Свет над горизонтом

— Ужин. Короткий отдых и, как тебе известно, выход на задание.

— Настораживают меня все эти приготовления. Лодку поставили не туда, где мы стоим обычно перед выходом, а куда-то к черту на кулички, хотя места хоть отбавляй. Вон посмотри, — командир указал рукой в иллюминатор в сторону другого берега бухты, где, как заснувшие на воде киты, борт о борт стояли лодки. — Опять какие-то секреты, «тайны мадридского двора».

— По-моему, специально для нас что-то придумали необычное, исключительное, — замполит затянулся папиросой, — специально, понимаешь, какая честь?

— Куда там. Обыкновенный поход, сам же слышал, как вчера комдив докладывал адмиралу. Может быть, это козни начальника штаба, не любит он меня, за что, ума не приложу.

— А ты не ехидничай, когда с ним говоришь, не высмеивай его слабости, тем более человек-то он хороший, а заговаривается иногда, ну что делать, у всех могут быть недостатки. Что же касается похода, то, наверное, какие-то изменения.

— А что переменилось, что? Прямо заинтриговали, любопытство разбирает.

— Удивляюсь тому, что ты все время на службе удивляешься.

— Зря каламбуришь, я же серьезно с тобой.

— Выдержка, мой друг, выдержка. Основное качество моряка. Конечно, образцового, лихого моряка. Все узнаем своевременно, не раньше и не позже.

— Тоже правильно. Пойдем-ка ужинать. Сытому всегда лучше, собирайся побыстрее. Погода как раз для выхода. И туманчик намечается, и дождичек, и ночь обещает быть темной.

Офицеры оделись и вышли в коридор.

Когда они уже огибали здание столовой — длинного дощатого барака, от которого за сотню метров тянуло запахом щей и подгорелого сала, прямо на них, чуть не сбив с ног, выскочил матрос.

— Товарищ командир, — задыхаясь от быстрого бега, прокричал он, — к адмиралу срочно, и вас, — матрос кивнул на заместителя по политчасти, — тоже.

— Дух переведи сначала. Вот так. Отдышись. Теперь толком доложи, — командир повернулся к замполиту. — Ну сейчас, кажется, узнаем все.

— Прибегал рассыльный из штаба, — начал матрос, — передал, чтобы командира и заместителя по политчасти немедленно к комбригу.

— Добро. Вот теперь все ясно. Можешь идти.

— Есть, — моряк повернулся и побежал к лодке.

— Знаешь, выработалась у меня дурная привычка: когда вызывают к начальству, да еще срочно, я почему-то, даже если ни в чем не виноват, ставлю себе вопрос: за что? И начинаю мысленно перечислять все свои грехи. За одни вроде уже нафитиляли, о других пока не знают, третьих еще не совершил. Идешь и терзаешься, душу себе мотаешь — сомненья грызут. Прошлый раз вызвали, ну являюсь, а мне говорят, дескать, к ордену тебя представили. Я даже разочаровался. Вот и разберись, как говорят, «ожидаешь ты гуся, а получишь лосося».

— Пути начальства неисповедимы, — кто это сказал первым, был зело мудр, — замполит усмехнулся, — но сейчас, кажется, ни хвалить, ни ругать нас не будут. Во-первых, вроде не за что, во-вторых, было бы антипедагогично — ругать перед походом, ну а обо всем остальном узнаем через несколько минут. Пошли, Леня, начальство не любит, когда опаздывают, и вообще точность — вежливость морских офицеров, да и, кроме того, просрочишь хоть минуту — корабль ушел.

— Я слышал, говорят — поезд ушел.

— Считай так, если тебе приятнее.

* * *

Над длинным, стоящим посредине большой комнаты столом склонилось несколько старших офицеров. Среди них выделялся комбриг. Высокий и широкоплечий, в очках, почти совсем лысый. Сухой, подтянутый и весь какой-то плоский.

— Товарищ адмирал, — Ольштынский вышел вперед, — командир подводной лодки «Щ-17» капитан-лейтенант Ольштынский и заместитель по политчасти старший лейтенант Долматов прибыли по вашему приказанию.

— Добро, прошу сюда, — адмирал указал на свободное место у стола, — поближе, пожалуйста.

Низко над картой висела большая сильная лампа под темным абажуром. Стены кабинета и стоящие вдоль них стулья находились в тени.

— Начальник штаба, доложите задание.

Небольшого роста кругленький капитан первого ранга неодобрительно посмотрел на командира лодки, открыл лежащую перед ним папку и, откашлявшись, произнес:

— Мы уже говорили, — начал он, — что сегодня ночью ПЛ «Щ-17» должна выйти в море. Погода сейчас, так сказать, удачная. Достигнув квадрата 29494, стать на позицию у входа в порт и при подходе транспортов противника атаковать их, — он повернулся к Ольштынскому. — Вас вчера, надеюсь, подробнейшим образом ознакомили с операцией, так сказать, во всех деталях.

