У Червленого яра

— Муромские князья все ладные… и я поперек братьев не пойду, ежели чего, и не надейся. Ударят по рукам, так пойдешь как миленькая.

Марфа прикусила от обиды губу.

— Домой-то поворачивать будешь? — напомнил Изяслав.

— Нет, — вздернула сестрица носик.

— Баловня, — пожурил Изяслав, но не злобно, ругать, так скорее себя надобно за слабость, нежели сестрицу. — И еще, отчего ты мужатых баб в годах из нарочитой чади с собой не взяла? Непокрытая Усладка — нешто приличная для княжьей дочери челядь, — князь обернулся назад, где в тряском возке, вцепившись в борта, ехала сенная девка.

— Хоть басни дрогой послушать, а не проповеди благонравные, мне и тебя хватает, — отмахнулась княжна, — да и чего ж тут неприличного, коли я при братьях? И Костюшка же приедет?

— Приедет, куда ж без этого проныры, — недовольно буркнул Изяслав. — А ты, чем басни слушать, лучше б Псалтырь разогнула, не помешало бы, неслуха.

Пререкания брата с сестрой Усладе было слушать не впервой. Двадцати восьмилетний Изяслав старательно исполнял роль строгого батюшки для осиротевшей сестрицы, но все ж твердости ему не хватало. Марфа всегда добивалась своего, ни криком, ни капризами, а мягкими уговорами и видимой кротостью: и глазки опустит, и всплакнет, когда надо. Изяслав терялся и давал слабину. Уж не таким бывал старший брат, князь Олег, того слезами да нежными словами пробрать было невозможно — сказал как отрезал, сестру тоже баловал, но в меру, воли над собой не давал. Но Пронского князя Олега оплакали и схоронили, а Изяслав наконец-то сел на стол своего отца, въехал с женой и малыми детишками в древний детинец и единственную сестру сразу под крыло взял, показывая — я не хуже покойного братца. А был бы жив Олег, разве ехали бы сейчас на съезд княжеский, где из баб-то и девок никого, а кругом одни мужи бородатые. Сидела бы княжна смиренно дома да ждала, когда сваты сами явятся.

Марфе-то что, при братьях, кто ее обидит, а Усладе было боязно и ехать совсем не хотелось, а куда деваться, она девка подневольная. «Буду подле Вячко крутиться, он отрок смиренный, постник, может, защитит», — вздохнула про себя Услада, покосившись на неказистого, но крепкого телом княжьего гридя. Аршинные плечи Вячко чуть успокоили, а все ж было кисло. Услада перевела взгляд на беззаботно щебечущую княжну.

Эх, никогда Усладе не носить такого ладного очелья, не примерять на шею горюч-камня, не сиять россыпью колечек, а ведь она тоже не дурна собой, вон и коса толще, и щеки круглее. Уж как бы ладно и на ее шее смотрелись медовые бусы. «Прости, Господи, — невольно одернула себя забывшаяся девка, — мне ли жаловаться, живу как у Христа за пазухой. Каждому свое место положено, чего дано, тем и радуйся». Услада украдкой перекрестилась.

С княжной судьба свела ее давно. Девятилетняя сиротка-челядинка рыдала, сидя прямо на полу, поджав под себя ноги и спрятав мокрое лицо в коленки. Бабка Крутиха оттаскала нерадивую помощницу за косу, что та по вечной рассеянности опрокинула кадку с квашней. Услада чувствовала, что виновата, а все ж обида душила, жалко себя было, ну, прямо воздуха в груди не хватало. Маленькая Марфа брела по темному коридору и тоже утирала щеки. Чего уж у нее случилось, не ведомо, но только княжна уселась рядом, и так-то они всласть обе выплакались, что Марфа забрала Усладу в свои покои. А работа при княжне была несложной: воды принеси умыться, гребнем косу расчеши, да песню какую спой. А песен Услада знала немало, раз услышит какую, так та сама к языку и прилипнет. И княжна с детства петь была мастерица, сядут, бывало, на лавку, да обе как запоют, что соловушки на ветках. А еще Услада басни[2] сказывать слыла мастерицей: примостится у печки, княжичей малых рядом пристроит, Марфа подушечку под спину подложит и тоже слушает, да тайком из-за угла дети челядинок ушки навострят, а уж Услада старается сказы выводит — и про витязей хоробрых, чудищ диковинных побивающих, и про водяного коварного, что рыбаков в омуте поджидает, да про кикимор болотных и русалок неприкаянных. А коли отец Киприан станет гневаться, так Услада и про Илью Пророка может поведать, что по небушку в колеснице гремит, и про святого Георгия, змия побеждающего, да про чудеса в Кане Галилейской, и как трубы стену Иерихонскую разрушили. Всему этому она на проповедях внимала да запоминала, добавляя немного своих подробностей, ну чтоб неразумной детворе понятней было. И все нахваливали, а княжна, так сильнее всех.

