Популярная конспирология. Путеводитель по теориям заговора

Но как раз эти проявления странной связи заставили некоторых обозревателей критиковать роман за его чрезмерную параноидальность. Джеймс Вуд утверждает, что «в конечном счете роман воспроизводит параноидальное мировоззрение человека вроде Гувера и в результате „Подземный мир“ отдает литературу на откуп мистицизму, который ему следовало бы отбросить».

Майкл Дибдин делает похожий вывод о том, что роман Делилло «в итоге предлагает ложное подтверждение параноидальным страхам, которым он адресован, будучи открыто управляемым от начала до конца». Во многих отношениях эти критические высказывания повторяют давнишнее неодобрение конспирологических произведений за то, что они «скрывают очевидное под покровом непонятного».

Итак, в каком-то смысле озадачивающие связи в «Подземном мире» можно и в самом деле считать параноидальной мистификацией реально существующих социально-экономических отношений. Однако в романе полно различных примеров взаимосвязи, и лишь некоторые из них подразумевают внушительные угрожающие силы, неподвластные нашему контролю. Их нельзя отбросить как простые теории заговора, если рассматривать их в совокупности.

В этом лабиринте романа список зловещих пересечений оказывается долгим. Здесь вырисовываются странные параллели, часть из которых попадает в тему. Своими латексными перчатками сестра Эдгар и Марвин Ланди напоминают о страхе перед микробами, которым страдал Гувер (домохозяйка Эрика в 1950-х годах питает похожую страсть к своим «рубероидным» перчаткам). Гувер и Альберт Бронзини оба интересуются Брейгелем. Во время бейсбольного матча Пафко стоит у стены, а есть еще Берлинская стена и мемориальная Стена в Бронксе, посвященная погибшим местным жителям. Хотя и разным способам, Ник и Клара причастны к переработке отходов, и оба в разное время посещают Уоттсские башни в Лос-Анджелесе. Предательство Ника, когда он не женился на Кларе в 1950-х, с некоторой разницей повторяется, когда Ник, будучи женатым, изменяет жене с женщиной, с которой знакомится на встрече свингеров, и возвращается, когда жена Ника крутит роман с его другом Брайаном Глассиком. А в соответствующих заведениях их сына находится умирающая мать Альберта, и много позже туда же попадает и умирающая мать Ника.

К числу странных удвоений, которые сложно классифицировать, относятся и упоминания здания Фреда Ф. Френча, замеченного Кларой с крыши в 1970-х годах. Оно напоминает ей кульминационный момент рассказа о двойном свидании в машине, на которое Клара как-то в юности отправилась со своей подругой Рошель. Вдобавок в этом здании — кто бы сомневался — работает руководитель рекламного агентства Чарльз Вейнрайг. Еще на Северо-Восточном побережье отключается свет. В тот момент там находится Ник: он возвращается в Нью-Йорк после многолетнего отсутствия. Об этом происшествии для сравнения упоминает Симс, когда они с Ником говорят о занижении количества чернокожих в США.

Роман пронизан едва уловимыми синхронными моментами, при этом основной каркас книги задается объединяемыми на первой странице хоум-раном Томпсона и испытаниями советской ядерной бомбы, этими двумя взрывами, услышанными во всем мире. Еще есть эпизод, когда Марвин и его жена, пытаясь отыскать ключ к разгадке истории бейсбола в Сан-Франциско, ждут прибытия судна Чаки Вейнрайта из Аляски, но вместо этого они получают лишь забитую всякой дрянью мусорную лодку. Кроме того, в романе есть странные повторы и случайные намеки. Водитель такси, добровольный участник арт-проекта в пустыне, упоминает Убийцу с техасского хайвея, хоум-видео про кровавые злодеяния которого в разное время смотрели Ник, Мэтт и старый Альберт Бронзини, тогда как у юного сына Ника возникает запоздалая одержимость Убийцей с хайвея благодаря вебсайту (между прочим, потом он подсядет на вебсайт Эсмеральды). Похожим образом номер журнала Time с изображением Клары неожиданно появляется в домах нескольких персонажей. Наконец, героин фигурирует в жизни официанта Джорджа, жены Ника Мэриан и Ленни Брюса.

* * *

Хотя «Подземный мир» построен по принципу «все связано», все же поражает, насколько запутано и раздроблено повествование. Мы узнаем о связях запоздало, бессистемно, мимоходом, ибо различные пересекающиеся друг с другом сюжетные линии не представлены в линейном хронологическом порядке.

Причины появляются намного позже вызванных ими последствий, не по порядку, так что отчасти разочарование — а также награда — при прочтении романа рождается из установления сложных отношений между его многочисленными частями. Как для читателя, так и для героев романа утверждение все связано остается и подсознательным подозрением, и актом открытия, а не банально доказанным наблюдением.

Если специалисты по теории хаоса правы в том, что причинно-следственные связи в крупных распределенных системах принципиально контринтуитивны и непредсказуемы, то наше открытие этих неожиданных образов и связей в романе будет неизменно сопровождаться дрожью от предвкушения сюрприза, тайны, удивления — и нередко паранойи.

Похоже, Делилло экспериментирует с различными способами изображения связности, пытаясь найти нарративную грамматику, способную отдать должное тому вопросу, который волнует Мэтта, когда он начинает понимать, что его точные математические уравнения системного анализа не могут отразить множащихся делением следствий: «Все связывалось в какой-то неизвестной точке. Это причиняло некоторое беспокойство. Но в каком-то смысле была приятная тайна, источник удивления в том, как короткое уравнение, которое ты ради эксперимента выводишь на своем экране, может изменить ход многих жизней, может заставить мчаться кровь в теле женщины, увиденной в трамвае, со скоростью многих тысяч миль в секунду, и как назвать такие отношения?».

