Помоги проекту - поделись книгой:
Божаткин Михаил Иванович
Подчасок с поста «СТАРИК»
Повесть
Глава I
ПОСТ У МОРЯ
Ночь.
Летняя, августовская.
А темень — штыка у винтовки не видно.
В ней растворились и степь, и обрывистый берег, и море — оно угадывается только по случайному всплеску волны.
И безмолвие. Такое, что кажется, будто слегка позванивают звезды в вышине.
У самой кромки воды смутно белеет узкая полоска песка. По ней, едва видимые во мраке, идут в секрет часовой Семен Гвоздев и подчасок Тимофей Недоля. Осторожно ступают пограничники, чуть слышно поскрипывают под их ногами перемолотые прибоем ракушки.
Гвоздев то и дело останавливается, чутко вслушивается в тишину. Он сегодня по-особому собран, осторожен и взволнован — предстоит охранять участок у Бирючьей балки.
Глухое, неспокойное место. Узкая щель оврага рассекает береговой обрыв и тянется далеко-далеко в степь. Крутые склоны балки так заросли дерезой и терновником, что даже в солнечные дни на дне ее сумрачно и сыро. Еще ночь какая-то необычная: даже звезды не рассеивают сгустившейся мглы.
«Тут незаметно пробраться — плевое дело, а там — ищи-свищи», — невесело думает Гвоздев.
Да и было так уже, было. В прошлом году здесь высаживались деникинские лазутчики, и нынче к берегу не раз подходили белогвардейский миноносец и французская канонерская лодка. Каждый раз после их прихода пограничники обнаруживали следы на песке. Пытались прочесывать балку, да что толку-то? За ней — бескрайний степной простор, а там — немецкие колонии. В них кто хочешь может скрыться, мелькают в голове Семена отрывочные мысли.
«Неспокойное место. Тут надо бы крепкий заслон ставить, с пулеметом, — думает Семен. — А приходится идти вдвоем — не хватает людей. Да еще этот, — скосил глаза Гвоздев на едва угадываемую на фоне обрыва фигурку подчаска. — Новичок, первый раз в секрет идет. Парнишка вроде бы ничего и уверяет, что уже побывал в переделках. Только что с него возьмешь? Малец, такого щелчком пришибить можно…»
Семен оглянулся. Обрывистый мыс Карабуш, на котором находится пограничный пост, совсем растаял в темноте. Где-то впереди, у самой балки, должна быть небольшая коса, но и ее сейчас не видно.
— Надо же — такое гиблое место, — недовольно ворчит он. — И этот чертов мыс, и эта дьявольская балка…
Тимофей — южанин, для него эти названия, оставшиеся от турок, ясны: Карабуш — значит Черная голова; Бирючья — Волчья балка. Так он и растолковал Гвоздеву. Хотел еще добавить, что с моря мыс будто бы действительно похож на откинутую назад голову, да Семен неожиданно сердито одернул.
— Ладно уж! Что волчья, что дьявольская — все одно…
Тимофей замолчал и даже дыхание затаил: беспокойство Гвоздева передалось и ему. Тишина — уши ломит, и все же улавливаются ночные шорохи: вот скатился с обрыва сухой комочек земли; с легким шипеньем отхлынула волна; наверху зацвиркал сверчок… Знакомые, привычные звуки.
— Ничего… — Гвоздев двинулся дальше, заскрипел песок под ногами.
Шагнул и Тимофей, да сразу же споткнулся. И раз, и другой.
«Вот недотепа!» — про себя выругался Семен.
И сердитым шепотом:
— Что там у тебя?
— Подошва…
— Что — подошва?
— Оторвалась…
— А раньше куда смотрел?
— Думал, продержится…
— Думал, думал… Голову надо иметь на плечах! Подбил бы загодя…
«Подбить-то к чему?» — недоуменно пожал плечами Недоля, но промолчал: у всех на посту обувь на честном слове держится, красноармейцы обуваются только на дежурство, а днем босиком ходят.
Гвоздев вытащил из кармана обрывок бечевки.