Так что Марфе Услада была многим обязана и любила крепко и преданно. А еще понимала настырное желание хозяйки напроситься с Изяславом в Исады, как замуж-то идти, коли жениха ни разу не видела? А муромский княжич будет там, среди взрослых мужей. Изяслав его позвал сговориться. Сама б Услада должно побежала бы хоть одним глазком поглядеть, а все ж боязно, зябко. И хрупкие плечи едва заметно вздрагивали от каждого резкого порыва ветра.

Напрасно Услада надеялась, что по пути удастся побывать в стольной Рязани, поглазеть на узорочье храмов, потолкаться на торгу. Изяслав к столице заворачивать не пожелал, сразу направив малую дружину к Исадам. Двоюродного братца Романа Игоревича, что делил с Глебом рязанский стол, Изяслав не жаловал, да и со старшим братом дружбу водил редко. «Эх, хоть бы замирились в Исадах этих, из братины бы хлебнули, все ж родня, от одного древа побеги, единого деда внуки, — снова вздохнула про себя Услада, — а тогда уж на радостях можно будет и в Рязань заехать. Княжна тоже там лишь раз бывала».

— В общем так, — выпрямился Изяслав в седле, — сейчас подъедем к стану, крутнемся там, ежели Ростислав из Мурома уже приплыл, то взглянешь на жениха издали…

— Так уж и издали? — насупилась Марфа.

— Ну, не издали, чуть ближе. И сразу в Исады поезжай, там на дворе у Глеба разместишься, и все приличия сможем соблюсти. По стану нечего тебе болтаться. А как все уладится, я за тобой заеду, да домой отправимся. Только так.

— И чего я там, в Исадах, буду делать? — недовольно сдвинула такие же как у брата вороные брови Марфа.

— В церковь помолиться сходишь, с невесткой, коли там сидит, повидаешься, тоже семья.

— Да она нудная, мочи нет, и стрекочет что сорока, только себя и слышит.

— Вот и слушай, ума набирайся.

Марфа еще что-то хотела возразить, но Изяслав отчертил рукой воздух, в знак нежелания ничего больше слушать, и пришпорил коня к едущему впереди дозору. Марфа огорченно опустила плечи.

— Ну, на жениха все ж поглядим, — робко подбодрила ее Услада.

— Уж так темнят, так темнят, — пробормотала Марфа, — точно дурной собой али по уму дурень. Уж и не знаешь, что хуже.

— По уму хуже, — со знанием дела кивнула Услада и только подлила масла в огонь.

— Эх, Усладушка, ну отчего нельзя-то самой какого княжича ладного выбрать, да хоть бы и боярина какого родовитого, но чтоб и умом крепок был и телом, и с лица недурен.

— Да как же это — боярина? — всплеснула Услада пухлыми ладошками.

— Уж мы не владимирские князья и не галицкие, чего ж нос драть, — равнодушно пожала плечами Марфа. — Неслуха да неслуха, — передразнила она брата, — а я просто жить тихо да ладно хочу, да с мужем в мире и согласии, да разве ж этого много?

— Не много, в самый раз, — охотно поддержала хозяйку Услада.

Самой ей красавца и не надобно было, один неказистый, но крепкий гридь ей бы в самый раз пришелся. Уж она бы не перебирала, коли бы посватался, сама бы на грудь кинулась. Только гридь тот, что сейчас ехал впереди, настороженно вглядываясь вдаль, был из нарочитой чади, и челядинка ему, даже княжья, не по чести. Услада вздохнула. Про свою неуместную любовь к Вячко она стеснялась до конца признаться даже себе.

[1] Убрус — платок, фата. [2] Басни — здесь в значении сказок.

Глава V. Ссора

Стан открылся пронскому малому отряду с пригорка — яркие шатры цепью ставили в тени прибрежного ивняка. Кони паслись на жирной луговой траве, челядь суетилась вкруг костров, от пристани Исад громыхали возки с бочками и снедью. Воины разминались борьбой в обхват, метали в плетеные корзины острые стрелы и топорики, да просто сидели кучками, гогоча над чужими шутками. Даже здесь, на холме, ощущалось веселье и предвкушение разгульного пира.

— Рано приехали, только наши, — явно с облегчением выдохнул Изяслав.

— Так приедут же еще? — осторожно спросила Марфа, вытягивая шею и стараясь разглядеть, нет ли среди снующих воев чужаков.

— То не сегодня, так что, мимо сейчас проедем и я тебя сам к Исадам отвезу.

— Но… — пискнула Марфа.

— А завтра, коли приедут, так уж и быть, как всех развезет от хмельного, я женишка под руки возьму и в Исады с ним на тебя посмотреть придем.

— А ежели он ног волочить не сможет, у Глеба разве вырвешься? — заволновалась сестра.

— Принесу, — подмигнул Изяслав.

Богатое сельцо и пристань притулились к краю высокого окского берега в трех верстах от стана. Его тесанный частокол хорошо был виден в первых лучах закатного солнца.

Отряд Изяслава спустился в низину и поскакал в сторону стана. Первым навстречу брату и сестре вышел Константин, самый младший из братьев: чернявый от матушки половчанки, как и все племя Владимировичей, с миндалевидными очами, по юношески еще худой, немного сутулый, но с верткой шеей и бегающим взглядом. Красавцу Изяславу он уступал статью и породой.

— А зачем ты Марфу с собой притащил? — сразу, не соизволив поприветствовать старшого братца, выдал Константин.

— Тебя забыл спросить, — огрызнулся Изяслав.

— Глебу то не понравится, — с опаской оглянулся на большой шатер меньшой брат. — Совсем не понравится.

— А мне этот сход родни не по нраву, так кто меня спрашивал? — рыкнул Изяслав.

Марфа, затихнув и прикусив нижнюю губу, помалкивала. Услада, как и положено простой челядинке, спрыгнула с телеги, почтенно остановившись в отдалении. Она, только глядя в спину хозяйке, уже чувствовала нарастающее волнение княжны — одно дело представлять, как ты дерзко явишься на мужской пир, а другое — оказаться в гуще разрастающейся ссоры братьев. «Вот чего ей Изяслав сразу не запретил ехать, ничего б того и не было бы?» — вздыхала Услада.

— Оно конечно, у тебя уж Пронск есть, чего тебе еще желать, — в голосе меньшого Владимировича прозвучала обида, — а я жениться хочу, куда жену везти, в избу в Исадах? — он кивнул на малое сельцо.

— А двоюродные братцы бражки вашей хлебнут, расщедрятся и сразу какой уделец свой тебе подарят? — усмехнулся Изяслав.

— А, может, и расщедрятся, — тоже насмешливо проговорил Константин, прищуривая очи, — я настойчиво просить стану.

— Ну, жди, — холодно отозвался Изяслав, — смиренное ожидание к спасению души ведет.

Константин скривился, собираясь ответить тоже нечто колкое.

— А как твое здравие, Костюшка? — невпопад, чтобы остановить ссору, проговорила Марфа.

— Здрав, как бы кому иного не хотелось, — насуплено отозвался Константин.

— Ну и слава Богу, — перекрестилась Марфа. — А дорога такой утомительной была, жарко. Да я бы водички холодненькой попила, — Марфа спрыгнула с лошади, Изяслав нехотя последовал ее примеру.

Теперь братья и сестра стояли рядом. Изяслав и Константин сверлили друг друга недобрыми взглядами.

— А про «иное», то ты, Костюшка, зря. Мы давеча так обрадовались, что и ты приедешь. Так ведь, Изяславушка? — слегка тронула Марфа старшего брата за рукав.

— Ладно, иди, хоть обнимемся, — миролюбиво раскрыл объятья Изяслав.

Константин неохотно подошел, торопливо обнял брата, подставил щеку сестре и сразу отошел на пару шагов. Преодолеть давнюю неприязнь братьев не получалось даже у ласковой Марфы.

— Я там на возу меду привез, — махнул Изяслав назад. — Куда сгрузить?

— У Глеба надобно спросить. Вон и он, — с злорадным предвкушением новой ссоры, указал в сторону распахнувшегося шатра Константин.

Марфа едва заметно вздрогнула плечами, и это не укрылась от Услады. «Господи, пронеси», — простонала челядинка.

Глеб вышел мягким шагом барса. Он всегда двигался бесшумно и невесомо. Особенно поражало его искусное умение неожиданно появляться откуда-то из-за спины, когда и не ждешь. Вот и сейчас, все знали, что он рядом, а все ж вышло внезапно.

Старший Владимирович совсем не походил на князя — лицо простовато, неприметно, черты мелкие, нос курносый, реденькая бородка. Вот из одного теста были замешаны братья, да и схожи — очертанием губ, посадкой головы, чернотой волос, те же жгучие азиатские очи, а все ж получились уж больно разными. «Чудно», — дивилась Услада.

