Почти идеальная семья

Идея Валерии пришлась по душе, и, когда пруд был вырыт, а беседка возведена, она высадила по берегу водоема несколько ивовых кустов, засеяла лужайку белым клевером и заказала через интернет диван-качели и несколько шезлонгов, которые весьма удачно вписались в интерьер. Понятно, что все эти преобразования не остались незамеченными и разогрели и без того жаркое любопытство соседей. По периметру вырос добротный забор. Однако со стороны тети Любы периметр остался незамкнут.

С появлением у Любови Матвеевны строптивой козы, к тому же прыгучей, как баскетбольный мяч, ситуация обострилась, и Лера начала подумывать, не занять ли все-таки круговую оборону. Но проблема разрешилась сама собой и почти без Лериного участия. Хотя начиналось все трагично.

Майине понравилась ива. Понравилась в прикладном, а не эстетическом смысле. Та самая ива, которая предназначалась Лерой для украшения берегового ландшафта пруда и всего участка в комплексе.

Валерия злилась на козу, злилась на соседей и очень жалела нежное трепетное растение, которое терзала ненасытная скотина, отрывая себе на прокорм целые ветки.

Лера не успела пожаловаться тете Любе на ее животное, поскольку произошел инцидент, напрочь отбивший охоту Майке даже приближаться к соседскому пруду. В очередной набег, ставший для нее последним, коза решила полакомиться более сочными с ее точки зрения листьями и, не раздумывая, ступила в воду.

Возле берега было совсем неглубоко, козе по колено, но каменисто. Леонид устелил набережную водоема, как надводную, так и подводную полосу, речной галькой, среди которой попадались довольно крупные экземпляры, почти валуны.

Зайдя в воду, Майка вполне ожидаемо застряла копытом в щели между камнями. Подергавшись туда-сюда, принялась истошно блеять.

Когда помощь, в лице Валерии и тети Любы, подоспела, Майка уже основательно измучилась от страха и холода. А потом она схлопотала от тети Любы хворостиной.

Она понимала, что хозяйка ее и пальцем бы не тронула, кабы не злыдня-соседка, перед которой тетя Люба мела хвостом. Но хозяйка решила продемонстрировать, что наказание козу настигло. Так сказать, в качестве извинений и морального для злыдни удовлетворения.

К тете Любе у Майины претензий не возникло, а вот Валерию с тех пор коза всерьез невзлюбила. Однако набеги с тех пор закончились, а Лере, говоря по правде, было наплевать, какие чувства к ней питает соседская коза.

Вот Тугрик ей нравится, хотя шалопай и прохвост отменный.

– Салют, креведко, – фамильярно поприветствовала она пса, собираясь потрепать его по жесткому загривку.

Однако тот, увернувшись от руки, проскакал по ступенькам крыльца и, не задерживаясь ни секунды на принюхаться и осмотреться, прорвался внутрь дома, зацокав когтями по дощатому полу.

– Сейчас он что-нибудь у тебя стырит, – радостно предрек Костик, а Валерия, охнув, поспешила вслед за Тугриком, рассчитывая пресечь любую попытку хулиганства или кражи.

Однако Тугарин уже мчался на форсаже обратно, держа в клыках что-то небольшое, продолговатое и белесое. Ему такая игра нравится. Сейчас люди начнут за ним гоняться, но двуногим за ним не поспеть!

Хорошо бы добычу в нычку заховать, кладовую пополнить.

У Тугарина было имущество, и это ему было приятно. Он уже владел очечником из синей пластмассы, розовым махровым полотенцем, несколькими разноцветными резиновыми перчатками и одной белой нитяной, детским сдувшимся мячиком и ковриком для компьютерной мыши, который он стянул аж у самого хозяина. Он бы вернул коврик хозяину, Тугарин не настолько жадный, но необходимость отпала, поскольку Константин принес откуда-то другой, напрасно проискав пропажу по всему дому и не догадавшись заглянуть под дощатый поддон в темном углу цокольного этажа за ящиками с пустыми стеклянными банками и поленницей дров, приготовленных для растопки.

Тугрик перехватил свою ношу покрепче, малость придушив клыками, и она поддалась, теряя форму, но это несущественно. Главное, добежать в безопасное место, не выпустив добычу из пасти. Потом, в спокойной обстановке, он решит ее судьбу – прибрать ли в кладовочку к прочим сокровищам или от души развлечься, клыками и когтями растерзав на мелкие фрагменты, сурово рыча и подгавкивая. Только делать это нужно подальше от дома, а то тетя Люба, если застукает, устроит вынос мозгов.