В «Подземном мире» предпринимается попытка определить этот род взаимоотношений при помощи исследования диалектики связности, проникновения и в тревогу, и в удивление.

Нарративная структура романа тяготеет к сложным связям и пересечениям, проступающим под неловкими конспиративистскими слияниями военно-промышленно-медийного комплекса.

В этом смысле новый роман Делилло можно поместить в один ряд с другими современными дискурсами взаимосвязности, рассмотренными в этой главе. Своими озабоченными заговором персонажами и сюжетом об управлении отходами «Подземный мир» возрождает и переосмысливает логику паранойи, объединяя конспиративистское ощущение, что все связано, с таким же экологическим.

Этот роман является и продуктом Нового Мирового Порядка связности, изменившей историю последнего полувека, и креативной реакцией на него. «Постпараноидальная эпопея», «Подземный мир» призывает привычных призраков гуманистического действия и причинности только для того, чтобы подвергнуть их обоих сомнению в контексте своей парадоксальной постгуманистической драмы заговора без самого заговора. Превращение жесткой структуры теории заговора в децентрализованную схему переплетающихся отношений созвучно более крупному культурному сдвигу от безопасной к небезопасной паранойе.

Разворачиваясь в рамках теории заговора, роман все же выходит за пределы любого простого понимания заговора или паранойи, достигая новых выразительных возможностей, соответствующих миру, в котором все становится связано.

Возвращаясь к убийству Кеннеди

Убийство президента Кеннеди в 1963 году в Далласе дало самый сильный толчок конспирологическому мышлению в Америке, если сравнивать с любым другим событием истории XX века. Что ни возьми: официальные правительственные расследования или любительские вебсайты, голливудские фильмы или художественные тексты, — эти семь секунд, за которые произошло убийство на Дили-плаза, без устали изучались и изучаются на предмет улик, указывающих не только на заговор с целью убийства президента, но и на скрытые намерения, сопутствовавшие последним четырем десятилетиям американской истории.

В неофициальном Исследовательском центре и архиве материалов по убийству (Вашингтон, округ Колумбия) собрано более двух тысяч книг, посвященных убийству Дж. Ф. К. и связанным с этим событием темам. В связи с выходом фильма Оливера Стоуна «Дж. Ф. К.» (1991) почти половина книг в десятке бестселлеров New York Times в начале 1992 года была посвящена убийству Кеннеди и, что примечательно, во всех этих книгах излагалась та или иная конспирологическая теория.

Убийство Кеннеди стало синонимом самого понятия конспирологическая теория, войдя в культурную ткань повседневной жизни послевоенных Соединенных Штатов. Через такие словосочетания, как «волшебная пуля» и «травяной холм», лексика конспирологии вошла в общеупотребительный язык. Похоже, что убийство и сопутствующая ему культура заговора никогда не исчезали надолго ни из газетных заголовков, ни из массовой культуры.

Создается ощущение, что если и не прямо, то косвенно тема убийства присутствует в очень многих художественных и исторических трудах по новейшей американской истории в качестве смутного, неявного элемента скрытой причинности. Так, в классическом конспирологическом романе Томаса Пинчона «Выкрикивается лот 49» (1966) убийство президента Кеннеди не упомянуто ни разу, но в то же время кажется, что оно постоянно витает где-то рядом, почти как зловещий заговор Тристеро, о котором идет речь в романе.

Написанный через год после убийства, роман Пинчона описывает попытки обычной калифорнийской домохозяйки расследовать загадочную гибель богатого и влиятельного человека со звучащим на ирландский манер именем Пирс Инверарити, наследство которого, похоже, охватывает всю Америку. Как только Эдипа Маас начинает поиски, возникает ощущение, что зловещие знаки разбросаны повсюду: вся Америка оборачивается соблазнительной разгадкой тайны, которую Эдипа не в силах постичь.

После первопроходческого погружения в бездну бесконечных подозрений, проделанного Пинчоном, для многих американцев убийство Кеннеди стало неистощимым источником конспирологических теорий, основным эпизодом, откуда, похоже, берут начало все последующие события, тайные или явные. Многие современные конспирологи бьются об заклад, что вся американская история последнего времени так или иначе связана с теми семью секундами на Дили-плаза и что подробности убийства могут пролить свет на политическую картину более крупного масштаба.

Однако сразу после убийства было вовсе не так очевидно, что конспирологическое отношение к нему станет преобладающим. В сноске, добавленной к опубликованной версии лекции о «параноидальном стиле» (впервые прочитанной вскоре после убийства Кеннеди), Ричард Хофштадтер убеждает себя и своих читателей в том, что «конспирологические толкования убийства Кеннеди значительно более распространены в Европе, чем в Соединенных Штатах», и даже при этом существовала лишь горстка, по-видимому, «антиамериканских» писателей, намекавших на альтернативные версии.

Возникает ощущение, что суровый индивидуализм американской мечты требует, чтобы даже убийцы воспринимались как агенты-одиночки, действующие в духе маккиавелиевских заговоров и последовавших за ними конспирологических теорий, принадлежащих к европейской традиции. Но, несмотря на то что когда-то лишь представители крайних взглядов были убеждены в существовании некоего заговора или сокрытии реальных обстоятельств убийства Дж. Ф. К., сейчас многие американцы считают это само собой разумеющимся. В 1992 году три четверти американцев, включая якобы даже президента Клинтона и вице-президента Ала Гора, считали, что в случае с убийством Кеннеди не обошлось без заговора или официального сокрытия истинного положения дел.

