Главред: назад в СССР 3

Увы, после распада Союза, когда большинству людей пришлось не жить, а выживать, это стало в порядке вещей. В среднестатистических семьях, не относящихся к новым буржуа, работали все взрослые, кто хоть как-то держался на ногах: не только мамы с папами, но и дедушки с бабушками — кто полы мыл, а кто школы по ночам стерег. В моей прошлой жизни, например, так и было. А еще нас кормил огород в черте города, который по поздней советской традиции назывался «фазендой». Это нерусское слово вошло в обиход в конце восемьдесят восьмого, когда на отечественном ТВ начали крутить первую в нашей современной культуре «мыльную оперу». Да-да, ту самую «Рабыню Изауру», которую смотрели и мы с Тайкой. Помню, я еще наивно считал, что «рабыня» — это национальность. Чернокожие борцы за свободу и равноправие меня бы не поняли…

Наша «фазенда» представляла собой стандартные шесть соток с простеньким домиком. Уже потом папа расширил территорию до десяти соток, выкупив соседний огород, а в девяностые занялся не только грядками, но и животноводством. Разводил кроликов. Эти милые ушастые зверьки давали нам не только ценный мех, из которого Тайке пошили шубу, но и по три-четыре килограмма диетического, легко усвояемого… Мне, правда, об этом не рассказывали, щадя мою детскую психику. У меня ведь жили двое ушастиков — Петька и Чуська. Разве мог я тогда допустить хоть мысль, что мы их едим? Только потом я узнал, что кролики нас буквально спасли в голодные годы. А когда их кто-то украл с дачи, папу чуть было не разбил инфаркт.

Вот поэтому мне кровь из носу нужно осуществить задуманное и создать свой холдинг. Если история продолжит свой неумолимый ход, несмотря на все мои попытки ее изменить, я хочу, чтобы мои дети видели хотя бы маму, пока папа работает. А может, мои идеи всколыхнут не только Андроповск-Любгород, но и страну… И все пойдет по-другому. Кто знает.

— Как прошла встреча? — спросила Аглая, имея в виду первое заседание моего пока что «потешного» дискуссионного клуба.

— Ты знаешь, я осознал всю глубину выражения «разделяй и властвуй», — ответил я, накручивая на вилку вермишель с благоухающей томатной пастой. — Никто никого слушать не хочет, спорят и огрызаются, а ты сидишь над ними всеми и…

— Властвуешь, — кивнула девушка.

— Именно, — подтвердил я. — Если, конечно, у тебя именно такая цель. А я, как ты знаешь, хочу запустить механизм здорового плюрализма. Стимулировать критическое мышление и провести, так сказать, вакцинацию от лжи и манипуляций. Поэтому я с ними и работаю. Поэтому жду результата, дав им задания к следующему собранию.

Мне очень нравилась моя аналогия с прививками, да и Аглая, как врач, сразу же ее оценила.

— Я помню, — кивнула она. — Чтобы люди не ошалели от гласности. Хороший ход — сделать так, чтобы люди научились не верить, а думать. Вот только задача поистине наполеоновская. Ты уверен, что сможешь привить критическое мышление сотням тысяч? Давай будем реалистами: человек в основе своей — животное стадное.

— Вот вечно вы, врачи, все испортите, — я покачал головой. — Не стадное, а общественное. Коллективное. Вот только в группе нужно совершать подвиги, а думать самостоятельно.

— Опасный ты человек, Кашеваров, — прищурилась Аглая. — Не думаешь, что если каждый будет настолько мысленно независим, то и коллективное сознание придет к краху? А это, как говорили совсем недавно, уже контрреволюция. Ходим строем, поем хором… А ты предлагаешь свободную прогулку с сольным исполнением.

