Память счастья

Однако вряд ли она могла относиться ко мне иначе, я ведь тоже был мужчиной. Глядя на нее, я, почему-то думал, что ее действия, направленные на то, чтобы отодвинуться не только от меня…, возможно, связаны с ее прошлым. Оно, также, как и надо мной, довлеет над нею. Нужно просто подождать. Чувства, запрятанные глубоко в душе, вырвутся наружу, и ей не захочется, подобно мужчине, тянуть все самой. Ведь смогла же жена моего двоюродного брата Василия побороть себя и, когда потребовалось уделять больше времени детям бросить работу, стать полностью зависимой от мужа.

Отдавшись, работе я старался проявить себя. Мне хотелось, достигнув желаемого, посредством воплощения проекта в жизнь освободиться от мук неудачника, которые всю жизнь преследовали меня. Наверное, с того самого момента, когда я, еще обучаясь в Строгановском училище, занимался изучением старорусского искусства. Посещая малоизвестные периферийные музеи, бывая в монастырях, рассматривая купола церквей, я тогда притащил домой икону. На ней был изображен Спаситель. Она была в плохом состоянии. Мне ее, подарила какая-то сердобольная деревенская старушка.

Икону Спасителя я, после собственноручной реставрации, на которую потратил не мало времени, повесил у себя над кроватью. В ней чувствовался высокий художественный вкус. Меня она удивляла манерой письма. Почерк ее отличался от известных русских иконописцев. Я попытался ее идентифицировать. Но напрасно. Казалось какой-то достаточно преуспевший в своем ремесле умелец, долго работавший и уничтожавший все свои творения, вдруг удовлетворившись, выставил ее на суд истории. И победил. Все, кто не бывал у меня в доме из нашей «братии» художников видели в ней «верх» мастерства.

«Вячеслав! Вот бы и тебе так писать» — говорили они мне. Я был с ними согласен, но у меня почему-то не получалось. Восстановив икону, я приобрел много такого, что напрочь отодвинуло мою индивидуальность. Все, что я после не делал, было обычным копированием. Я мучился, работал над собой. Поиск своего почерка требовал от меня неимоверных усилий. Только благодаря кропотливой работе я мог стать свободным от прошлого человеком. Чтобы укрепиться в вере в свои силы я отодвигал образ Веры Васильевны.

Шло время. Лето подходило к концу. Мы заканчивали отделку особняка. Алексей Иванович был доволен, предчувствуя скорое новоселье, все чаще посещал нас. Однако не беспокоил. Наверное, работа наша ему нравилась. Не беспокоил меня и двоюродный брат Василий. Я думал, что после нашей последней встречи не пройдет и недели как он снова постарается меня вытащить к себе. Но нет. Видно, он чувствовал мою занятость или же сам был весь в работе. Словом, я был предоставлен сам себе.

Звонок Веры Васильевны, раздавшийся в офисе, стал для меня неожиданным. Она просила меня о небольшой услуге. Ей нужно было на машине отвезти старенькую мать и дочь на дачу к сестре. Она очень извинялась, что вынуждена просить меня о помощи.

Я согласился и в ближайший выходной день, забравшись в свой «Пежо», направился в злополучный район, в котором прошла моя молодость. Страха я почему-то не испытывал.

Встретились мы с Верой Васильевной в том самом месте, где месяц-полтора назад мне преградила путь ее дочка Маша.

Вера Васильевна села в машину и мы поехали.

Все мне здесь казалось знакомым, хотя на месте невысоких домиков, располагавшихся где-то здесь рядом, окаймленных зарослями вишни, стояли огромные коробки многоэтажных домов. Вера Васильевна показывала дорогу. Проехали мы совсем ничего и остановились.

В квартиру я подниматься не стал. Однако ждать мне пришлось не долго. Вначале из дома выскочила дочка Веры Васильевны с сумкой, за ней через какое-то время появилась и она сама. Вера Васильевна вела, поддерживая под руку сухонькую старушку — свою мать. Девочка, увидев мой автомобиль, обрадовалась.

— Мама, мама! — закричала она, — мы, что на иностранной машине поедем.

— Да Маша! — ответила Вера Васильевна.

Я вышел из машины, чтобы помочь им.

— Познакомься! — сказала она вначале дочке. — Это …

— Дядя Слава! — представился я.

— Как дядя Слава! — вдруг опешила женщина.

— Да. Иначе Вячеслав Петрович!

— Ах да, — и, повернувшись к матери, она сказала, — мам, — это Вячеслав Петрович.

Когда мать уселась в машину Вера Васильевна вместе с Машей сбегала снова в дом и принесла еще несколько небольших сумок, после чего мы поехали.

Дача находилась не близко. Если бы я знал, то выехал бы пораньше.

Возвращался я домой поздно. Однако не один со мной рядом сидела Вера Васильевна. Оставив, мать и дочку на попечение своей сестры она спешила в город. Лето для нее не проходило в лени и праздности, освободившись, на время каникул, от школы она подрабатывала уборщицей. К тому же Вера Васильевна должна была «отмечаться» и в институте.

Когда мы уже были в городе, начался дождь. Вначале он был небольшим. Однако скоро разразился такой ливень, что я с трудом вел машину. К дому мы подъехали в сплошной темноте, время от времени разрываемой светом молний и с раскатами грома становящейся еще чернее.

Вера Васильевна пригласила меня к себе переждать непогоду. Выходить из машины не хотелось. Однако пришлось. Прежде чем мы успели добежать до дома, в считанные секунды вымокли. Когда я следом за Верой Васильевной поднялся в квартиру она, оглядев меня, улыбнулась и предложила снять мокрую одежду, так как ее нужно было просушить. Взамен Вера Васильевна дала мне халат.

— У нас в доме мужчин нет, так что ничего другого предложить вам не могу, — сказала она, снова улыбнувшись, наверное, мой вид был непрезентабелен. Взглянув на Веру Васильевну, я тоже улыбнулся. Она выглядела не лучше. Дождь постарался.

Мы попили чаю, согрелись. Моя одежда, развешанная в ванне, слегка просохла. Можно было и собираться. Я подошел к окну, чтобы посмотреть, что твориться на улице. Вера Васильевна воскликнула:

— Вячеслав Петрович подождите я, сейчас, выключу свет, иначе вы ничего не увидите. Нажав на кнопку выключателя, она подошла ко мне. Прижавшись лицом к стеклу, я увидел, что дождь и не думает оканчиваться. Даже наоборот усиливается.

— Да! — сказала Вера Васильевна, тоже вглядываясь в темноту, — дождь видно зарядил надолго. Придется вам еще побыть у меня. — Она помолчала, а затем продолжила: — Вы не обижаетесь на меня за сегодняшний день, ведь я вас, можно сказать, оторвала от дел.

— Да, нет, не обижаюсь, — ответил я, — напротив, в какой-то мере, даже доволен. Когда бы я, вот так, вдруг, ни с того ни с сего, оказался в местах своей молодости. Вон, видите тот дом. Это дом, в котором живет мой двоюродный брат. Раньше, давно это было, я дружил с одной девушкой, порой задержавшись, оставался ночевать у своих родственников. Может мне сейчас тоже позвонить им и напроситься в гости.

— Да нет, не нужно, — ответила Вера Васильевна, — ведь я вас не выгоняю. Лучше позвоните домой и предупредите своих родных, чтобы не беспокоились. И она, как будто оступившись, слегка подалась назад, прижавшись ко мне спиной.

— Помните, — спросила Вера Васильевна, — Вы были как-то удивлены, что я не замужем, а имею ребенка.

— Что вы, что вы! Стоит ли об этом вспоминать.

— Не знаю, — ответила она, — но лучше я вам все-таки расскажу. Вас ведь Вячеславом Петровичем зовут, или как вы назвались моей дочке дядей Славой, а короче Славой. Вот и моего парня также звали Славой.

За окном лил дождь. Время от времени вспыхивали молнии и, раскатисто, трещал гром. Свет в комнате не горел. Обстановка была романтичной и очень похожей на ту которая мне не раз виделась во сне, потому что когда-то давно все это уже было.

— Я ведь вам там, в метро не соврала, когда сказала, что я не замужем. Просто в жизни так получилось, что мой Слава погиб под колесами автомобиля. Все произошло у меня на глазах. В одном я себя виню, что, когда врач «скорой помощи» констатировал факт смерти, не сумела уговорить его взять меня с собой в больницу.

— Как! — опешил я, все больше и больше понимая происходящее, — как констатировал факт смерти. Разве не мой брат Василий сказал тебе, что Слава умер. Сказать — «я умер» у меня почему-то не повернулся язык.

— Нет, его брат, как же его зовут, ах да Василием, мне о Славе ничего не говорил. Он, тогда был так убит этим горем, что я сама его успокаивала. Мы тогда встретились с ним в институте, мы заканчивали последний курс. Я хотела пойти на похороны, но он, неожиданно придя в себя, взял с меня слово, что я не пойду к Славе домой, и не буду расстраивать его родителей и поскорее постараюсь о нем забыть. Забыть я, конечно, не забыла. Однако с его родителями после того не встречалась.