* * *

Для многих американцев новейшая история США разбивается на два периода — до и после убийства Кеннеди. Картина идиллической невинности начала шестидесятых накануне впадения общества в насилие, цинизм и раздробление стала характерной чертой многочисленных голливудских фильмов и телепередач.

Так, в фильме «Поле любви» (1992) Мишель Пфайфер играет жену «синего воротничка», домохозяйку из южного штата, помешанную на чарующей жизни клана Кеннеди. Несмотря на запрет своего мужа, она чувствует, что просто обязана добраться до Вашингтона, чтобы проститься с президентом в тот роковой уикенд. Во время этого путешествия, обернувшегося для нее массой открытий, героиня начинает уважать не только чернокожего, который в конце концов поможет ей, но и саму себя как независимую женщину.

Схожим образом звучащий за кадром голос главной героини «Грязных танцев» (1987) в начале фильма увязывает потерю собственной девственности с утратой невинности всей американской нацией: «Это случилось летом 1963 года, когда все звали меня Бейби, а я над этим не задумывалась. Это было до убийства президента Кеннеди, до Beatles, когда мне не терпелось вступить в Корпус мира и когда я думала, что никогда в жизни не повстречаю такого классного парня, как мой отец. В то лето мы поехали к Келлерманам».

Для целого поколения американцев такие, похожие на вспышку, воспоминания о том, что они делали в момент убийства президента, стали иметь свое значение. Даже те, кто слишком молод, чтобы самим помнить то время, считают убийство Кеннеди поворотным пунктом американской истории, когда Америка сбилась с предназначенного ей пути. В научно-фантастических книгах о путешествиях во времени убийство Дж. Ф.К. действует как исходный троп необратимости. Так, в романе Грегори Бенфорда «Панорама времени» повествование то и дело возвращается к тем семи секундам в Далласе в попытке изменить будущее истории, то есть предотвратить экологическую катастрофу в настоящем.

Даже без фокусов со временем, фигурирующих в подобных романах, убийство Кеннеди нередко становится частью повествования о сожалении, ностальгии и утрате. Эту историю о потерянной невинности можно, к примеру, увидеть в триллере «На линии огня» (1993), где впервые за всю свою кинокарьеру крутой парень Клинт Иствуд плачет на экране. В этом фильме Иствуд играет стареющего агента контрразведки Фрэнка Хорригана. Тридцать лет назад он находился в автомобильном кортеже, сопровождавшем Кеннеди в Далласе, и его долгом было прикрывыть президента своим телом и «взять пулю». Слезы выступают на глазах у Хорригана не только из-за бесконечного сожаления о том, что он заколебался в тот роковой момент, но и из-за ностальгии: он чувствует, что теперешней президент не стоит того, чтобы ради него бросаться под пули. Очевидный посыл фильма в том, что Клинт не проронил бы ни слезинки из-за Клинтона, несмотря на все попытки последнего связать свое имя с именем Кеннеди.

Таким образом, в разных сферах массовой культуры убийство Кеннеди рисуется не просто как особенно яркая встреча с историей, творящейся на глазах у современников, и даже не как своего рода водораздел между двумя историческими эпохами, но в качестве причины, вызвавшей необратимый исторический упадок.

Кроме того, с убийством президента связывается утрата невинности в подчеркнуто личном смысле, и эта утрата неотделима от заговора. Так, например, покойная Мэй Брасселл, известная на Западном побережье тележурналист-конспиролог, до поры до времени была «простой домохозяйкой, которую интересовали теннисные корты, уроки танцев и волновало исправление прикуса у своих детей». Но увидев, как Ли Харви Освальда застрелили в прямом эфире, она занялась расследованием убийства самостоятелыю.

Точно так же Роберту Гродену, прославленному автору улучшенных фотографий, запечатлевших убийство, и «техническому консультанту» режиссера Стоуна на съемках фильма «Дж. Ф. К.», в день убийства президента Кеннеди исполнилось восемнадцать лет, и с тех пор он пытается смириться с этим событием. В своих работах он напрямую связывает свое совершеннолетие с тем, что общественность постепенно стала узнавать о поступках власти в Америке.

Сам фильм Стоуна (подробнее речь о нем пойдет ниже) — это яркая история падения, объединяющая травму, полученную американцами во Вьетнаме, и травму, нанесенную Америке убийством Кеннеди, в одно причинно-следственное и конспирологическое повествование. Как замечает окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон (чей материал стал основой фильма): «Любой человек, который наделен здравой объективностью и у которого хватит ума прочесть эти двадцать шесть томов, не может не увидеть, что все главные выводы комиссии Уоррена относительно убийства ошибочны. Для меня это стало концом невинности».

* * *

При всей популярности истории об утраченной невинности следует помнить, что представления о подобных катастрофических разломах бытуют в Соединенных Штатах уже давно, выливаясь в бесконечное оплакивание периодически теряемой невинности, которая потом чудесным образом обретается вновь.

В XX веке, задолго до Вьетнама и Уотергейта, нанесших казавшийся непоправимым удар, даже до последовавших одно за другим и выбивших у американцев почву из-под ног трех политических убийств в 1960-х, в 1950-х годах имели место, к примеру, шокирующие разоблачения систематического надувательства в телевикторинах, а также вмешательства в результаты ежегодного чемпионата США по бейсболу в 1919 году.

Учитывая вечную склонность американцев удивляться и ужасаться, узнавая об измене и предательстве, стремление считать убийство Кеннеди неповторимым и зловещим поворотом к худшему не только теряет свою обоснованность, но и полностью обесценивает позитивные социальные достижения 1960-х годов.