— На, привяжи…
Недоля наскоро замотал.
«В секрете сделаю как следует», — решил он, догоняя товарища.
Зашагали пограничники дальше. Пахнул в лицо ветерок, принес по-осеннему холодноватый аромат степной полыни, чернобыльника и крепкий, как нашатырный спирт, запах выброшенной на берег морской травы. И вроде бы непроницаемую вечернюю мглу развеял — звезды проступили четче, ярче. Все это не только вверху, но и снизу, под ногами, отражалось в густой воде. И от этого море кажется таким же бездонным, как и небо, и Недолю вдруг охватило ощущение, будто он шагает по самому краю пропасти. Даже голова закружилась.
Время от времени море вздыхает: волны — отголоски промчавшегося где-то шторма — с шипением облизывают кромку песка, и омытые раковины начинают сиять, словно выброшенные водою осколки звезд.
Берег отступает, образуя неширокую лощину. Отсюда и начинается Бирючья балка, но ни ее, ни зарослей кустарника на склонах не видно — ночь все затушевала одним цветом.
— Здесь остановимся, — вполголоса сказал Гвоздев. — Если что — на кручу не полезут, а тут встретим…
— После вчерашнего, наверное, не сунутся, — не то возражает, не то думает вслух Недоля.
На все посты сообщили, что прошлой ночью у Чубаевки, под Одессой, пытались высадиться белогвардейцы. Часовой не растерялся: подчаска послал за подкреплением, а сам вступил в бой. Одного убил, двух ранил и одного взял в плен. Остальные скрылись на шаланде в море.
Может, после такого урока и в самом деле побоятся? Во всяком случае, так говорил начальник поста при наряде. Гвоздев тоже вспомнил эти слова и невольно хмыкнул:
— Не сунутся! Да пока мы всех беляков и Антанту не уничтожим, покоя от них не жди. А Арканов…
Не по душе Семену начальник поста Арканов. Чует он в нем что-то чужое, присматривается, каждое слово, каждый шаг берет на заметку. Но пока молчит, ни с кем не делится своими мыслями.
— Не сунутся! — с сердцем повторил Гвоздев. — А сами все время у берега крутятся…
Что верно, то верно. Французской канонерки в последнее время не видно, она получила свое у Очакова [1]. А вот трехтрубный миноносец — говорят, «Жаркий» — каждый день торчит на кромке моря и неба. И сегодня с утра маячил. А за ним видны мачты еще каких-то кораблей. Белых или французских — не разберешь, далеко.
— Так что держи ухо востро, — заключил Гвоздев и распорядился: — Ты иди на ту сторону лощины, замаскируйся, да смотри не засни. А я здесь…
— Есть!
— Что ты мне все есть да есть! Подумаешь, скиталец морей нашелся, — неожиданно рассердился Гвоздев. — Повторять нужно приказание!
Гвоздев — старый солдат. Хлебнул лиха на Румынском фронте и с белыми уже третий год воюет. Порядок любит во всем, даже в мелочах. А Тимофей раньше, до болезни, в бригаде Мокроусова, среди матросов был, привык по-флотски отвечать. Однако спорить не стал, повторил.
— Выполняй!
Гвоздев шагнул было в сторону, но остановился. Завозился, сердито сипя:
— Вот черт!.. И у меня тоже…
— Что такое?
— Да подметка отстала, туды ее… Совсем не к поре… Подвязывает ее и бормочет. То ли для себя, то ли для Тимофея:
— Мы тут, конечно, вроде бы в стороне… А кто знает, может, и от нас мировая революция зависит…
Приладил подметку, замолчал и сразу же исчез в темноте.
Недоля пересек лощину, забрался под куст, устроился поудобней и тоже затих. Неожиданно потянуло тонким пряным ароматом.
«Откуда это?»
Пощупал ветку, укололся и даже обрадовался — шиповник! У калитки их домика в Николаеве, на углу Колодезной и 5-й Слободской, тоже рос большущий куст шиповника. Но тут же радость сменилась горечью: нет сейчас ни куста, ни домика. Сгорели от немецкого снаряда.