Со стороны могло показаться, что девушка против моей идеи в принципе, да еще и как будто бы над строительством коммунизма издевается. Даже сознание назвала не массовым, а коллективным. Но нет, я знаю, что она любит то общество, в котором живет, хоть и тоже временами бурчит. Просто Аглая — прагматик. В отличие от меня, романтика. И сейчас она проверяет мои идеи на прочность. Почти домашний дискуссионный клуб.

— Антисоветчина, — закивал я. — Выглядит вроде бы именно так. А на деле — что есть свобода? Осознанная необходимость, не так ли? Мыслящий человек, который способен отделить зерна от плевел, как раз и может построить справедливое общество. Коммунистическое. От каждого по способностям, каждому по потребностям.

— Утопия, — Аглая покачала головой. — Ты не сможешь объединить свободомыслие с искренним служением какому бы то ни было политическому строю. Прагматики будут подстраиваться, наивные — опять фанатично верить. Что-то одно, Женя. Что-то одно.

— Есть черное, — кивнул я, — и есть белое. А между ними — тысячи оттенков серого. Если человек верит в свободу, то что ему мешает за нее бороться? Или защищать строй, который эту свободу дает? Я ведь как раз этого и хочу — чтобы наивные научились критически мыслить. Чтобы получили свободу именно как осознанную необходимость. Вот им скажут, к примеру: а давайте опять батюшку-царя вернем. В Англии же, в Испании, Швеции и еще в какой-нибудь Норвегии короли остались. Чем мы хуже? А они возьмут и подумают. Зачем на наши налоги содержать людей, которые правят лишь формально, в реальности ничего не делая?

— Ну, почему же? — пожала плечами Аглая. — Английская королева, к примеру, благотворительностью занимается…

— А при коммунизме благотворительность не потребуется, — парировал я. — Если граждане сыты, с крышей над головой и с любимой работой — кому из них нужна помощь монарха за их же собственный счет?

— Логично, — улыбнулась Аглая.

— Вот именно так и должен думать любой человек, — резюмировал я. — Не услышать, как хорошо живут в Англии, а подумать, в чем плюсы и минусы. И не обманывают ли его. Вот если тебе сказать, что экстрасенс по телевизору воду в банке зарядит, ты поверишь?

— Какую воду? — смутилась девушка. — Чем зарядит?

— Ты уже задаешь вопросы, — я одобрительно кивнул. — Простую воду из-под крана зарядит целительной силой. И тогда можно будет исцелиться от любой болезни, лишь выпив эту чудесную воду.

— Чудес не бывает, — возразила Аглая.

— Хорошо, не чудесную, — я притворился, что поддался. — Тогда заряженную мю-частицами из параллельной вселенной Тета, преломленной антиматерией Солнца.

— Полный бред, — заявила девушка. — Что за мю-частицы? Существует ли эта параллельная вселенная? А антиматерия? Хорошо, допустим, это все есть. Но как человек транслирует эти частицы из телестудии? За счет чего? Какой физический процесс тут замешан?

— Тебя не обманешь, — я перешел к горячему вечернему чаю, прихлебывая из своей любимой кружки с галерой.

— Да этой ерундой никого не обманешь! — возмущенно воскликнула Аглая. — Если только бабушек в деревне…

— А чем бабушки хуже других людей? — я склонил голову набок. — Молодых тетенек и сильных дяденек? Бабушкам тоже нужно критическое мышление. Особенно нужно. И… ты напрасно думаешь, что мю-волнами никого не обмануть. Люди порой в такую чушь верят.

— Ты говорил про мю-частицы, а не про мю-волны, — Аглая строго ткнула в меня пальцем, а затем победно улыбнулась. — Это разные вещи.

— От тебя ничего не скроешь, — я притворно вздохнул. — А если серьезно, то правильную идею нужно всего лишь правильно объяснить. Для того и нужны мы, журналисты.

— Повелители мыслей и идей, — подхватила Аглая. — Инженеры человеческих душ.

— Товарищ Сталин говорил так о писателях, — возразил я.