Но тут ему на спину обрушилось что-то большое и шуршащее, оказавшееся полупустым рюкзаком, который, не расположенная к Тугриковым шуточкам, Валерия мощным броском запустила в удаляющуюся жесткошерстную спину.

Не ожидавший такого неспортивного поступка Тугарин несолидно припал к земле, процарапав когтями утоптанную дорожку. Прием, который использовали люди, показался ему настолько оскорбительным, что он с обидой выплюнул трофей и, не повернув морды в сторону команды противника, потрусил к штакетнику с видом аристократа, осмеянного чернью.

Валерия со вздохом подобрала с земли рюкзак и измятый флакон с гелем для душа. В ответ на поспешное Костиково «Ну, пока» кивнула в его спину.

Костик ретировался, внезапно вспомнив, что ему еще нужно искать по соседям сигареты.

Флакону здорово досталось, но гель уж очень был хорош, Валерии было жаль его выбрасывать. Брезгливо держа потерпевшего большим и указательным пальцами, она направилась в душевую отмывать от собачьих слюней средство личной гигиены.

Под струей воды флакон стал чистым, но уже не таким гламурным.

Лере сделалось обидно. Этот гель она специально покупала для себя, и не в каждом магазине его можно было приобрести, и не в каждой аптеке. И недешевый он был, кстати говоря. Это Воропаеву без разницы, ему хоть бы и с банным мылом душ принимать, хоть бы и с хозяйственным.

Повздыхав недовольно, она включила обогреватель, подготавливаясь к вечерним водным процедурам, скинула одежду, забралась в душевую кабину, задвинув за собой дверь.

Зажмурилась от удовольствия, когда на уставшее тело упали мягкие струи воды. Отвинтила крышечку с флакона, выдавила нежно-розовую прозрачную лужицу на ладонь, стараясь не перелить через край.

И застыла. И оторопела. И прошипела:

– А душ принимать он тоже хочет меня отучить?

Лера взяла влево и остановилась на обочине МКАД, не обратив внимания на возмущенные вопли клаксонов промчавшихся мимо авто. Опустила голову на оплетку руля. Эк ее разобрало. Она давно не рыдала. Наверное, с папиных похорон.

Когда умер папа, ее сердце рвалось от горя, и поток слез захлестывал горько-сладким болезненным упоением.

Лере тогда было уже достаточно лет, чтобы понимать, что такое «умер». И что такое «умер папа».

Через два года, когда ей исполнилось тринадцать, в их доме появился отчим по имени Николай, и они друг друга не замечали. Только Лера тоскливо спрашивала себя, зачем матери сдался этот «пиджак».

Со временем «пиджак» освоился и вполне охамел, и у него появилось обыкновение мучить мать внезапными придирками с последующей бранью на нецензурном языке. Выступал без особой причины, хотя какая-то глубинная причина у него, конечно же, была.

Он мог уже накаленным прийти с работы, но чаще начинал концерт позже, где-то посреди ужина. С застывшей на губах полуулыбкой и мертвыми глазами он внезапно отбрасывал ложку и вместе со стулом выезжал из-за стола. Подскочив резко, как на пружинках, принимался мотаться из стороны в сторону по комнате, в которой теперь было принято совершать обряд приема пищи.

Раньше, когда они жили с мамой вдвоем, ели, конечно же, на кухне.

Отчим Николай заявил, что не желает ужинать рядом с мусорным ведром, и с тех пор ежевечерне, а по выходным и по нескольку раз, мать бегала с подносом по тесному коридору квартиры, накрывая стол в проходной комнате, ставшей теперь чем-то вроде гостиной. Завтрак на том же подносе мать таскала ему в постель.

На все это смотреть было тошно и стыдно, Лера замкнулась. Она могла позволить себе такую роскошь – замкнуться, а вот мама этого была лишена.

Маму ей было жалко.

Лера все думала: «Зачем?!», а потом поняла – из-за нее, из-за Леры. Иначе им не выжить. Зарплата инженера в начале 90-х была смехотворно мала, пособие по утрате кормильца и того меньше, а инфляция каменной лавиной стремительно поглощала эти крохи.

Лера, как все дети в ее положении, мечтала быстрее вырасти и устроиться на работу, и получать большие деньги, и выгнать мерзавца, который изводит ее мать.

А пока молча терпела. Терпела даже когда он выкрикивал в мамин адрес матерную брань, возмущаясь тем, что она второй день подряд подает гороховый суп, или что недосолила картошку, или купила желтые салфетки вместо его любимых голубых, а желтый цвет он просто ненавидит, и сколько раз он говорил, и просил, и это все невыносимо, невыносимо!.. И сколько можно терпеть!..

