Обратный счет любви

Ответ на поверхности – нужно залезть в домашние дела Врублевских. А как? Игоря сейчас лучше не беспокоить, да и не проникнешь к нему в реанимацию. Поговорить с консьержем? Рассказал же он про самоубийство курьеру из редакции, значит, не робот. Но много ли он знает о внутренних делах этой семьи? С женщиной-консьержкой еще можно было бы пообщаться с толком, а с молодым мужиком – извините, тут у него сплошное белое пятно.

Надежда успокоилась только после того, как приняла решение, единственно возможное, хотя, возможно, не особо верное.

Ей нужно побеседовать с тем персонажем, о котором рассказывала Дашка, когда они везли ее с дачи, – со школьным приятелем брата. С тем, кто поднял на ноги редакцию, когда хотел сообщить Дашке о несчастье. С кем Дашка разговаривала по телефону, когда Валерия везла их по переполненному шоссе в сторону Москвы.

Только вот как его найти?.. Да легко! По телефону-то Дашка говорила по Надиному! Его номер должен был сохраниться в исходящих звонках.

Вот и отличненько. Придумаем повод, встретимся и поговорим.

А пока пора засыпать. Спать, Надя, спать. А то завтра денек предстоит трудный. Интересный, но трудный.

Понимала ли Надежда, приняв такое решение, что убийцей может все-таки оказаться Инесса? Сознавала ли, что поиски, возможно, не принесут результата? Потому что проверить она может только одну-единственную версию, и нет у нее возможности для маневра, как у полицейских офицеров? И нет возможности провести, если понадобится, экспертизу, как у полицейских экспертов? И что она рискует напрасно потратить силы и время? И что рискует жизнью?

Сюрпризы посыпались сразу же. Киреева представляла себе эту квартиру совсем иначе.

Надежда Михайловна думала, что квартира у Лапина двухуровневая, с винтовой лестницей, торчащей посредине огромной гостиной, словно ножка гигантского опенка, и антресолями, огороженными ажурными перилами, огибающими весь периметр второго этажа. Или у него пейнтхаус с ломаным застекленным потолком, как в дачных теплицах, где трудолюбивые москвичи по весне высаживают кабачки и помидоры. Или просторная и холодная студия в стиле хайтек, метражом превышающая Старую площадь, с подушками на полу вместо кресел и с барной стойкой посередине.

Однако квартира у него была самая обычная, человеческая, правда, очень просторная, да и восьмиэтажный современный домик был сложен из кирпича, а не облицован им.

На звонок Лапин открыл дверь сам и отошел в сторону, пропуская Надежду в широкий холл. Прислугу или отпустил, или она у него приходящая.

Вид немного взъерошенный, как будто волновался. Ну, правильно, ему же на свадьбу дочери сейчас ехать, в банкетный зал гостиницы «Националь». А в остальном – обычный домашний вид, толстовка и джинсы.

Второй сюрприз подстерегал ее по дороге в глубь квартиры. Дверь в комнату слева затряслась под мерными глухими ударами, и послышалось настойчивое подгавкивание сиплым баритоном.

Ну вот, здрассте. Это с нашей-то аллергией.

Надежда моментально зажала двумя пальцами нос и ускорила шаг, но все-таки не успела. Каким-то образом собака Лапина оттянула створку на себя, и на Надю уставилась умная и наглая морда уличного негодяя.

Надя хорошо помнила это чудовище, однако совершенно не ожидала его увидеть. Не только здесь, но и вообще.

Она повернула голову в сторону хозяина квартиры, но тот невозмутимо впихнул коленом собачью морду внутрь, и дверь за ней плотно прикрыл, повернув рукоятку вертикально. Раздалось недовольное ворчание, на которое Лапин не обратил никакого внимания.

«Как же так, – размышляла Надежда, переступая ногами в мохнатых шлепанцах по направлению к дальней комнате, предположительно – хозяйской спальне, – я хорошо помню эту историю. И всех собак тогда вывезла спецмашина для дальнейшей утилизации».

Это было прошлой зимой. Собаки, которые толклись стаей у выхода на автостоянку, принадлежащую бизнес-центру, всем порядком надоели, потому что имелись в этой стае несколько совсем уж склочных псов, но люди терпели. Потому что жалко. Даже подкармливали. А потом случилась какая-то неприятная история с финансовым директором. Чуть не покусали его, что ли, хотя, скорее всего, просто дружно облаяли. Вот он и подал Лапину докладную записку с просьбой за счет корпорации пресечь и оградить.

Лапин наорал тогда на Исаева за то, что он подсовывает ему какую-то фигню, имея в виду его докладную, а потом сказал, что разберется. На следующий день приехал зловещий фургон с решетчатой дверью, и всех собак отловили.

Значит, не всех? Этого, черного как антрацит, внука добермана и австрийской гончей пригрел сердобольный Иван Викторович? Или они у него все тут в квартире тусуются, только ведут себя тихо? Занятно. Вот тебе и монстр-рабовладелец. С другой стороны тираны, они ведь зачастую сентиментальны. Наш, видимо, не исключение.

Интересно, а кто во второй комнате? Обезьяна-шимпанзе, которую злой подросток держал на ржавой цепи и кормил тухлой капустой, пока Лапин не выменял ее на новенький айфон? Крокодил с культей вместо правой передней лапы? Или одноглазая кошка с выводком котят, которая замерзала в ледяном сугробе?

Надежда хмыкнула. В отличие от тирана Лапина она сентиментальной не была.

Дверь во вторую комнату была приоткрыта, и Надежда, естественно, завернула в нее, будто решив, что ей туда и надо.

«Фигасе», – чуть не произнесла она вслух, оказавшись там.

Помещение было просторным и потому казалось почти пустым. В комнате ничего не было, если не считать компьютерного стола с большим монитором на нем, музыкального центра на низкой тумбе и удобного кресла у окна, в котором, наверное, приятно по вечерам сидеть и слушать классическую музыку. Или что слушает, сидя в кресле, Лапин? «Прощание славянки»? Видимо, это его кабинет.

Она бы так и решила, что кабинет, если бы не повернула голову в другую сторону, отметив периферийным зрением, что там, у стены, сейчас несколько заслоненной раскрытой дверной створкой, имеется что-то еще. И увидела прикрепленную к потолку стальным кронштейном массивную боксерскую грушу. Груша слегка покачивалась на тросе, как будто только совсем недавно ее оставили в покое. Это была не новенькая груша, приобретенная для понтов, а груша-ветеран, с белесыми потертостями на кожаных швах и хорошо различимыми вмятинами на теле. Рядом с ней на стене висела пара таких же неновых боксерских перчаток.

Левее груши размещалась штанга, установленная на массивных подставках тренажера. И сам тренажер. Тренажер и штанга – это все не так интересно. А вот боксерская груша почему-то привела Надежду в замешательство…

Она прищурилась близоруко. На стене, рядом с перчатками, в простой деревянной рамке немного вкривь висела фотография четырех пацанов в полевой армейской форме, облепивших броню бронетранспортера. В одном из них она рассмотрела знакомые черты, но был он тощий и почти черный от загара. А сам бронетранспортер стоял на фоне белых минаретов, и Надя почему-то решила, что это отнюдь не мирный город Душанбе.

Сюрприз. Еще один. Разве может денежный мешок, скрывающий внутри бесформенных костюмов обмылок брюха и вялые конечности, свирепо месить боксерскую грушу, пока из нее тонкой струйкой на пол не посыплется песок? Или будет вешать на стену старую черно-белую фотографию, где он снят с армейскими друзьями?

Она повернула голову и наткнулась на его взгляд.

Лапин смотрел на нее. Иронично? Насмешливо?

И тогда она вдруг увидела. Она увидела рядом с собой… Как это теперь говорят?.. Мачо. Матерого мачо. Это открытие ее сбило с толку и привело мысли в смятение, но одновременно и включило внутренний рубильник, от времени запылившийся.

Брутальные мужчины всегда пробуждали в ней алчность. Не корысть, а алчность. Ни к любви, ни к простому сексуальному интересу таковое чувство отношения не имело. Скорее, к спорту или коллекционированию. Коллекция Киреевой, правда, не такая большая, как ей приписывала завистливая молва, пополнялась в последний раз давно.