Если убийство Кеннеди явилось результатом заговора реакционных сил, замысливших нарушить ход истории, как утверждают выставляющие себя либералами фигуры вроде Оливера Стоуна, то как насчет гражданских прав, феминизма, движения за права геев и лесбиянок, движения в защиту природы? Получается, что конспиративистские представления о политических убийствах 1960-х как переломном моменте, после чего все пошло не так, отчасти игнорируют прогрессивные достижения этого и последующих десятилетий.

По всей вероятности, опросы общественного мнения отражают постоянно нарастающее сомнение в официальной версии событий, а если прибавить к ним опросы, свидетельствующие о подрыве доверия народа к правительству, то можно предположить, что убийство Кеннеди и стало основой культуры заговора. Вместе с тем есть повод усомниться в таком изложении причины и следствия, принимая во внимание образ невинности, уступающей опыту, коль скоро теорий о деле Дж. Ф. К. развелось великое множество. Можно привести пару опросов, проведенных в 1964 году. Согласно данным первого из них, проведенного до появления официального отчета комиссии Уоррена, лишь 29 % американцев считали, что Освальд действовал в одиночку; после обнародования отчета в конце 1964 года 87 % американцев поверили в версию комиссии. А из двух опросов Гэллапа, проведенных с разрывом в двадцать лет, мы узнаем, что в 1976 году 11 % респондентов считало, что Освальд был один, и столько же человек думало точно так же и в 1996-м.

Вполне возможно, что за последние сорок лет имел место постепенный сдвиг общественного мнения к конспиративистскому мышлению, но само общественное мнение часто склонно к разбросу и непостоянству. Эта ситуация далека от расхожих представлений о конспирологах как о людях, поверивших во что-то раз и навсегда и ни на йоту не отступающих от своих убеждений.

* * *

Наряду с уроком, что опросам общественного мнения доверять нельзя, из этих данных напрашивается и вывод о том, что история расследования убийства Кеннеди полна метаний и противоречий. Для разных людей это убийство означает и разные вещи, так что какого-то одного однозначного и легкого урока, который можно было бы из него извлечь, не существует.

Для исследователей, встречающихся каждый год на конференции в Далласе, события 1963 года — это не только тайна, которую нужно разгадать, и не только объединяющий призыв для действий со стороны общественности, но также и повод собраться вместе, как любая другая группа со своими специфическими интересами. Убийство Кеннеди и сопутствующая ему культура заговора не только породили процветающую самопальную торговлю памятными вещами на конвентах и во Всемирной паутине, но и стали темой картин авангардистов и экспериментального видеоарта. Однако при всем разнообразии подходов споры об убийстве Кеннеди по большей части вертятся вокруг кажущегося строго заданным выбора между недовольным стрелком-одиночкой или заговором того или иного рода. Говорить об убийстве, не втянувшись при этом в спор о том, имел место заговор, подробности которого известны на удивление многим американцам, или нет, практически нереально.

Противостояние сторонников и противников заговора нередко принимает нешуточный оборот и даже оказывается явно идеологическим, но между ними гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Каким образом эти точки зрения переплелись между собой? Почему заговор (или его подчеркнутое отсутствие) стал практически единственной повествовательной логикой, по которой выстраиваются события?

Официальная версия о виновном в убийстве «стрелке-одиночке», отрицающая заговор, появилась очень быстро. Спустя полтора часа после убийства президента полиция арестовала Ли Харви Освальда в техасском кинотеатре в связи с убийством полицейского Дж. Д. Типпита, которое произошло примерно на полчаса раньше. В тот же вечер Освальду было предъявлено обвинение в убийстве президента.

Через два дня, уже после того, как сам Освальд был застрелен Джеком Руби, окружной прокурор Далласа Генри Уэйд созвал пресс-конференцию, на которой рассказал о ходе расследования. Уэйд заявил, что несколько свидетелей видело Освальда в «снайперской берлоге» на складе школьных учебников, а на спрятанной там винтовке был обнаружен отпечаток его ладони. При покупке оружие было оформлено на имя Освальда, кроме того, видели, как в то утро он принес на работу какой-то длинный пакет. Так что «официальная» версия о стрелке-одиночке Ли Освальде, убившем президента, сформировалась в течение двух суток.

На самом деле сейчас появились некоторые доказательства, позволяющие предполагать, что Дж. Эдгар Гувер настоял на том, чтобы ФБР надавило на местную полицию Далласа и заставило ее признать, что Освальд действовал один еще до того, как были собраны улики. Возможно, Гувер опасался, что связи Освальда с разведывательными службами (по одним отчетам, неясные, под другим — явно заговорщические) могут бросить тень на Бюро.

Двадцать девятого ноября президент Джонсон создал комиссию для расследования убийства под руководством председателя Верховного суда США Эрла Уоррена. К середине декабря ФБР и Секретная служба провели независимые расследования и передали свои пространные отчеты в комиссию Уоррена. В феврале комиссия начала заслушивать показания свидетелей и в сентябре 1964 года наконец представила свой 888-страничный отчет, хотя прилагающиеся к нему 26 томов, в которых собраны улики и свидетельские показания, появились только месяц спустя.

Комиссия пришла к выводу, что Освальд совершил убийство в одиночку. «Комиссия не нашла никаких доказательств, — говорилось в отчете, — свидетельствующих о том, что Ли Харви Освальд или Джек Руби участвовали в каком-то внутреннем или иностранном заговоре, целью которого было убийство президента Кеннеди».