Мать при этом как бы выключалась, выходя из реальности, и продолжала хлебать остывший суп с отрешенной маской на лице, а он распалялся все больше, а потом, на ходу отбрасывая стулья и норовя скинуть с тумбочки всякую мелочь, шарахнув дверью, выметался наружу.

Возвращался с пивом или с коньяком, по ситуации. Спиртное его не усмиряло, и он продолжал бузить, но уже на других оборотах, глумливо-пьяным голосом поминая матери какие-то прошлые грешки, о которых Лере слышать совсем не хотелось. И как она полагала, матери тоже.

Потом настал момент, когда Лера не вытерпела и сорвалась.

В начале его очередного заскока она вскочила из-за стола и принялась вопить, чтобы тот заткнулся, раз и навсегда заткнулся, потому что у нее сил не осталось больше слышать, как он изводит мать, и потому что она не желает больше быть этому свидетелем и участником. Вопила свирепо, каким-то чужим, незнакомым голосом, отдавая себе отчет, что готова ударить сволочь любым тяжелым предметом, который только окажется у нее в руках. Наотмашь и со всей силы.

Видимо, отчим Николай это усек и испуганно заткнулся. Потом зыркнул ненавидяще на мать и лживым голосом произнес, обращаясь к Валерии:

– Ладно, ладно… Я же любя…

А мать подняла голову от супа и отчеканила:

– Ты как смеешь так с Николаем Ильичом разговаривать, дрянь?

Тогда Лере было шестнадцать. В восемнадцать она устроилась на работу и сняла на двоих с девчонкой из Талдома комнату у одинокой бабки-пенсионерки. А потом она все делала сама, и держалась на плаву только сама, не рассчитывая на помощь и поддержку. Ни на чью и никогда.

И никогда не считала одиночество трагедией. Это не трагедия, а свобода. Поспешное первое замужество и последовавший за ним скоропалительный развод лишь укрепили Леру в этом мнении.

А потом ей повстречался Лёнька, и она вспомнила, как это сладко – быть маленькой девочкой на попечении сильного мужика.

Лёнька был старше Леры всего на два года, но тем не менее он был значительно старше ее. Потому что тут же принял на себя ее проблемы и захотел быть щитом от любой беды. И опекать, и бдить, чтобы не наделала глупостей, и вникать в мелочи ее, Лериной, жизни, желая предупредить все ее ошибки и просчеты. И защищать от врагов.

Так ей казалось. Так ей хотелось верить.

Она слушала, что резким надтреснутым голосом высказывает ей мать, едва разжимая бледные губы, и до нее все никак не доходил смысл услышанного.

Лера поначалу решила, что маму не поняла. Или что Леру не поняла мама. Но ночью она подслушала, как та, пресмыкаясь перед своим подонком, говорила:

– Но, Коленька! Я полностью с тобой согласна, она невменяемая, но что я могу поделать, радость моя?! Придется терпеть… Ей половина квартиры принадлежит… Давай, ты отпишешь ей свои метры в коммуналке, в той дыре жить все равно невозможно. А отсюда мы ее потом через суд выпишем, хочешь?

Отчим Николай вновь разразился грязной бранью, и обзывал мать такой-то дурой, и захлебывался от злого возмущения, ярясь и сипло вопрошая, какое право та имеет распоряжаться его жилплощадью, и Лерина мать суетливо заверяла его, что он ее не так понял и что все будет, как он захочет.

Лера дослушала сцену до конца, нисколько не чувствуя угрызений совести или стыда. Ни одной слезинки тогда не выкатилось из ее глаз. Она не возненавидела мать. Все было хуже. Она стала ее презирать. И если Лере и было стыдно, то лишь перед покойным папой. За ныне здравствующую мать.

Сейчас ее глаза были также сухи. Но как же ей больно!..

Лёнька, незаметно ставший для нее самым главным человеком в жизни, не просто предал ее, как предала в юности мать. Муж оказался подонком. Бессердечным, циничным негодяем.

Муж нашпиговал ее сигареты и гель какой-то дрянью. Ядовитой дрянью, завезенной из индийских джунглей. Или из латиноамериканских. Или африканских экваториальных лесов.

Зачем нашпиговал? Глупый, наивный вопрос. Для того, чтобы померла ты, Лерка, в страшных конвульсиях, разве не так? Если уж от одной затяжки тебе делалось так худо, то можно представить, что случилось бы, оцарапай ты этими жалами кожу, когда решила принять душ.