Сидит Тимофей, едва дышит. Даже рот приоткрыл, чтобы слышнее было. И все кругом затаилось. Лишь время от времени вздыхает море, да нет-нет и прошелестит кто-то в траве. Мышь или ящерица? А может, змея?..
Снова потекли воспоминания… Немного лет прожито, а сколько всего видел! На заводе успел поработать, и в восстании против немцев участвовал, и гибель кораблей у Новороссийска переживал, и в походе Южной группы войск пулеметчиком был.
Потом тиф. Несколько месяцев провалялся. Просился на польский фронт, да врач покачал головой:
— Куда тебе! От ветра шатаешься… Поезжай к морю, там, может, немного окрепнешь…
Так и стал Тимофей Недоля красноармейцем Отдельного батальона пограничной охраны. На посту Карабуш. Конечно, немного обидно: за пулеметом он король, а здесь… Вот даже секрет не доверили, поставили подчаском…
Впрочем, пост у них ответственный. Но что бы ни случилось, не струсит. В себе Тимофей уверен, а в Гвоздеве — тем более; тот, наверное, тысячи верст по фронтам исшагал. Говорят, был и на Восточном, и под Царицыном, а зимой в составе 41-й дивизии с боями прошел путь от Орла до Одессы.
Вслушивается Тимофей в тишину. Ох и обманчива она!
«Интересно все-таки, как корабли белых к берегу подходят? — ломает голову Недоля. — Кругом минные поля, еще с войны остались… Наверное, карты у них есть. Так что проходы знают. Вот если бы эти проходы заминировать!»
Думает Недоля и сам понимает — невозможно это пока сделать. Белые увели все годные суда, остальные взорвали, затопили. В Николаеве судостроители сейчас ремонтируют старые баржи и брошенные колесные пароходы, устанавливают на них пушки. Из таких судов создана флотилия на лиманах. Моряки зовут их шутливо «лаптями». Лапти — лапти, а берега охраняют.
«Вот если бы сейчас сюда хотя бы один крейсер из тех, что строились на заводе, когда он там работал! — представил Тимофей. — Да пусть не крейсер, а эскадренный миноносец. Не такой, как у беляков, а новейший, из Ушаковского дивизиона [2]. Да где они, эти эсминцы? Четыре — под Новороссийском, на дне моря. Сам видел, как их топили. А остальные или еще недостроены, или белые увели. Впрочем, они и недостроенные уводили. Вон под Одессой лежит на берегу незаконченный «Цериго». Оторвало штормом от буксира, выбросило на камни».
Вдруг Недоля даже вздрогнул: далеко в море вспыхнул огонек, замигал торопливо — сразу же стало тревожно на душе.
— Не спишь? — доносится приглушенный голос Гвоздева.
— Что вы!..
— Видал?
— Ага!
— А ты говоришь!..
Замолчали, вглядываются напряженно в темноту. Но ничего, только черный берег, море да звездное небо. Может, показалось? Нет, сигналят, сволочи!..
— Иди-ка сюда! — зовет Гвоздев.
И уже официально, как положено по инструкции:
— Останетесь здесь за старшего! Что бы ни случилось — беляков не пропускать!
— Есть! — по-флотски ответил Недоля, и на этот раз Гвоздев его даже не одернул.
— Если позову на помощь — не мешкай!..
Добавил, словно оправдываясь:
— Не нравится мне наш… Всех услал с поста, а…
Не договорил, скрылся в тени берега, только песок хрустел под ногами.
Один остался красноармеец Тимофей Недоля. Действительно неладно получается. На днях приезжал комиссар, требовал усилить бдительность. Две руки международного капитала, говорил, белополяки и Врангель, хотят задушить Республику Советов. Антанта их снабжает всем — и обмундированием и оружием. Да еще кулаки в тылу восстание готовят, а белогвардейцы пытаются к Николаеву и Херсону прорваться, чтобы с тыла ударить. Очаковскую крепость корабли чуть ли не круглые сутки обстреливают, на горизонте французские и английские дредноуты дымят.