* * *

В первые годы после своего появления отчет и подробно изложенная в нем теория о стрелке-одиночке пользовались огромным доверием в Соединенных Штатах. New York Times выпустила отчет в полном объеме в своем специальном приложении, а затем публиковала отрывки слушаний, причем тогда тираж газеты превышал миллион экземпляров. Во многих отношениях комиссии Уоррена удалось унять страхи по поводу того, что убийство американского президента было делом рук Советов или кубинцев. Возможно, эго было одной из целей, в достижении которых Джонсон был непосредственно заинтересован, ведь после Кубинского кризиса прошел всего год.

В обстановке развитой в условиях «холодной войны» паранойи американцы быстро поверили, что политические убийства не характерны для американских традиций. Но в своем намерении успокоить американскую общественность отчет комиссии Уоррена продемонстрировал почти параноидальное стремление развеять любые домыслы по поводу заговора.

Категорически отрицая какое-либо наличие заговора, комиссия заявила, что «для установления мотивов убийства президента Кеннеди, необходимо обратиться к личности самого убийцы». Изучив «историю его семьи, его образование или отсутствие такового, его поступки, написанные им документы и воспоминания тех, кто тесно с ним общался», комиссия пришла к следующему выводу:

«Освальдом двигала перекрывающая все враждебность к своему окружению. Судя по всему, он был не способен завязывать значимые отношения с другими людьми. Он был постоянно недоволен окружающим миром. Задолго до убийства он выражал ненависть к американскому обществу и совершал действия в знак протеста… Он искал себе место в истории… Его увлеченность марксизмом и коммунизмом, по-видимому, стала еще одним важным фактором, побудившим его пойти на убийство. Кроме того, он продемонстрировал способность к решительным действиям без оглядки на последствия при условии, что эти действия будут способствовать его главным целям. Под воздействием этих и многих других факторов, которые, возможно, сформировали характер Ли Харви Освальда, появился человек, способный пойти на убийство президента Кеннеди».

Как неоднократно сетовал один из штатных юристов комиссии, этот отрывок звучит как набор клише из какой-нибудь телевизионной мыльной оперы. Хотя, как уверяют читателей, «комиссия не считает, что отношения Освальда с женой заставили его убить президента», в отчете можно найти еще несколько стереотипов из сферы популярной психологии, необходимых для изображения Освальда недовольным жизнью одиночкой.

Сделав акцент на политических симпатиях Освальда и одновременно на его неспособности к социальной адаптации, комиссия оказалась в ловушке: с одной стороны, ей нужно было придать хотя бы какой-то смысл убийству в глазах общественности, списав его на рациональные политические мотивы Освальда, но, с другой стороны, комиссия была убеждена, что убийство американского президента было необъяснимым поступком, окрашенным психопатией.

По сути, членам комиссии пришлось заключить, что убийство совершил неудовлетворенный жизнью, но во всем остальном заурядный американец, и признать, что на подобный поступок не отважился бы ни один правый американский гражданин. Обвинение, выдвинутое против конспирологических теорий — мол, пытаясь объяснить все, они не объясняют ничего, — с таким же успехом можно было предъявить и теориям о стрелке-одиночке, которые, в отличие от конспирологических теорий, объясняют убийство Кеннеди, полагая мотивы Освальда необъяснимыми.

Попытка комиссии составить любительскую психологическую биографию убийцы была лишь первой среди многих, за ней последовавших. Доктор Ренатус Хартогс, проводивший психиатрическое обследование Освальда, когда тот еще был прогуливавшим уроки подростком, в работе «Два убийцы» утверждает, что в лице Кеннеди Освальд убил отца под влиянием Эдипова комплекса, то есть подавляемого сексуального желания по отношению к своей матери.

Журналистка Присцилла Макмиллан, впервые повстречавшая Освальда и его жену в России в начале 1960-х годов и взявшая у Марины несколько углубленных интервью после убийства, пришла к выводу, что Освальд был недовольным жизнью неудачником с манией величия. Биографию Освальда написал даже член комиссии Уоррена, будущий американский президент Джеральд Форд. Его «Портрет убийцы» был немногим больше краткого изложения результатов работы комиссии, хотя там и присутствуют какие-то тайные намеки на усилия комиссии разобраться с заявлениями о том, что Освальд был тайным агентом ФБР.

* * *

Стремление комиссии Уоррена разобраться в загадочной душе Освальда вызвало и многочисленные попытки поставить диагноз как ему самому, так и породившей его американской культуре. Так, авторы учебника по паранойе, выпущенного в 1970 году, сопровождают его приложением, в котором приводится краткая история болезни не только Освальда, но и всех тех, кто совершил убийство или покушался на американских президентов либо кандидатов на президентский пост.

Свонсон и его соавторы пишут о том, что детство Освальда было «загублено смертью отца, случившейся еще до его рождения», а также о том, что «его мать была подозрительной, напыщенной особой и верила в разные выдумки». Далее они обнаруживают, что Освальд был «слабым мужчиной ростом 170 см» и что «он не работал, зато много читал, в том числе и биографию Джона Кеннеди».

Анализируя убийства и покушения на президентов до и после Освальда, авторы выясняют, что все преступники похожи между собой. Так, мы узнаем, что Чарльз Гито, в 1881 году убивший президента Гарфилда, был «невзрачным на вид и ростом 165 см. Работу он постоянно менял и зарабатывал себе на жизнь мошенничеством и кражей». На случай, если этого недостаточно, чтобы признать Чарльза Гиго параноиком, авторы добавляют, что он — «угрюмый прожектер, был склонен к сутяжничеству, и у него были грандиозные планы насчет создания газеты». Может, из-за явных признаков паранойи он «бросил школу в восемнадцатилетнем возрасте [только в 18 лет!?] и остаток года провел за чтением Библии».

Этот психологический портрет как под копирку повторяется в большинстве из десяти рассказов о «стрелках-одиночках». По мнению Свонсона и его соавторов, все убийцы «были людьми с утраченной национальной принадлежностью», кроме того, «нигде толком не работали», «все были худыми и ростом между 152 см и 173 см», и «все страдали паранойей на момент совершения убийства».

Отсюда сам собой напрашивается вывод о том, что убийцы президентов в большинстве своем были нищими, недоедавшими иммигрантами, по вполне понятным причинам питавшими злобу — и порой открыто ее проявлявшие — по отношению к стране, которая, увы, обманула их ожидания. Но этот коллектив авторов заключает, что паранойя была не только «определяющей причиной» в случае Освальда, но и решающим фактором почти всех предыдущих и последующих покушений на американских президентов. Больше того, для многих культурологов паранойя также является главным следствием убийства, когда нация в отчаянии окунается в конспирологическое мышление.

Таким образом, следует отметить, что лишь в атмосфере отрефлексированной паранойи, охватившей страну к концу 1960-х годов после нескольких политических убийств, психологи и историки тоже стали считать паранойю одной из движущих сил американской истории. Так, в сборнике статей «Убийцы и политический порядок» (1971), авторами которых стали специалисты-гуманитарии, три статьи были посвящены исследованию, как сказано в заголовке одной из них, «психопатологии убийства». Вместе с тем сборник расширяет дискуссию, затрагивая вопросы социальной психологии и социологии: в нем есть статьи о культуре насилия в Америке и других странах. В любом случае, убийство стало объяснять немного легче, если рассматривать его как результат болезни отдельного человека или общества.

С этим связана надежда на то, что, установив эту модель «самовыражения» через насилие и дав ей теоретическое объяснение, подобные случаи можно предотвратить. Следует заметить, что упомянутый сборник стал результатом работы его редактора Уильяма Дж. Кротти в должности одного из директоров Специальной группы по изучению убийств и политического насилия в составе Национальной комиссии по исследованию причин и предотвращению насилия.

Итак, с появлением работ, объяснявших мотивы убийц-одиночек с точки зрения психологии, а также подозрительного отношения американцев к официальным версиям событий, паранойю начинают считать следствием и одновременно причиной политических убийств 1960-х годов. Другими словами, паранойю начинают называть и причиной, и вызванной ею симптомом того, что считалось исключительно американской болезнью и кризисом.

* * *

Все сорок лет, пока изучают убийство Кеннеди, исследователи не могут решить, насколько Освальд был в своем уме и насколько он ответственен за свои действия. И в самом деле, во многих отношениях этот случай стал своеобразной лакмусовой бумажкой, демонстрирующей, насколько мы вообще контролируем собственные поступки в эпоху, когда все вокруг становится все более взаимосвязанным и контролируемым.

Так, Джеральд Поснер, автор книги «Дело закрыто» (1992), в которой версии об убийце-одиночке подвергаются тщательной повторной проверке, утверждает, что «единственным убийцей на Дили-плаза 22 ноября 1963 года был Ли Харви Освальд, которого привели туда его собственные запутанные и непостижимые злость и ярость».

Автор предполагает, что хотя, возможно, Освальд и действовал в одиночку, в психологическом смысле он не полностью контролировал свои действия. Но ведь конспирологические теории, как правые, так и левые, точно так же не верят в самостоятельность Освальда, считая его жертвой тайных сил, манипулировавших им без его ведома, или контроля, — «всего лишь козлом отпущения», как кричал сам Освальд репортерам в полицейском управлении Далласа.

Впрочем, некоторые комментаторы попытались восстановить последовательность «непостижимых» действий Освальда. Так, Александр Кокберн утверждает, что Освальд действовал, исходя из хотя и неправильных, но «радикальных политических мотивов», нанося упреждающий удар по президенту, которого кое-кто подозревал даже в том, что он приказал ЦРУ организовать убийство Кастро.

В своем толстом романе «История Освальда: Американская загадка» (1995) Норман Мейлер тоже рисует довольно убедительный портрет Освальда как достойного — пусть отчасти и нелепого — политического мыслителя и агитатора. И хотя на завершающем этапе анализа этот портрет убийцы оказывается, в сущности, очередным открытием Мейлером самого себя в биографиях малосимпатичных личностей, в «Истории Освальда» интересен тот путь, который прошел Мейлер от своих более ранних заявлений по поводу убийства.

В рецензии на книгу Марка Лейна «Стремление к правосудию» Мейлер призывал к созданию комиссии из писателей вместо комиссии Уоррена. «Любой бы предложил создать эту новую комиссию, — писал Мейлер, — единственную настоящую комиссию из литераторов, которая, существуя за счет подписки, потратила бы несколько лег на расследование дела». Далее Мейлер заявляет, что лично он «поверил бы комиссии, возглавляемой Эдмундом Уилсоном, чем комиссии под руководством Эрла Уоррена. А вы разве нет?»

Как и большинство представителей контркультуры 1960-х, Мейлер предполагал, что правительство что-то скрывает, и лишь писатели и интеллектуалы, как совесть народа, могут рассказать подлинную версию событий, которая, казалось, неизбежно перетекает в теорию заговора. Мейлер действительно все время демонстрирует, насколько привлекательны в его глазах представления об интеллектуальном сообществе как источнике экзистенциальной тайны, ритуальной и тайной власти. Эта увлеченность достигает кульминации в романе «Призрак проститутки» (1991), где рассказывается о грандиозном полувымышленном расследовании ЦРУ, которое одержимо кружит вокруг черной дыры убийства и даже не в состоянии понять, куда оно идет.

Таким образом, с одной стороны, кажется, что согласие Мейлера с теорией об убийце-одиночке, демонстрируемое им в романе «История Освальда», знаменует собой идеологический разворот от задуманной им литературной комиссии к культуре заговора в американской политике. Возможно, крутой вираж Мейлера объясняется его превращением в консерватора и служит укреплению его позиций в качестве патриарха американской литературы, или, быть может, это не более чем коммерческий оппортунизм, и «История Освальда» была быстро написана, пока у автора был доступ к досье КГБ, которого он добился на волне гласности в бывшем Советском Союзе.

Но в то же время обращение Мейлера к теории убийцы-одиночки можно связать и с его ранней отчетливо радикальной оппозицией: на это указывает его попытка представить Освальда не психопатом, а политической фигурой, прилагающей героические усилия к самовыражению, несмотря на препятствующие ему нищету и дислексию. Действительно, Мейлер признается, что, во всяком случае, сначала он питал «предубеждение к конспирологам», но в конце своего подробного исследования «души» Освальда он пришел к выводу о том, что «Освальд был главным героем, движущей силой, человеком, благодаря которому все и случилось, — короче говоря, фигурой более крупной, чем от него могли ожидать».

Предлагая доскональный анализ действий убийцы, согнувшегося под напором социального давления со всех сторон, Мейлер повторяет сюжет «Американской трагедии» Теодора Драйзера (1925) — название этого романа Мейлер с удовольствием бы позаимствовал, если бы ему не досталось за это от Драйзера. В детерминистском романе Драйзера рассказывается подлинная история незадачливого бедного парня, который в конце концов кого-то убивает (а именно свою невесту) и предстает перед судом. Собрав множество смягчающих вину и зачастую противоречивых доказательств, автор «Истории Освальда», опять же вторя роману Драйзера, тем не менее заключает, что Освальд все же несет ответственность за убийство, совершив собственный исторический поступок, хотя и не по своему выбору.

* * *

В отличие от Мейлера поддерживавшие истэблишмент массмедиа быстро объявили отчет комиссии Уоррена успешным. Журнал Time, к примеру, заявил, что «отчет изумляет своими подробностями, поражает судебной осторожностью и строгостью и в то же время весьма убедителен во всех своих основных выводах».

Журнал Life также объявил, что «отчет является прекрасным официальным документом, отражающим доверие по отношению к его автору и нации, которую отчет представляет».

Но когда были полностью опубликованы двадцать шесть томов материалов по делу об убийстве, некоторые авторы стали находить раздражающие нестыковки между материалами и выводами комиссии. Проникновение в действия и мотивы комиссии Уоррена стало критическим отражением предпринятого комиссией расследования убийства президента. Вслед за статьями европейских журналистов, опубликованными в 1964–1965 годах на страницах The Nation The Minority of One (здесь вышла целая серия), летом 1966 года появились первые две главные книги, в которых выводы комиссии подвергались критике. Эдвард Джей Эпштейн в «Расследовании» и Марк Лейн в «Стремлении к правосудию» исследовали противоречия и нестыковки «официальной» версии.

Там, где Эпштейн приходил к выводу о том, что работа комиссии была скомпрометирована в целях национальной безопасности, Лейн утверждал, что подобный исход был обусловлен в большей степени откровенным желанием скрыть правду, нежели противоречивыми конфликтами интересов. Вновь разбирая такие аспекты, как теория «волшебной пули», способности Освальда метко стрелять и свидетельские показания, указывавшие на второго стрелка, находившегося на Травяном холме, Лейн развил не только теорию заговора с целью убийства президента Кеннеди, но и второго заговора с целью последующего сокрытия фактов усилиями различных спецслужб.

Аргументы в пользу заговора с новой силой заявили о себе в 1967 году, когда окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон обвинил бизнесмена Клея Шоу в участии в заговоре с целью убийства президента вместе с другими антикастровскими активистами. Дело дошло до суда лишь в 1969 году. Судебные слушания продолжались пять недель и были прекращены жюри присяжных, совещавшихся меньше часа. И сам Гаррисон, и его конспирологическая теория подверглись повсеместной критике как старания эгоиста, наделенного политическими амбициями (разгромная кампания не могла обойтись без собственных конспиративистских трактовок), и верх снова одержали сторонники теории стрелка-одиночки. Так что в 1967–1968 годах генеральный прокурор Рэмси Кларк созвал две комиссии, чтобы проверить медицинские свидетельства, полученные комиссией Уоррена, которая не приняла во внимание сделанные при вскрытии рентгеновские снимки и фотографии. Это упущение и вызвало немало критики.

Однако комиссии Кларка лишь подтвердили заключения комиссии Уоррена о том, что в Кеннеди и Коннолли стреляли сзади и сверху вниз, не обнаружив подтверждения второй траектории и, следовательно, присутствия второго убийцы.

Критика версии стрелка-одиночки была отдана на откуп таблоидам и «безумным» публикациям малотиражных изданий, пока не появились разоблачения тайных и нелегальных операций разведслужб в связи с Уотергейтом. Под давлением масс-медиа конгресс в 1975 году создал комиссию Рокфеллера, а в 1976-м — комиссию Черча для расследования деятельности ФБР и ЦРУ внутри страны и за границей.

Среди прочих открытий, сделанных комиссиями, были выявлены новые факты об операции «Мангуст» (продолжение ЦРУ якобы завершенной кампании по возвращению Кубы), в том числе и тайный договор с различными представителями мафии по поводу убийства Кастро. Хотя обе комиссии отрицали какую-либо причастность американских разведслужб к убийству президента Кеннеди, под влиянием общественности конгресс возобновил расследование, сформировав Специальную комиссию по расследованию убийств (HSCA), занявшуюся убийством президента Кеннеди, а также Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга в 1968 году.

Отчет комиссии (еще четырнадцать томов) вышел в 1979 году. В нем был сделан вывод о том, что, хотя смертельные выстрелы сделал Освальд, существует 95 %-ная вероятность, что с Травяного холма стрелял второй убийца. Не представив решающих доказательств в пользу заговора, комиссия рекомендовала министерству юстиции присмотреться к делам членов мафии Сантоса Траффиканте и Джонни Роселли. Как и многие другие потенциальные свидетели по делу Кеннеди, оба этих человека были зверски умерщвлены до того, как они смогли выступить с показаниями. Это событие породило целую серию новых теорий о заговоре с целью убрать этих свидетелей.

* * *

На расследованиях HSCA власти не остановились. Можно сказать, что каждая администрация, похоже, возвращается к этой травме, расследуя убийство Кеннеди своими методами. При первом расследовании правительства доказательств, подтверждавших заговор, найдено не было. Не обнаружили их и в процессе второго и третьего расследований. Однако Специальная комиссия, работавшая в 1979 году, была готова признать какое-то участие мафии, но в 1982 году министерство юстиции попросило Национальную Академию наук проверить акустические материалы по делу. Выяснив, что в докладе 1979 года были допущены серьезные ошибки, в 1988 году министерство юстиции вновь официально закрыло дело.

Затем в духе заявившей о себе после «холодной войны» откровенности, частично подогревавшейся желанием «помочь восстановить доверие к правительству», и в ответ на громкие выступления общественности и сильное давление, возникшие вслед за фильмом Оливера Стоуна, конгресс принял Закон об архиве документов по делу об убийстве президента Джона Ф. Кеннеди (1992), предписывавший обнародовать все правительственные документы, имевшие отношение к делу, при этом проверяя, не вредят ли они безопасности страны. Созданная в результате Комиссия по изучению документов по делу об убийстве (ARRB) даже затеяла новый анализ волокон и фрагментов ткани, найденных на остатках пули, однако не пришла к убедительным результатам. Но в своем последнем отчете комиссия заключила, что она не обязательно нашла «все, что „там“ было».

Помимо официальных расследований деятельности разведслужб (и использования частными лицами и адвокатскими группами Закона о свободе информации для раскапывания подобных историй), конспирологические теории об убийстве Кеннеди приобрели широкую известность в 1975 году, когда по телевидению была впервые показана пленка Запрудера: ее представил ведущий дневного ток-шоу Джеральдо Ривера. Это любительская съемка, на которой видно, как голова Кеннеди резко откинулась назад от смертельной пули, навела многих зрителей на мысль о том, что комиссия Уоррена ошибалась, полагая, что стрелявший сзади убийца был один.

Для многих американцев эта запись стала явным доказательством, если и не свидетельствующим о заговоре, то доказывающим, что правительство лгало. Пленка Запрудера сразу стала известной, ее повсеместному распространению способствовал выпуск цифровой версии записи.

Оригинал пленки по-прежнему сохраняет мощный ореол таинственности. За его обладание развернулась борьба, после чего ARRB порекомендовала приобрести оригинал для Национального архива. После затяжного юридического спора в 1999 году арбитражная комиссия наконец решила, что за пленку правительство должно выплатить семье Запрудер 16 миллионов долларов (притом, что они сохраняли на нее авторские права).

Повышавшаяся доступность пленки Запрудера, которую раньше почти никто видел, совпала с широким интересом публики к делу об убийстве Кеннеди. Вдобавок к уже упомянутым первым исследованиям, с конца 1970-х годов стали появляться бестселлеры, в которых предлагалась новая трактовка доказательств по делу и выдвигались еще более сложные теории заговора. Среди этих книг — «Лучшее доказательство» Дэвида Лифтона (1980) с подробным анализом медицинских свидетельств, в результате которого делается вывод о том, что до аутопсии тело президента было изменено хирургическим путем (возможно, его даже подменили); «Заговор против Кеннеди» Энтони Саммера (1980), пространный обзор многих аспектов дела с акцентом на интриге ЦРУ; «Государственная измена» Роберта Гродена и Харрисона Ливингстона (1989), где не только говорится о том, что над телом Дж. Ф. К. поработали, но и утверждается, что фотографии и рентгеновские снимки, сделанные при вскрытии трупа, были подделаны; «Перекрестный огонь» Джима Марса (1989), еще один обзор, использованный Стоуном на съемках фильма «Дж. Ф. К.», куда включен печально известный список свидетелей по делу, якобы умерших при загадочных обстоятельствах. Тридцатилетняя годовщина со дня убийства и выпущенный вслед за этим крайне противоречивый фильм Оливера Стоуна привели к появлению поистине огромного количества книг, журнальных статей и телепередач, посвященных этой теме.

* * *

Что примечательно в отношении этих любительских погружений в заговор, так это разнообразие демонстрируемых в них подходов и выводов. Кто-то из авторов скрупулезно изучает противоречия в медицинских отчетах; другие целиком сосредотачиваются на фотодокументах; третьи создают компьютерную модель убийства; четвертые распутывают сложные связи между разведслужбами, Освальдом и кубинскими эмигрантами в историческом разрезе; пятые изучают политическую историю администраций Кеннеди и Джонсона на фоне вторжения Соединенных Штатов во Вьетнам; какие-то из этих книг написаны очевидцами и участниками событий, авторы других утверждают, что они знакомы с наемными убийцами или даже были одним из них; в каких-то книгах предлагаются вымышленные версии судебного дела против Освальда, а некоторые произведения — чистой воды беллетристика, посвященная различным заговорам, связанным с убийством Кеннеди.