В результате девочке Юле, подрабатывающей на карамельки торговлей продвинутых «колес», досталась бы не одна только воропаевская фирма, но также и принадлежащая тебе, Лера, часть совместно нажитого добра. Половина квартиры, половина дачи. А Миху ей папенька отдаст целиком, папенька добрый.

Навряд ли Воропаев планирует соединить судьбу с Антониной Турчинской, которая свою судьбу уже соединила с полукриминальным Артуром. Может, только порезвиться слегка под девизом: «А вспомним годы молодые». Но для Леры это не является утешением.

Похоже, Воропаев решил загладить вину перед брошенной в младенчестве ни в чем не повинной малюткой и обеспечить ее на долгие годы материально. И приступил к выполнению плана масштабно, решив раздавить толстой подошвой, как бестолково снующего таракана, раздражающую помеху – мертвой хваткой вцепившуюся в свой хабар и порядком надоевшую жену.

«Как же так, Лёнька, как же так! Я ведь тебе всё доверила, жизнь тебе свою доверила, а ты… А ты, оказывается, такой».

Лере припомнился разговор мужа с нотариусом Костенко, подслушанный ею накануне. Теперь ей стало понятно, о какой подстраховке шла речь. Покойники не возражают. Мило…

Воропаев сейчас должен быть дома. Кофе лакает. Или только бреется. Или психует под дверью ванной, не решаясь поторопить любимую, размывающуюся под душем.

Леру передернуло. Но она это вытерпит, она сможет. Спокойно и с достоинством она войдет в свой дом и все подонку выскажет. Кинет ему в рожу сигареты и гель. Может быть, даже в рожу плюнет. Но никаких истерик, никаких салатников об стену! А потом соберет личные вещи и вернется на дачу. Временно. Пока не подыщет себе квартиру за приемлемые деньги. Естественно, съемную.

Если он решил ее убрать с дороги, то уберет непременно. Она же трезвый человек, здравомыслящий. Поэтому пусть подавится всем этим совместно и не совместно нажитым. А Миху Лера возьмет себе. За одного Миху никто убивать не будет. Наверное. Хорошо, что у нее есть работа. Хорошо, что у нее есть хорошая работа.

Кулак, стискивающий сердце, отпустил, Лера потянулась к замку зажигания. И правда, какой смысл нюниться? Тем более что пора ехать дальше, если она хочет застать супружника дома. И плевать, как Лера сейчас выглядит, главное, чтобы не зареванная была.

Спала она этой ночью от силы три часа, потому что сначала долго не могла успокоиться, переживая удар. Ведь если трезво оценить ситуацию, то все предыдущие события ничего особенного собой не представляли, а были обычными житейскими дрязгами. Ну развод, ну раздел имущества. Не хотелось бы, конечно, но что поделать, это жизнь.

А вот Лёнькино намерение ее прикончить – это запредельно.

Открытие обрушилось на Леру действительным ударом. Полночи она размышляла, как жить дальше, принимала решение, оценивала последствия, перебирала другие варианты.

А едва заснула, утомившись от тяжких мыслей, была разбужена грохотом во входную дверь. У соседей случилось ЧП, и Костик прибежал звать на помощь. Половина пятого, нормально?

Тетя Люба забыла на ночь запереть дверь сарая, в котором на подстилке из душистого сена проводила ночи коза. Если бы не незапертая щеколда, Майина не свалилась бы в компостную яму.

То ли выдрыхлась коза накануне, то ли разбудил ее собачий утренний заливистый лай, а может, что-то еще помешало козе досматривать сны про рыжую морковку с сочной ботвой, однако на заре она проснулась, и ее потянуло на приключения.

Дверь сарая, обычно плотно притворенная, слегка покачивалась от свежего ветерка, и это козу вдохновило.

Боднув для пробы легонько дощатую створку, Майина оказалась на воле, если не считать смешную изгородь загона. Она привычно перемахнула через штакетник и в рассветных лучах отправилась бродить по тети Любиным угодьям.

В дальнем конце огорода коза набрела на свежевырытую и почти пустую компостную яму, полтора метра на полтора по периметру и столько же в глубину, которая была прикрыта листом растрескавшейся фанеры.

Собственно говоря, эта яма изначально предназначалась не для компоста, а должна была служить базисом для постройки стационарного нужника. Но Константин так агрессивно воспротивился средневековому варварству, что его натиск не смогла выдержать даже баба Нина, по чьей инициативе, собственно, и проектировалось удобство на периферии дачного участка.