— Не только, — прищурилась девушка. — Во-первых, он так говорил обо всех деятелях культуры, а во-вторых… он цитировал Юрия Олешу. Во всяком случае, на него ссылался. Так что вас, журналистов, как работников масскульта, тоже можно причислить к инженерам человеческой души. В единственном числе, к слову, если уж придираться.

— Не масскульта, а масс-медиа, — поправил я ее. — Ну… это на Западе так называется.

— Я удивлена, — покачала головой Аглая, — как тебя в райкоме на руках носят. С такими-то высказываниями и отсылками к идеологическому противнику.

— Все просто, — я улыбнулся. — Врага нужно знать в лицо. И если это выгодно, пользоваться его наработками. Ты мне лучше скажи, у вас в поликлинике есть психоаналитики?

— Кто? — девушка удивленно вскинула брови и захлопала ресницами, как наивная кисейная барышня.

— Психологи, — поправился я.

— Есть психотерапевт, — улыбнулась Аглая. — Афонин Максим Георгиевич. А зачем тебе? Я для тебя слишком сильная женщина?

— Забился под табуретку и плачу, — притворно вздохнул я. — А если серьезно, рубрику в газете давно хочу завести. Советы психолога… Ну, то есть — психотерапевта. Неважно, главное, что советы должны быть для душевного здоровья. Как бороться со стрессом, с выгоранием на работе, с осенне-весенней хандрой. Познакомь меня с ним.

— А как он людей лечить будет статьями в газете? — удивилась Аглая.

— В том-то и дело, — я поднял палец. — Он их лечить не должен. Они себя сами лечить будут. По его советам.

— Самолечение опасно, — теперь она нахмурилась. — Доктор Афонин на это не пойдет. Да и я ему это предлагать не рискну…

— Никакого самолечения, — если честно, я не ожидал, что в Андроповске так с этим глухо. — Зарядка же — это не самолечение? Вот и он будет просто подсказывать, как сохранить хорошее настроение на весь день. Психологическая гимнастика, как-то так… Аутотренинг.

— Поговорю с ним завтра, — осторожно кивнула Аглая. — Но ничего не обещаю.

Я не удержался и поцеловал ее.

* * *

Как и ожидалось, таинственные создатели «Правдоруба» и безымянного боевого листка затаились. Поначалу я думал, что они выдадут свои новые номера одновременно с «Андроповскими известиями». Однако в итоге здраво рассудил, что им тоже необходима дискуссия. Сейчас они выжидают мою реакцию, реакцию Краюхина и других партийцев. И ударят потом не вслепую, а точечно.

Скорее всего, учитывая скорость передачи информации в это время и уровень технологий, а еще вдобавок глубокую конспирацию, ответ они выдадут не раньше нескольких дней. А то и под Новый год, как раз к выходу последнего номера. Так что сегодня спокойно займемся текучкой. Естественно, не расслабляясь.

— Итак, товарищи, — обратился я к журналистам. — Начнем с итогов. Вы помните, что в последнем номере у нас были опросные листы, где читатели голосовали за лучшие материалы. Вот, ознакомьтесь.

Я пустил по столу заранее отпечатанные Валечкой листы с таблицей, где каждый мог посмотреть собственный рейтинг и краткую выжимку из пожеланий. Коллектив тут же загалдел, как будто я из собственного кабинета внезапно перенесся в школьный класс, обсуждавший результаты контрольной.

— Предлагаю на первый раз молча, без обсуждений, взглянуть на оценки, — заговорил я, и журналисты сразу притихли. — Каждый сделает для себя вывод и начнет уже в этом номере работать над ошибками. Опросники будут и в этот раз, так что уже тридцать первого, когда соберем статистику по сегодняшнему выпуску, сможем проверить тенденцию. А в январе закрепим — после номера, который готовим сейчас. Если будут вопросы, не стесняйтесь и подходите ко мне. Для начала же предлагаю подумать и, не торопясь, проанализировать. И еще — читатели тоже все это увидят. Сводную статистику мы будем публиковать в газете, чтобы люди отслеживали результаты голосования, понимали, что не зря тратят время. А главное, — для выразительности я поднял указательный палец, — от статистики будет зависеть содержание газеты. И ваши премии.