— Так точно, товарищ капитан первого ранга, — ответил Ольштынский.

— Значит, первая часть ясна, не правда ли?

— А будет еще и вторая?

— Обычно младшие по званию и должности терпеливо слушают до конца и потом задают вопросы, если им что-либо непонятно, и, так сказать, получают конкретные ответы, — начальник штаба сердито покосился на Ольштынского.

— Прошу прощенья.

— Итак, повторяю. С операцией вы ознакомлены вчера. Сегодня произошли некоторые изменения, так сказать, внесены коррективы.

По пути на позицию вы в подводном положении подойдете к этой точке, — он указал толстым красным карандашом место на карте, — всплывете ровно в 24 часа и высадите нашего человека, С берега должен быть дан сигнал фонариком: четыре повторяющиеся проблеска. После высадки приступите к выполнению основного задания. Все понятно?

— Так точно, все. А когда придет к нам этот ваш, или вернее, наш человек?

— Сейчас, — начштаба опять с укором посмотрел на командира лодки и повернулся к стене. — Вот прошу познакомиться, любить и, так сказать, жаловать. Это и есть, как вы правильно заметили, Ольштынский, наш человек.

От стены отделился человек и подошел к столу.

— Ирма Линдус, — капитан I ранга сделал изящный жест своей коротенькой ручкой, — а это Ольштынский, командир лодки, молодой еще, так сказать.

Девушка вошла в круг света и посмотрела на офицера.

Капитан-лейтенант слегка вздрогнул. Потом нерешительно протянул ей руку и сказал:

— Ольштынский Леонид, — и, смутившись, добавил, — капитан-лейтенант, так сказать.

Начальник штаба хмыкнул и захлопнул папку, всем своим видом показывая, что ничего хорошего он от Ольштынского и не ждал.

— Очень приятно, так, кажется, говорят в подобных случаях? — девушка пожала протянутую руку, опустила глаза и сделала шаг назад снова в тень.

— Вот и познакомились, — комбриг взял пакет и протянул Ольштынскому, — здесь оба варианта и боевой приказ. Выход в двадцать один ноль-ноль. В полной секретности. Нет вопросов?

— Нет. Все ясно. Разрешите выполнять?

— Выполняйте. Пассажирка ваша прибудет на лодку за пять минут до выхода. Можете идти. Желаю удачи!

— Есть.

Офицеры повернулись и вышли.

— Ожидал всего, чего угодно, но чтобы женщину возить — ни-ни, — протянул Долматов. — Сколько разведчиков доставляли, но такое впервые. Девушка на подводной лодке? Прямо конец света. Киятр, как говорила моя бабушка Мария Ивановна. Ну мне-то ладно, я не кадровый, из газеты пришел, в газету и вернусь, а вот как ты, морской волк, переживешь подобную шутку, хотелось бы знать.

Ольштынский шел молча. Он поднял воротник шинели и глубоко засунул руки в карманы.

— Что молчишь, командир? Тоже ошарашен, а может быть, просто еще не пришел в себя от неземной красоты незнакомки?

— Иногда люблю помолчать, думается лучше, так сказать, как говорит наш начальник штаба.

— Вот за это он тебя и недолюбливает. Ну что ты в самом деле прицепился к этому «так сказать»?

— Да это не я прицепился, а фраза ко мне — никак отделаться не могу, мания какая-то, черт бы ее побрал.

Офицеры подошли к пирсу, по пружинящему деревянному трапу прошли на лодку и скрылись в люке. Ленинграде, на выпускном вечере, на последнем балу в зале Революции. Сияли огни хрустальных люстр, играла музыка, блестели на рукавах кителей новенькие золотые нашивки. Кто же его познакомил с ней? Ах да, Игорь Соболь из четвертого взвода их же роты. Веселый, никогда не унывающий славный парень. Прямо так подошел и с деланной тоской в голосе, немного подвывая, сказал: «Леня, вот девушка, которая час назад отвергла окончательно и бесповоротно, и, как мне кажется, необдуманно, и совершенно напрасно, мою любовь, видишь, как бывает, не успели лейтенанта дать — и уже в отставку, может быть, ты будешь счастливее, а я скорее всего этого не переживу. Адье, танцуйте на моих похоронах…»

Через год он погиб в Таллинском походе, таранив своим торпедным катером фашистский миноносец. Ошибся ты, старина, надо мной тоже подшутила судьба. Все было прекрасно, но потом Ирину как подменили. Начались разговоры: сейчас не до любви, когда идет война и льется кровь. Словно в гражданскую: поженимся после победы мировой революции. А перед самым решительным объяснением она исчезла вообще.

А вот теперь именно он доставит ее в тыл к гитлеровцам. Рассказать кому-нибудь — не поверят. Невероятно.