Вера Васильевна, правильнее Вероника, чувствуя какое-то дрожание исходящее изнутри меня, покачнулась и еще сильнее прижалась ко мне.

— А ребенок, девочка это его дочка, — спросил я.

— Да! У нее и отчество его — Вячеславовна, Мария Вячеславовна. Она можно сказать тогда меня и вернула к жизни. Я ведь долгое время была сама не своя. Отдав ей, всю себя я, конечно, сильно изменилась, стала больше похожей не на женщину, а на мужчину. У меня если хорошенько приглядеться, то на верхней губе и на бороде можно увидеть волоски. Я слышала, что в полных семьях девочек обычно ласкают отцы, а мальчиков матери. А мне пришлось больше быть ей отцом, чем матерью. Отсюда, наверное, моя нелюбовь к мужчинам.

Я стоял и молчал. Мои руки ласкали ее плечи, стараясь успокоить трепещущую от груза тяжелых воспоминаний женщину, долго, как и я ждавшую своего счастья. Она невольно противилась моим ласкам. Порой мне казалось, что в какой-то момент вдруг не выдержит и, повернувшись, крикнет мне как во время встречи в метро: — «Сволочь! Сейчас милицию позову!», — но она молчала.

Да, это была она, моя невеста. Она была замкнута от всех мужчин, окружавших ее, отдавшись полностью своей дочери. Благодаря этому Вера Васильевна сумела выстоять и даже в тяжелые годы не искала опоры, твердого мужского плеча.

Не знаю, как могло все случиться, но мы встретились. Правда, я уже был другим. Вероника, вслушиваясь в мои слова, верила и не верила мне. Попав под машину, я очень сильно, изменился, перестав быть красавцем, который нравился многим девушкам. Тот Слава, можно сказать, умер, получив многочисленные переломы тазобедренных костей, разрыв брюшины, сотрясение мозга. Однако что-то внутри нас происходило, такое, что без слов как когда-то в дни молодости готово было слить воедино. Так же, как и в метро, моя Вероника буквально растворялась во мне. Память прошлого счастья, казалось, безвозвратно ушедшего, рисовала не только мне, но и ей картины нового нашего бытия. Мужское, вторичное при возобладавшее в ней, благодаря моему теплу начало постепенно уступать женскому началу. Вероника медлила. Я, понимал ее. Раньше она была смелой и решительной. Благодаря ней я стал отцом прелестной девочки. Теперь я должен был быть мужчиной. И, я им стал. Когда мы, утомленные, лежали на кровати, я вдруг не выдержал и спросил:

— Вероника, а помнишь ты икону Спаса.

— Как же не помнить, помню. Ты долго с ней носился. Реставрировал ее. Можно сказать, что с нее все и началось. Ведь ты хотел быть таким же, как тот неизвестный художник.

— Да, — ответил я, — с него. Ведь после него, вдруг все мои коллеги, да и не только они, но и преподаватели «Строганки» увидели во мне реставратора. Я же хотел быть художником. Сейчас, только сейчас я начинаю ощущать в себе мастера, а раньше…, — ты помнишь, я замолчал на какое то время, а затем, сглотнув слюну, продолжил, — Спас, как эталон, постоянно пребывавший у меня перед глазами со временем стал злить меня.

— Однажды! — перебив меня, сказала Вероника, — ты не сдержавшись, стал бросать в него дротиками. Они, эти самые дротики были на присосках, и повредить икону не могли, но само твое действие, конечно, было кощунственно.

— Да, я понимаю, — наверное, ты тогда меня и спасла. Твой крик: «Слава! Слава! Что ты делаешь! — и сейчас стоит у меня в ушах.

— А что сейчас, цела ли та икона, — спросила Вероника.

— Да. — Ответил я. — Цела. Она висит у меня над кроватью. Утром, перед тем как выйти из дома я часто бросаю на нее взгляд. Порой крещусь.

2000 г.

Черт крутит

О трудностях, казалось, не стоило даже задумываться: я перебирался с «низу» на «вверх». В полном смысле этого выражения: с нижнего этажа, где располагался термический цех и где я работал калильщиком, на второй этаж работать инженером. В этом ничего не было странного, без отрыва от производства, я заканчивал институт. Меня, в связи с не хваткой инженерных кадров на заводе пригласили в отдел Главного металлурга.

До того как я окончательно дал свое согласие ко мне, разгоряченному, суматошно бегающему вокруг печи, чтобы вовремя загрузить ее деталями и в нужный момент, вытащив уже нагретые до белого каления металлическим длинным крючком, опустить с шипением в масляный бак, не один раз подходил начальник термической лаборатории Анатолий Никитич.