Наши старички заметно погрустнели — по последним данным, которые мы набрали из дополнительно поступивших опросников, почти все они оказались в хвосте рейтинга. И это даже при том, что у них тоже были поклонники, в подавляющем большинстве представители старшего поколения. По большому счету их отрыв от неопытных сотрудников минимален, и уже в следующем номере картина может измениться. Тем более у словно бы родившейся заново Метелиной. Но все равно пусть подумают и не расслабляются — особенно Горина, у которой тоже наверняка есть свой конек. Понятно, что одному-двум и даже по трем номерам не стоит судить. Все-таки читатель тоже человек. Взять, например, Шикина с его экономическими обзорами — пишет он их потрясающе, анализ как у машины. А вот с формулировками беда — любит жонглировать цифрами и терминологией. Я, конечно же, правлю, но до определенного предела.

Вообще, этот рейтинг в большей степени иллюстративен — со мной, редактором, как опять же с живым человеком, можно поспорить, обвинить в предвзятости или заблуждениях. А тут почти все то же самое своей оценкой говорят читатели. Вот ведь черным по белому в одном бюллетене написано: «нужно проще и понятнее писать об экономике». Массовость таких отзывов действуют на журналистов отрезвляюще.

— И что — из-за каких-то оценок вы нам зарплату снизите? — осмелилась задать вопрос Горина.

— Во-первых, не из-за каких-то, — ответил я. — Это мнение читателей. Оно, разумеется, может меняться. Почему я и сказал, что мы будем отслеживать статистику постоянно. А во-вторых, зарплату я снижать не могу — не имею такого права по закону. Могу лишить премии. Но делать планирую по-другому. Те, у кого квартальный рейтинг будет высоким вне зависимости от выбранных тем, получат дополнительную финансовую стимуляцию. А в конце следующего года выберем лучших за весь период… и они получат тринадцатую зарплату.

Журналисты заметно повеселели — как старички, так и молоденькие вроде Кати с Людой. И я сейчас, конечно же, не играл в популиста, обманывая их ожидания. Перед планеркой я подробно поговорил с бухгалтерами и выяснил, что можно сделать. И только после этого решился озвучить правила нового социалистического соревнования.

— Евгений Семенович, у меня вопрос, — Соня Кантор подняла руку. — Нетрудно предположить, что у читателей среди нас есть любимчики. У кого-то это связано с возрастом, у кого-то иная причина… Но ведь это же в любом случае делает рейтинг субъективным! Вот любит кто-то, к примеру, статьи о моде, он и будет Юлии высокие оценки ставить. А другому нравятся истории о милиционерах — и у него уже я в «любимицах».

— Абсолютно согласен, София Адамовна, — кивнул я. — Но тут у нас с вами начинает работать закон больших цифр. Не забывайте, что читателей много, и сотни заполненных бюллетеней — это уже не частные мнения, а статистика. Если большинство хочет статьи о профессиях, значит, их будет больше. От чего-то же придется отказываться. А главное — это вызов нам всем. Предположим, какая-то тема утратила свою актуальность. Победили мы, к примеру, преступность в рамках отдельно взятой страны. И вам, София Адамовна, будет не о чем писать. Придется переквалифицироваться. Расти, двигаться вперед. И еще…

Я обвел внимательным взглядом всех собравшихся. Лица сосредоточенные, некоторые взволнованные. И это логично — новое всегда пугает.

— Давайте проведем эксперимент, — наконец, заговорил я. — Немного упростим правила для вечерки. Например, дадим читателям возможность выбрать три лучшие статьи в номере вместо оценок всех — А почему для вечерки отдельные правила? — нахмурившись, поинтересовался Шикин.

— Потому что ее мы будем выпускать как газету на выходные, там будет больше развлекалочек, — ответил я. — Основное же издание остается главным печатным рупором партии. А значит, это серьезные темы вроде вашей, Пантелеймон Ермолаевич, экономической аналитики. Соответственно, и проверка должна быть более жесткой.

— Позвольте спросить, — вновь заговорила Евлампия Горина. — Вы сейчас на ходу поменяли правила… Получается, Евгений Семенович, вы ошиблись?

Глава 11

Горина, одна из немногих оставшихся ко мне в оппозиции, пристально смотрела на меня, ожидая реакции.

— Да, — я кивнул. Просто и без обиняков. — Я ошибся. Так часто бывает, когда создаешь что-то новое. Не ошибается же, как известно, только тот, кто ничего не делает. И мне поэтому не стыдно признаться в собственных недоработках. Это путь к росту.

Журналисты одобрительно загудели. Горина насупилась и покраснела, но спорить не стала — хотела меня подловить, чтобы я извивался, как уж на сковородке. А я взял и признался, что не все продумал. И тем самым выиграл себе еще несколько очков профессионального авторитета.

— А еще… — я продолжил. — Мы ведь этими опросниками не только вашу работу в отдельности проверяем, но и наши общие старания. Мои в том числе как редактора. Сами темы — интересны они или не очень. Чего слишком много, чего — наоборот, мало. Или вовсе нет. А может, подаем не так. Согласны с такой постановкой?

— Я — да, — ответила Соня.

— Коллеги? — обратился я к остальным.

Мне ответил нестройный хор. Кажется, остались еще вопросы. Что ж, к этому я как раз был готов, и у меня есть рецепт, испытанный на первом заседании клуба «Вече».

— До выхода номера еще неделя, — добавил я. — Если у кого-то возникнут предложения по корректировке бюллетеней, не стесняйтесь высказываться. В день выхода примем все замечания и проголосуем.

Вот теперь коллектив грянул, довольно улыбаясь.

— Принимается, — резюмировал я. — Давайте считать все это возможностью открыть новую страницу в жизни нашей газеты. Сейчас как раз подходящее время — все-таки восемьдесят седьмой на носу. Об этом и поговорим. Тем более что сейчас как раз есть хорошая возможность открыть новую страницу — все-таки восемьдесят седьмой на носу. Об этом и поговорим.

— Впереди у нас с вами праздничный номер. И готовить мы его будем, соответственно, с запахом елок, шампанского и мандаринов. Мысли, идеи?

Мои коллеги уже привыкли к тому, что я не только выдаю им готовые задания, но и предлагаю самим подумать над темами. И вот это постепенно принесло свои плоды.

— Праздничные традиции, — предложила Зоя Шабанова. — Почему мы встречаем Новый год именно так. Это расхожая тема, но она всегда выигрышная. Просто нужно ее расширить, добавить интересные факты…

— Так и сделаем, — кивнул я. — Подготовим несколько материалов. Первый: история праздника — от Рождества до Нового года. Почему после революции пропала елка и когда она вернулась.

— Может, написать про игрушки? — робко предложила Катя. — Это же ведь тоже отдельная традиция…

— Вот и займитесь, — одобрительно кивнул я. — И еще у меня лично для вас персональное задание.

Спустя несколько месяцев я уже хорошо знал сильные и слабые стороны своих журналистов. И Катя, одна из молоденьких подружек, оказалась человеком с идеальной грамотностью и языковым чутьем. Со стилем, правда, у нее пока слабенько, но это приходит с опытом. Я долго думал, как выделить эту девушку, и, наконец, придумал.

— Я знаю, как хорошо вы, Катя, знаете русский язык, — для начала нужно выделить ее сильную сторону, похвалить. — Предлагаю потестировать потенциальную новую рубрику. Для начала составьте список самых популярных ошибок городских топонимов. Вы же знаете, что у нас улицу Паши Савельевой[7] иногда называют улицей Паши Савельева, то есть Павла?