Еще говорил комиссар, будто идет подготовка к высадке десанта здесь, на побережье. Все может статься. Наверное, вчерашний случай вроде, пробы был. Тогда снова попытаются. А вдруг здесь? На посту же никого нет, начальник всех людей разослал: кого в Одессу за продуктами, кого на Тузловский лиман соль охранять. Осталось по два человека на секрет, а у самого поста и стоять некому. Только дежурный телефонист. Хорошо, конечно, что сам товарищ Арканов тоже там, ну а если где подмога потребуется?
Лежит красноармеец Недоля в выемке под кустом шиповника, думает, и как-то не по себе ему. А с моря то ли голоса, то ли скрип уключин послышались. Затаил дыхание — нет, ничего, только плещется о берег мелкая волна.
Неожиданно отдаленный крик, затем выстрелы взорвали тишину.
«На посту!» — мелькнула мысль, и Тимофей, не рассуждая, бросился туда, где хлопали выстрелы, частили пулеметные очереди. Да споткнулся — зацепился снова отставшей подошвой. Оторвал ее совсем, отбросил в сторону.
Задыхаясь, вбежал на обрыв около поста. В окне приземистой будки вспыхнул свет и тут же погас, потом раздался какой-то треск, и оттуда выскочил человек.
— Стой! — крикнул Недоля. — Стрелять буду! — и клацнул затвором.
В ответ резанули по глазам вспышки огня, что-то сильно толкнуло в плечо и в бок. И, уже теряя сознание от поднявшейся к горлу боли, Недоля поймал на мушку фигуру, убегающую в степь, в темноту, и нажал спусковой крючок.
Глава II
КАРАБУШ НЕ ОТВЕЧАЕТ
Павел Парамонович Клиндаухов был зол. Он считал, что каждое большое или малое событие в жизни батальона должно быть отражено на бумаге в форме приказа. Страсть эта проявилась сразу же, как только его назначили адъютантом. Но поскольку он в свое время окончил только два класса церковно-приходской школы и от учителя — дьячка сельской церкви — перенял витиеватый почерк, то вначале приказы походили на ребусы.
— Ты бы завитушки ставил отдельно, а буквы отдельно, — посоветовал однажды ему командир батальона Герасимов.
Клиндаухов обиделся, и несколько дней красноармейцы были лишены возможности знакомиться с творчеством адъютанта. А потом он притащил со склада внушительный «ремингтон», после чего приказы стали появляться в печатной форме в нескольких экземплярах. Правда, на машинке не было букв «е», «у», мягкого, твердого и восклицательного знаков, но это не очень смущало Павла Парамоновича. «Е» он заменял буквой «и», а «у» — «ю», что вообще-то не очень влияло на грамотность его творений; твердый знак все равно был отменен, значит, можно обойтись и без его собрата — мягкого знака, а восклицательный он с успехом заменял вопросительным. Все скоро привыкли к тому, что командир батальона из Герасимова превратился в Гирасимова, сам Павел Парамонович — в Клиндаюхова, а заключительные фразы приказов, будь то «Да здравствуют красные орлы!» или «Позор тем, кто льет воду на мельницу мировой буржуазии!» — неизменно оканчивались вопросительным знаком.
Сейчас Клиндаухов сидел возле машинки и со злостью тыкал одним пальцем в буквы, выстукивая очередной приказ, третий за день. Собственно, приказ этот был уже отпечатан раньше, но только он его вытащил из машинки, как в оперативку — так называлась комната, в которой находился Клиндаухов, выполняя обязанности и начальника штаба, и начальника оперативного отдела, и бессменного дежурного, — ввалился моряк. Бескозырка на самом затылке, ленточки до пояса, грудь перекрещена пулеметными лентами, у пояса граната, нож и огромный «кольт» — не револьвер, а целая гаубица.
Клиндаухов несколько удивленно посмотрел на грозный вид моряка — такого ему давненько не приходилось видеть. Однако встал, одернул френч из толстого шинельного сукна, поправил шашку, произнес:
Поделиться книгой: