами.

— Курящий?

— Не знаю. Но, точно пьющий — сам видел.

— Был бы пьющим — был бы Бе́во.

— Почему?

— Дурень, это по-итальянски.

Случилось утро. Очухались аборигены, замученные городомором. По одному. Послонялись без дела, морды свои распухшие в море окунули, принялись за строительство. Вынули с багажных закромов автобуса листы оцинкованные, да ящики с болтами. Скрутили ангар полукруглый, как на аэродромах. Строили жилплощадь весь божий день. Но собрали ловко, ни один фрик даже с верхотуры не сверзился ни разу. Я удивился: откуда у коматозных смекалка да слаженность? Некто Федя пояснил: уже в сотый раз ангар складывают. Первые семьдесят раз собирали на производственной площадке, тренировались. Теперь вот вывозят жилплощадь на природу: кто в отпуск, кто на каникулы.

Гирлянды ёлошные под сводами растянули. Я стою — ржу.

— А лепездричество откуда возьмёте? На острове-то на этом только три столба телеграфных, да и те пообносились.

— Так отож!

— Не уж-то генератор с собой притащили ради такой безделухи?

Но нет! В последних лучах северного солнца сгоняли активисты вброд на материк, на подстанцию, попутно присматривая два провода телеграфных неразорванных. Чтоб исправно на столбах висели: на изоляторах не разбитых молниями и камнями из-под бывших хулиганствующих пионеров; не перекручивались, наконец. Подключили на живую, в пыльные чужие пакетники. Те — старые, бакелитовый корпус у них заслуженный. Столько мух засиделось на них в годы былые, жирные, когда толпы молодых комсомольцев ломились за северными надбавками! И не придуряться по землям новым, а вкалывать на социалистических стройках и передовых буровых.

Потекли электрончики по древним проводам телеграфным. Те запели и зазвенели. Ну, вольт девяносто из двухсот двадцати добралось до острова, отчаянно сопротивляясь физическому сопротивлению стальной проволоки. Засветилась гирлянда грязно-жёлтым лунным унылым светом, слишком слабым, чтобы отбрасывать тень.

Плюнул я и пошёл в палатку под светодиодным фонариком свою «Роман-газету» читать.

Федя у них самый смышлёный. Единственный фиксик из автобуса. Остальные — обыкновенные фигсики. Чего не попросишь — фиг получишь. А Фёдор забрался на телеграфный столб, примотал к нему шест с заведомо закреплённым усилителем сотовой связи. Затренькали телефоны у девчонок. Манька накладным ногтем зелёный шарик сдвигает, на громкую связь переключает, оттуда тенорок такой саксаульный:

— Манька, ты где, вообще? Я тебя чёт заждался встречать уже.

— На земле, на этой… Новой.

— А что ты там делаешь?

— Туса тут у нас. Тут и Витёк-программист, и Хасанчик со своей колбаснёю. Анарекса Ксю с Натэлкой-Хатэлкой. Глиста Алиса с Шурликом-Мурликом. Завтра Ненайдула с Бадьяром подскочат.

— Ни фига-се у вас…

— А ты где?

— Я на Бали.

— А-а, — заскучала Манька.

— Тогда я лечу к вам!

— Давай.

— А какой у вас аэропорт?

— Какой аэропорт? — обращается к туристам: — Ребята, какой тут аэропорт?

— Да какой здесь аэропорт? Тут — дамба, две избушки покосившихся, три столба телеграфных.

— Слышишь, Пусик? Тут дамба и столбы. Ну, эти… Телеграммные.

— Я найду.

— Конечно, найдёшь. Жду!

Маня у автобусных — командирша, жандармша. Всяк слушается её, прислуживает, растолковывает ей, расталкивая других. Настоящая атаманша. Атаманьша. Однажды назвал её при всех Атаманей — с лёгкой руки прикипело.

Ох и типажная публика, даже присматриваться не надо. Обезкефиренное, обезпионеренное и обезкомсомоленное поколение выродилось в некромодернистов. У девок губищи распухшие, словно велосипедным насосом накачанные. Даром что ниппель не торчит наружу. Зато в ноздрях проволока. Размашистые брови нарисованы гуталином. Велюр нежной кожицы девичьей обильно покрыт струпьями партаков: вон, глиста Алиса руки тянет, тушью целиком закрашенные, к шее хахаля своего, Шурика. А ведь у неё ещё и Горгона меж сосков намалёвана, а что, места полно, груди там нет совсем. А у ейного Шурлика-Мурлика — так и вовсе полкорпуса разрисованы гадами с их ядовитыми глазками, «ви»-образными язычками и кольчатыми хвостищами.

Причесал ногтями свою всклокоченную приусадебность, набрался адреналину неслыханной наглости, сделал Атамане замечание:

— Уважаемая Маня! Вы же по образу и подобию божьему слеплены. И ведь как ладно скроены! Фигурка у вас волнительная. Кожица ваша нежная, персиковая. Зачем вам на теле рисунки эти бесовские? Они же унижают вас. Пачкают. Неужели вы не понимаете! Ну, представьте, если на портрете Моны Лизы в музее посетители начнут автографы оставлять. Ну, ведь то же самое!

— Слышь, Алиска, тут татуировки наши не ко двору пришлись.

— Поймите, девчонки, ну вы же одушевлённые. Вы же всегда разные! И в радости, и в горести. В купальнике или в офисном костюмчике. С улыбкой ли, со слезой ли в уголке глаза. А лубки эти ваши заморожены раз и навсегда. Вы же перерастёте их уже через пару лет. Неужели вы не понимаете?

— Мань, у него, наверное, справка есть. Не боится мужик ничего.

— А представьте, что вам уже вдвое исполнилось. Кожа дряблая, отвисшая. И мазня эта сморщенная, потемневшая… Как смотреться она будет? Не приведи господи, придётся кожу с ягодиц переставлять. Что, и ягодицы у вас замалёваны? Тогда в темноте не обратил внимания.

— Алиска, ну и что нам теперь делать-то?

— Пойдём, подруга, выбросимся на помойку.

Но не сдавался я. Выследил самую тощую девчонку из автобуса, ещё тоньше глисты, когда та на камушке сидела, ручонки свои хрупенькие к солнцу северному развернула.

— Приветствую вас, Ксюша, — говорю, — загораете?

Анарекса Ксю сощурилась на меня.

— Я, — отвечает, — месяцами солнца не вижу. Откуда оно в Москве?

— Ну как же, — сконфузился я, — плывёт с востока на запад шар дюже огненный над крышами покатыми. Неужели не замечали?

— А, вы про тот? Я думала, это Собянин подвесил.

Поперхнулся я, но виду не подал.

— Нет, ну от погоды зависит, конечно… А она — дама капризная.