— Ужасно, — покачала головой Катя. — Не знать, кем была отважная подпольщица, и путать, девочка она или мальчик.

— Вот и напишите об этом, — предложил я. — Какие еще ошибки делают?

— Люберецкий мост вместо Любицкого, — улыбнулась старушка Метелина, которая явно рассчитывала, что ее политическое исследование в последнем номере повысит ей рейтинг. — И Калининский лес вместо Каликинского.

— Прекрасно, — подбодрил я коллег. — Еще?

— Улицы Благоева, Коноплянниковой, Бонч-Бруевич и Бабеля[8], — с ходу перечислил Бульбаш. — Здесь тоже мужской и женский род путают. А Бабеля — с Бебелем[9].

— Записали, Екатерина Власовна? — девушка даже вздрогнула, когда я ее по имени-отчеству назвал.

— Да-да, Евгений Семенович, — серьезно кивнула она.

— Составьте материал в виде… — чуть не сказал «топа». Да что же такое, опять я на язык двадцать первого века сбиваться стал. — В виде… рейтинга, пьедестала, списка лучших, в общем. Золото, серебро, бронза и еще два дополнительных места. Как будто бы это соревнования по безграмотности.

— Я поняла, — улыбнулась Катя и вновь что-то принялась строчить в своей книжечке.

— Если читатели оценят, — продолжил я, — сделаем рубрику постоянной. Я бы даже предложил… — меня неожиданно осенило. — Да, я бы предложил сразу две рубрики. Одну мы посвятим грамотности, поэтому даю вам задание придумать еще несколько тем на будущее.

— Ошибки в ударениях, — тут же нашлась Катя. — Звонит, блюда, кухонный…

— Отличная тема, — одобрил я. — Дам маленький совет. Когда будете готовить статью, свяжитесь с калининским институтом, с кем-нибудь из словесников. Пусть дадут экспертный комментарий.

— Поняла, — вновь кивнула Катя. — У меня еще мысль, — тут она вдруг покраснела. — Ошибки в склонении фамилий.

Я вспомнил, что фамилия самой Катерины — Голушко, и ее нередко называли Галушкой, как блюдо украинской кухни. А еще в памяти всплыли эпизоды из будущего, когда некоторые герои наших публикаций спорили до хрипоты, что именно их фамилии склоняются как-то по-особенному. Например, очень симпатичная психологиня по фамилии Крутта отказывалась согласовать интервью, если я не начну «правильно», по ее мнению, называть ее. Почему-то она была уверена, что писать ее можно только так: с Еленой Крутта, к Елене Крутта и так далее. А еще у нас были чиновники с фамилиями Борщ, Стриж и Доброконь. Почти как попавший под суд начальник цеха на заводе кожзамов, только тот Староконь… Так вот эта троица тоже была едина во мнении, что встречаться можно только с Петром Борщ, Александром Стриж и Вячеславом Староконь. А уж сколько было сломано копий при склонении городов и поселков вроде Бологого и Оленина! Может, я и эту дурацкую привычку сумею выкорчевать с помощью советской газеты?

— Берите, Катя, — улыбнулся я одновременно девушке и своим воспоминаниям.

— Евгений Семенович, вы говорили, что хотите ввести две новые рубрики, — Марта Мирбах, словно прилежная ученица, подняла руку.

— Ах, да, — кивнул я. — Вторая рубрика — это топ. То есть список чего-либо по важности. Как в случае со списком популярных ошибок, который готовит Катя. Только тут мы вольны самые разные темы использовать. Например, топ самых интересных фактов о нашем городе. Или топ знаменитых земляков.

— И зачем каждый раз искать что-то новое… — пробормотал Шикин, но я его услышал.

— Все для того же, Пантелеймон Ермолаевич, — улыбнулся я. — Чтобы развиваться, чтобы не стоять на месте. И чтобы наша газета не превратилась в итоге в застойное болото… Еще вопросы?