Глеб неспешной поступью хозяина пошел к братьям. Смерил чуть ехидным взглядом Изяслава, подмигнул Константину и… дернулся при виде Марфы, резко бледнея. Потом его лицо приобрело пунцовый оттенок, лоб прорезала глубокая морщина, а ноздри заработали чаще, перекачивая душный воздух. Воцарилась гробовая тишина. Уж понятно, что сейчас наружу вылезет дикая ярость. Изяслав приготовился к обороне, надменно скрещивая руки на груди, мол, да мне все равно, хоть оборись. Глеб, подойдя на расстояние трех шагов, внезапно растянул чуть натужную улыбку и вполне спокойно произнес:

— Здрав будь, брате мой Изяславе, как добрались?

— И тебе здравия в летах, — чуть растерявшись, пробормотал Изяслав, — добрались, дал Бог.

— Марфуша, сестрица моя, иди же обними братца, — радушно раскрыл Глеб объятья.

Марфа послушно подбежала.

— А я с Епифанией приехала повидаться, не в Исадах ли она? — от прилюдного вранья девичий голос дрогнул.

— Епифания? — приподнял бровь Глеб. — А чего ей здесь делать? — он вопрошающе обвел взглядом сестру и братьев.

— Ну, я так думала, — залепетала Марфа, — вы там пируете, а мы бы посидели в Исадах, да свои бы речи повели.

— Родителей навестить она в Смоленск поехала, крепко просилась, не смог отказать. Уж такие мы, к бабьим мольбам кроткие, — кольнул Глеб злым взглядом Изяслава, — веревки из нас вьют.

Изяслав смолчал.

— Ну, раз нету твоей Епифании, так что здесь и Марфе делать, пусть домой едет, — влез Константин.

— Тебе чего, сопля, надобно? Тебя кто просит? — вспылил Изяслав.

— Так и тебя никто не просил девку на княжий пир тащить! В уме ли ты, братец? — в открытую, сбрасывая маску миролюбия, попер Глеб.

«Вот оно, началось!» — задрожала телом Услада.

— Чего плохого, ежели она на Ростислава Муромского взглянет, все ж сговариваться собираемся? — тоже повысил голос Изяслав. — Никто ее на пир и не зовет, в Исадах посидит тихонько.

— Муромские князья благонравные, они такую и сватать не всхотят, — презрительно произнес Глеб. — Слава Богу, мать не дожила.

— Да я же издали, да я с ним и не собираюсь говорить, да одним глазком, — простонала Марфа, — да чего ж плохого? — повторила она вопрос Изяслава.

— Вон пошла, бесстыжая! Вон, к нянькам, мамкам в Пронск! — во все горло заорал Глеб так, что все в стане резко оглянулись.

— Да ка ты смеешь, так моей сестре сказывать?! — закрыл спиной Марфу Изяслав. — Никуда она не поедет, она под моим покровом.

— Я старший, и я велю! — Глеб снова побагровел, по шее пошли фиолетовые пятна. — Вон, чего стала, дура?! — он тонким острым пальцем указал на закат.

— Она под моим покровом, — упрямо произнес Изяслав, сжимая кулаки, — и никуда не поедет.

— Хорошо, — снова неожиданно спокойно ответил Глеб, — то твой выбор, я того не хотел, — зловеще проговорил он.

И, развернувшись, старший брат быстрым шагом пошел к шатрам. За ним засеменил Константин, что-то быстро нашептывая Глебу на ухо.

— Я не хотела, я не думала, — давясь слезами, всхлипнула Марфа.

«А я так-то и думала», — сокрушенно выдохнула Услада, сердце кололо от жалости к неразумной попрыгунье-хозяйке.

— Ну, чего ревешь, соловушка моя, — ласково приобнял сестру Изяслав, — Глебка всегда таким был, нешто не знаешь?

— Я в Пронск поеду, не хочу ссоры про меж вами, — размазала слезы по щеке Марфа.

— Ссора и без тебя была бы, что Олег был, покойный, что Глеб — только себя и слышат, да свою выгоду ищут, — в голосе Изяслава засквозила детская обида. — Поезжай в Исады, на дворе гостей[1] наших пронских посидишь, Вячко при тебе с гридями оставлю, так, на всякий случай.

— А, может, все ж в Пронск? — кисло улыбнулась Марфа.

— Уступить теперь я не могу, уступлю в малом, большее потеряю. С братцами слабину давать нельзя. Да не бойся, бражки лизнут, подобреют, — Изяслав потрепал сестру по темно-русой макушке.

Пронский отряд остался ставить свои шатры. Изяслав, как ни в чем небывало, бодро отдавал распоряжения, всем видом показывая, что ему плевать на размолвку. Лучший пронский кметь Вячко с парой гридей повез княжну и ее челядинку за частокол Исадской пристани.

[1] Гости — здесь в значении купцов.

Глава VI. Сватовство