Надежда думала, что к собирательству уже охладела, и этот всплеск азартного предчувствия победы тем более ее удивил. Потому что ее коллекция состояла из побед.

Жажда победы возникала у нее, только если мужик сам напрашивался, чтобы его наказать, то есть был несносен и строптив, разговаривал не столько грубо, сколько высокомерно, и имел завышенную самооценку. Естественно, он должен быть не вульгарным трамвайным хамом, коих пруд пруди, а в нем должно иметься что-то такое, чему завидуют другие мужики и пускают слюни бабы. То есть трофей должен быть во всех отношениях достойным.

Одержать победу над мягким, как пластилин, инфантильным слабаком невелика честь. А с бабниками она даже на соседних стульях не садилась. Циничные придурки, хоть флюидов и много испускают.

Но, для справочки, Надежда никогда не опошляла свой чистый спорт финальной близостью. Никаких кроваток в перспективе побежденной стороне не светило. Потому что понятно, что до кроватки ты ему королевна, а после – просто удобная подушка. Или подстилка, которой при необходимости можно наполировать штиблеты, и подстилка не пикнет.

На последнем этапе она всегда умела вырулить ситуацию в нужную сторону. Сафари заканчивалось тем, что Киреева вытирала прирученному зверю сопли, успокаивала, сулила нежную дружбу навеки и строгим тоном наставляла ценить жену, а тот кивал, соглашаясь, и смотрел на нее с тихим обожанием.

Давненько не испытывала она такого азарта. Со временем коллекционировать победы стало скучно. Все повторялось, и каждый раз все было однообразно и очень предсказуемо. Неинтересно. Неинтересный народ мужики. И легкоуправляемый.

Неужели ей вновь захотелось почувствовать свою силу? Скрутить этого тигра-людоеда? Только потому, что у него дома обнаружилась боксерская груша?

Заиграли магическим светом глаза. Губы сами сложились в улыбку, чья магия стоила магии глаз.

Боясь выдать себя, она спешно решала, что ей со всем этим делать.

А, да что там! Нырнем? А нырнем. В конце концов, может, он меня и не заметит. Хотя зачем лукавить? Разве когда-нибудь не замечали тебя мужчины, которых ты назначала себе в жертву? Но прежде – дело.

Надежда стояла напротив разверстой ниши платяного шкафа и задумчиво смотрела внутрь на пиджачно-брючную стену.

Лапин не обманул. У него действительно было много всего. Дюжина костюмов – это вам не хухры-мухры, это сила. Тут были костюмы шерстяные, на зимние холода, были из благородного шелка на весну и осень, были льняные на лето. И все без исключения они были серые. Серые – в смысле цвета, а не в смысле того бутика, в котором были приобретены. Здесь был костюм серо-коричневый, и серо-голубой, и серо-зеленый, а также мышино-серый, серый в рубчик, в полосочку, в елочку и в серые конопушки.

Киреева была озадачена. Нет, она ничего не имела против этого чудного универсального цвета, но все же ей хотелось, чтобы они предстали перед жюри яркой парой, а не умеренно скромной, как интеллигенты из провинции.

Сама она надела маленькое темно-синее, почти черное, платье из велюрового трикотажа с кружевным воротником-стойкой под самое горло. Но платье имело спереди кокетку из тончайшей паутины синего шифона, достаточно глубокую, чтобы мужской взгляд не сразу мог от нее оторваться, а тесные шифоновые рукава до самых запястий дополняли интригующую картину. Платье едва закрывало колени и сидело на ней изумительно.

– А где у вас рубашки? – оптимистично спросила его Надежда, которая не торопилась признавать свое поражение и все еще рассчитывала соорудить ему образ из подручных средств.

Лапин гордо раздвинул соседнюю створку и махнул рукой в сторону ослепительно белых сорочек, которых было еще больше, чем пиджаков. Ни тебе черных, ни тебе красных, ни тебе в полосочку-клеточку.

– Галстуки показывать? – спросил он самодовольно, расценивая ее молчание как комплимент.

– Скажите, Иван Викторович, а что-нибудь еще из одежды у вас есть? Что-нибудь менее… официальное? Что-нибудь поярче? – спросила его Надя с жаркой надеждой в голосе.

Лапин обиженно проговорил:

– Что я вам, прощелыга какой-нибудь, чтобы как попугай одеваться?

– Ну, почему обязательно – как попугай? Просто иногда можно позволить себе небольшую вольность, – рассудительно отвечала она, проникнув в глубину шкафа и обнаружив там нечто интересненькое.

Там, на задворках, тосковали неформатные вещи, по счастью, не изгнанные хозяином насовсем. В числе прочего нашелся и черный замшевый пиджак, и песочно-рыжие, тонкой шерсти брюки.

– Я это не надену, – заартачился Лапин, но Надя умела быть вкрадчивой.

– Ну, Иван Викторович, ну, дорогой, вы только примерьте, а если не понравится, то и не надо, в сером костюме будем зажигать.

Она вышла, чтобы не мешать мужчине переодеваться, а потом снова вошла и, осмотрев его с ног до головы, все равно осталась недовольна. К чему вообще тут этот глупый галстук?

Надежда решительно произнесла:

– Иван Викторович, у вас цепочка золотая есть? Толстая? Должна иметься, вы же в перестройку наверняка пальцы гнули. Нужна цепочка, нужна печатка. Есть?

Лапин, конфузливо жмурясь, порылся на полке с водолазками и джемперами и извлек из глубин футляр, из которого достал толстенную золотую цепь и перстень-печатку.

– Супер! Настоящие вериги, – одобрила Киреева.

Она тут же заставила его снять галстук и взамен его надеть эти «вериги», расстегнув пару пуговиц. Потянула его к зеркалу и придирчиво их обоих осмотрела.

Лапин выглядел непривычно, но об этом потом.

Чего-то все еще недостает для завершения ударной мощи его нового образа. Так, чего недостает?.. Черный замшевый пиджак, песочные брюки, черный кожаный ремень, ослепительно белая рубашка с расстегнутым воротом, из-под которого проглядывает золотая цепь. Печатка на мизинце.

В чем же дело? Да в тебе, Надя, в тебе! Цвет волос не тот. Не подходит твой «темный мед» к его песочным брюкам, не тот оттенок. Нужен контраст, нужна морковка. В смысле, волосы нужно перекрашивать в лисий цвет, без этого никак. Да и его прическа никуда не годится.

– Едем в салон, – приказала Надежда, – будем вам стильную стрижку делать.

– Что вы придумали? – попытался возмутиться Лапин. – У меня отличная стрижка, делал ее неделю назад, за большие деньги, между прочим.

– Вы с вашей стрижкой похожи на безумного ученого из американской страшилки, это если в любимом сером пиджаке. А сейчас она вообще не в кассу. Голова отдельно, тулово отдельно. А ваше тулово сегодня выглядит удачнее, так что не спорьте, – раскомандовалась Киреева, почувствовав кураж.

– Ну, как юбилей племянницы прошел? Ей сколько? Двадцать стукнуло? – спросила плавным голосом Алина Росомахина, принимая у Надежды Михайловны бархатную коробочку, которую та протянула ей через стол.

– Спасибо, Алин, мне очень пригодилось. Сколько стукнуло? Двадцать, да, двадцать. Годы летят…

Киреевой не хотелось рассиживаться, но сразу уйти было не политкорректно, и она решила немножко у юрисконсульта задержаться.

Вот уже второй месяц, как Алина изменила своей обычной четкости в одежде, забросила тесные жакеты и узкие лодочки на шпильках и носила теперь вещи мягкие, драпированные и объемные. Хотя чего там драпировать-то пока? Однако драпировала.

А по поводу голых беременных животов с пирсингом в пупке заявила как-то, что так одеваться не подобает. Именно таким словом и выразилась – не подобает.

Киреева тогда едко поинтересовалась:

– А что, Алиночка, по-вашему, беременной быть стыдно? Это скрывать и прятать надо?

И тут же схлопотала в ответ, что беременной быть не стыдно, а почетно, но женщина беременная должна выглядеть целомудренно и скромно. И не страдать по поводу того, что из-за этого ребенка в пузе теряет девять месяцев полноценной жизни.

Надежда тогда решила не заводиться. Отчасти потому, что и сама так считала, но публично не высказывалась, чтобы не говорили потом, что она ханжа в силу возраста.

– Надежда Михайловна, вы слышали новость? Руководство решило отметить 23 февраля с купеческим размахом. «Елки-палки» доставят с посыльными всю закусь, а «Утконос» выпивку. Клево?

Киреевой не нравился жаргон, который Алина нахватала от своего мужа, и она непременно сделала бы ей замечание, но озвученная новость сбила ее с толку.

– Да?! – поразилась она. – И кто так решил? Иван?

Алина хмыкнула несколько удивленно:

– Кому Иван, а кому господин президент.

Щеки Киреевой покрыл предательский румянец. Это прокол. Если сей прокол дойдет до господина президента, то он решит, что она его продала. Или продает по частям и постепенно.

И она заторопилась увести разговор в другую сторону.

– И что теперь с деньгами делать будем?

Женщины «Микротрона» еще задолго до праздника скинулись мужикам на банкет. Хорошо, что еще потратить не успели на водку, шампанское и красную икру. Однако не забирать же деньги обратно?

– Девки-сборщицы бузят, раздачи требуют. А я считаю, что лучше оставить как фонд. Или купить на эти деньги мужикам сувениры. Ну и что, что Лапин раскошелился. Какая разница?

Киреева тоже считала, что разницы никакой, пусть хоть фонд, хоть мужикам сувениры, только ей надо было забить баки въедливой Алине, чтобы стерлась у той из памяти Надина оговорка. А может, напрасно она всполошилась и зря психует?

Нервы у нее всегда были крепкие. Нервы крепкие, а психика устойчивая. Но сегодня утром она входила через стеклянные двери бизнес-центра, а потом стояла в очереди к лифту с таким ощущением, будто не два дня, а, по крайней мере, два года провела в параллельном мире, который существует рядом, как версия этого, только там персонажи твоей жизни поменялись ролями, и сама ты – уже не ты. Ты там оказалась, ты там жила и с грустью при этом осознавала, что это все не твое и в полночь принц превратится в крысу.

До свадебного пира оставалось время, и они действительно завернули в парикмахерский салон. Лапин поддался на уговоры Нади и сел в кресло к стилисту, который, предварительно осмотрев его с ног до головы, подумав и взвесив, обрил его налысо. То есть абсолютно.

Реакция Лапина на этот акт вандализма Надю удивила. В первые секунды, ей показалось, он окаменел от ужаса. Однако не затрепыхался в кресле у мастера и не стал хватать его за руки, выкрикивая восклицания, а остался сидеть там, где сидел, мужественно рассматривая свое отражение в зеркале. Наде даже показалось, что он улыбается, чуть-чуть и несколько иронично.

Дамский мастер был занят, и Надежда смогла оценить мужество Лапина во всем масштабе, когда настал черед его знаменитых усов. С лысым черепом и усами подковкой Лапин был похож уже не на сумасшедшего американского ученого, а на запорожского казака Тараса Бульбу.

Волевое решение их сбрить Лапин принял сам, сверкнув глазами в сторону Киреевой, подглядывающей за событиями из кресла в холле.

Тут ее наконец пригласили пройти к мастеру, и она покинула наблюдательный пост, не дождавшись общего резуль– тата.

С ней провозились довольно долго, сначала наносили на волосы красящий шампунь, а затем сооружали при помощи горячих щипцов крутые завитки и закрепляли муссом.

«Бестия, – уважительно подумала Надя, придирчиво рассматривая в огромном овальном зеркале каскад рыжих колец. – Была бы Мэрилин Монро поумнее, она бы красилась только в рыжий».

Когда Надежда, довольная итогом, вышла в холл, Лапин от произошедшей с ним метаморфозы несколько оправился, хотя, возможно, ее значения пока не оценил.

Сама же Надя, увидев его во всей красе, даже слегка растерялась, и это было совсем на нее не похоже. Понятно, что лоб стал казаться выше, но почему хрящеватый нос теперь выглядит хищным, а подбородок твердым? А его рот без идиотских усов очерчен, оказывается, красиво.