* * *

Накрапывал мелкий дождь, капли нудно барабанили по холодной блестящей палубе подводной лодки, все кругом затянуло чернильной промозглой сыростью, к запаху соляра примешивался запах мокрого металла. Запахнувшись в дождевик, надвинув бескозырку на самые глаза, у трапа стоял вахтенный матрос. Из темноты со стороны штаба бригады показались три скорее тени, чем фигуры людей, которые медленно приближались к стоящему у пирса кораблю.

— Стой! Кто идет? — матрос вскинул винтовку.

— Адмирал. Вызовите капитан-лейтенанта.

К трапу подошли командир бригады и двое в резиновых плащах, с накинутыми на голову капюшонами.

— Есть вызвать командира, — узнав комбрига, моряк нажал кнопку сигнала.

Минуту спустя из люка центрального поста показался Ольштынский. Он вылез на площадку мостика и по деревянным, покрытым пеньковым ковриком сходням сбежал на причал.

— Товарищ капитан первого ранга, лодка «Щ-17» к походу готова, — он отступил в сторону. — Командир корабля капитан-лейтенант Ольштынский.

— Добро, — произнес комбриг, — принимайте пассажира.

От группы отделилась фигура и пошла к трапу. Ольштынский узнал Ирму.

— Отходите, командир, желаю удачи, — адмирал пожал ему руку и, повернувшись к спутнику, что-то сказал.

— Вот сюда, пожалуйста, — Ольштынский поддержал Ирму под локоть. — Осторожней, здесь скоб-трап.

Они подошли к открытому люку и остановились.

— Я спущусь первым, если вы не возражаете, а вы сразу за мной. Для вас уже приготовлено место.

Он спустился в центральный пост и крикнул штурману, заменявшему заболевшего старпома:

— Играйте аврал, сейчас снимаемся и уходим.

Затем повернулся к стоящей рядом гостье:

— Пойдемте, я провожу вас.

Ирме сначала показалось, что она попала в огромный железный туннель, все стенки которого были сплошь покрыты приборами, трубопроводами и различными маленькими и большими маховичками и клапанами. Сверху тускло горели забранные сеткой лампочки, под ногами блестели рифленые стальные листы пола.

По сигналу подводники разбежались по своим местам.

Ольштынский привел девушку в свою каюту и, пропустив вперед, сказал:

— Располагайтесь как дома. Извините, мне надо на мостик. Если что потребуется, вызовите рассыльного, вот здесь кнопка.

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, мне ничего не нужно, спасибо.

Командир, немного помедлив, закрыл дверь и ушел в центральный пост.

Наверху что-то громыхало. Мерно застучали дизели, лодку качнуло, она плавно отошла от пирса и скрылась за сеткой дождя.

«Ну вот и поехали», — подумала Ирма и, отбросив капюшон, стала снимать плащ…

ГЛАВА 3

ЗАСАДА

С рассветом лодка застопорила ход и легла на грунт. До предполагаемой точки высадки разведчицы оставалось миль двадцать. После завтрака личный состав занимался своими делами по расписанию. Обойдя все отсеки, Долматов зашел в центральный пост. В привинченном к палубе полумягком вертящемся кресле, прислонившись к переборке, подложив руку под голову, дремал командир. При входе замполита он открыл глаза, зевнул и, проведя ладонями по лицу, спросил:

— Ну, как дела?

— Как всегда, порядок на полубаке или, как часто пишет наша флотская газета, «моряки живут полнокровной жизнью».

— Отлежимся здесь до темноты и пойдем в квадрат. За пару миль до назначенного пункта нырнем, прислушаемся и проследуем в точку. Потом всплывем и свяжемся с берегом. А дальше — точно согласно инструкции. Так?

— Думаю, что так, — старший лейтенант присел рядом на складной стульчик.

— Как, интересно, себя чувствует пассажирка? — спросил Ольштынский.

— А чего ей чувствовать. По-моему, спит. Женщины, мне всегда казалось, очень любят спать — это у них как лекарство от всех невзгод и болезней.

— Вряд ли. Во всяком случае, мне бы на ее месте было не до сна, все-таки не в парикмахерскую на перманент идет.

— Что касаемо перманента, то оный у нее отсутствует. А вот тебе и на своем месте вроде не до сна?

— Это почему же? Ты о чем? — подозрительно прищурился Ольштынский.

— Да все о том. Не знаю, может быть, я и ошибаюсь, но мне показалось, что вы знаете друг друга.

— Считай, что тебе показалось. Понял?

— Что ж не понять. Значит, вы знакомы, это точно. Почти с начала войны мы служим вместе. Да и, кроме того, чувств ты своих скрывать не умеешь. Почему и начштаба на тебя зуб заимел. Что на витрине, то и в магазине. Чего не скажешь о ней. Даже бровью не повела, молодец.

— Домыслы? Или вымыслы?