Доводы бабы Нины, что так полагается и так у всех, на Костика не подействовали, и он заявил, что, как человек цивилизованный, будет пользоваться исключительно биотуалетом, разместить который можно в любом месте дома, согласно рекламным проспектам. Или пусть не дома, если бабулек от этого так колбасит, пусть в чуланчике рядом с сараем, которым, кстати говоря, они до сих пор и пользовались в качестве отхожего места, и где возле стеночки стояло пластиковое ведерко, выполненное в форме унитаза, а на гвоздике висел рулон туалетной бумаги. Можно даже кирпичное строение специально под это дело возвести и облицевать его изнутри кафелем, если бабе Нине так приспичило шика. Но сливную яму, отвратительную как на вид, так и на запах, Костик не потерпит, или живите здесь одни, без него.

Тут уж всполошилась баба Люба, поскольку была уверена, что без свежего подмосковного воздуха внук превратится в бледное худосочное растение, да и собственное бабы Любино пребывание на даче теряло для нее всякий смысл.

Инцидент закончился тем, что Нина Петровна, оскорбившись и обидевшись на родственников, на следующий день уехала в Москву, а Любовь Матвеевна, побродив по участку и поразмыслив, решила, что новая компостная яма им не помешает и даже будет весьма кстати, поскольку предыдущая, изначально неглубокая, уже переросла из ямки в пригорочек.

Костик, излучающий самодовольство, прикрыл провал фанерным листом, чтобы вид содержимого не смог в будущем оскорбить его эстетическое чувство, ежели Костику доведется случайно забрести в этот угол.

Он туда и не забредал, в отличие от козы Майины, которая полагала, что неизученных углов на ей подконтрольной территории быть не должно и не может.

Компост соблазнительно источал миазмы подгнившей свекольной ботвы, картофельных очисток и еще чего-то вполне съедобного. Фанерка, поддетая рогом, была сдвинута в сторону, и Майка, не раздумывая, сиганула пировать.

Напрасно тетя Люба впоследствии решила, что Майка туда свалилась, отнюдь. Майка изящно спрыгнула, легко приземлившись на слоистый пирог из выполотых сорняков и человеческих пищевых отходов. Однако запах гниения здесь усилился и уже не казался ей столь привлекательным, к тому же обнаружилось, что пища была условно съедобной. Поэтому Майина решив, что делать ей тут больше нечего, вознамерилась выпрыгнуть обратно.

Но выполнить сей трюк ей не удалось ни с первой попытки, ни с последующих. Она же не блоха. Конечно, взлетная полоса ей не требуется, но для маневра пространство все же необходимо. Да и копыта разъезжаются на скользких капустных листьях. И Майина принялась отчаянно звать на помощь.

На зов прибежала тетя Люба.

Поохав и попеняв козе, потрусила будить внука. Сонный Костик, жутко разозлившийся и на козу, и на бабку, позабывшую запереть животное, ворча, спустился в яму и попытался вытащить паршивку наверх, схватив поперек туловища, но та выворачивалась и лягалась.

Тетя Люба потянулась за козой, чтобы оказать внуку посильную помощь, но потеряла равновесие и грохнулась в яму тоже. Внук, чудом избежав столкновения с неслабой массой бабушкиного тела, быстро вскарабкался наружу и протянул бабке руку, но его мощи не хватило, чтобы вытянуть ее на бережок хотя бы до пояса, и тетя Люба осталась в яме вместе с козой, которая не переставала истошно блеять и в панике стучать копытами, разбрасывая во все стороны воняющие ошметки.

После нескольких попыток извлечь бабку на поверхность Костик понял всю их бесперспективность и метнулся за помощью к соседке.

Разбуженная заполошным грохотом в дверь Валерия вообразила, что с Любовью Матвеевной случилось ужасное, и, как была в пижаме, кинулась ее спасать.

Сначала они с Костиком вместе тянули тетю Любу за руки, но та раскричалась, что они оторвут ей руки, и ее отпустили. Потом Костик снова спустился в яму и попытался подтолкнуть тетю Любу под попу, чтобы Валерия, когда начнет тетю Любу тянуть наверх, не отрывала ей руки, но тетя Люба, как и коза, изворачивалась и лягалась, стесняясь внука.

Теряя терпение, Валерия спросила, сунув голову в яму, а будет ли Любовь Матвеевна стесняться и ее, Леру, если она вместо Костика будет выталкивать Любовь Матвеевну наверх.

Тетя Люба несчастным голосом сказала, что будет.