Он был человек полный и может быть, поэтому характера мягкого. Ненамного старше меня и ненамного выше меня ростом. Поэтому мне не приходилось смотреть на него снизу вверх. По прошествии какого-то времени я понял, что с ним работать можно. Чего нельзя было сказать о Лидии Ивановне, в распоряжение которой я попал. Папки с документами для начального ознакомления с обязанностями инженера-технолога она мне, можно сказать, бросила на стол. Долгое время вообще не обращала на меня внимания, ни каких поручений мне не давала, и я волей-неволей был вынужден сам проявлять инициативу или же обращаться к Анатолию Никитичу. При моем обращении к нему женщина на меня смотрела с большим неудовольствием и готова была в любой момент наброситься на нас обоих.

Лидия Ивановна, особа невысокого роста, худая с резким лицом, бросавшимся в глаза, была странной женщиной. Ее поведение начальник лаборатории объяснял неустроенностью в жизни и советовал вести с ней «интеллигентно». Как «интеллигентно» он не говорил. Мне, приходилось самому решать, чего я мог позволить себе в ее присутствии, чего нет.

После, когда я со многими сотрудниками лаборатории был уже знаком, мне пришлось сделать для себя не маловажный вывод, что интеллигентно необходимо было вести не только в присутствии с Лидией Ивановной. Если покопаться хорошо в памяти, я мог кроме нее назвать еще несколько человек по характеру очень напоминающих мою начальницу. Лаборатория, да и не только она, отдел в основном был женским.

Отношения в лаборатории с людьми у меня были тяжелыми. Наверное, это было вызвано тем, что я не мог понять своей роли в коллективе, которую отвела мне Лидия Ивановна, и оттого совершал не те поступки, которых она от меня ждала. Не один раз я был на гране срыва. Моя начальница постоянно пыталась уличить меня в кознях якобы совершаемых против нее. Любые, непонятные для нее мои отношения с коллегами по работе, особенно с женщинами, вызывали у нее гнев. В конфликты она стремилась втянуть как можно большее количество людей. Ее докладные записки к руководству летели одна за другой. Не раз меня вызывали к Главному металлургу. Объяснять положение приходил Анатолий Никитич. Главный металлург, конечно, знал Лидию Ивановну и, выслушав вначале меня, а потом моего начальника, относился ко мне в какой-то мере по-отечески, слегка пожурив.

В доверительных беседах со мной Анатолий Никитич всякий раз, когда назревал конфликт, заставлял меня успокоиться:

— Бросьте Петр Петрович! Что вы так переживаете. Баба подурит и перестанет. Думаете, мне легко управляться, посмотрите вокруг: Лидия Ивановна «ягодка» не первой свежести, не замужем; Нина Павловна, вы ее знаете, разведена; Галина Александровна одна растит сына. Евдокия Алексеевна, который год старается найти себе спутника жизни… — хотите, я продолжу.

Не один раз я помышлял, что должность инженера не для меня, и готов был даже вернуться на прежнюю работу.

Однажды я спустился по ступеням вниз, в термический цех и увидел на своем бывшем месте рыжего парня. Он длинным металлическим крючком доставал из печи детали, на мгновенье поднял голову, кивнул в знак приветствия и продолжил свое дело. Я буркнул ему: — «Привет!» — И, развернувшись, тут же ушел. Мне ничего не оставалось делать — работать инженером.

Правда, за успокоением я мог ходить и ходил на первый этаж и среди рабочих, своих друзей расслаблялся. Однако так долго продолжаться не могло. Конечно, мне были рады, но точек соприкосновения с каждой встречей становилось все меньше и меньше. Скоро я совсем перестал ходить к ребятам в цех, лишь только при необходимости. Комфортного состояния мне приходилось добиваться в том коллективе, в который я попал, дав согласие на переход в отдел Главного металлурга.

Анализируя свое положение в лаборатории, конечно по прошествии не одного года, я понял, что не один чувствовал неудовлетворенность. Однако таких людей было мало. Возможно, это было связано с моим характером. Хотя я, конечно, не был скандальным. Напротив, часто отмалчивался. Себя не выпячивал. Привыкание мое, если я попадал в какую-нибудь незнакомую обстановку, происходило обычно быстро, тому был полученный, хотя и не большой жизненный опыт. После окончания десятилетки я, прежде чем приехать из далекого села в большой город, прошел хорошую школу жизни в армии. Проблем, связанных с общением, у меня не было, даже в общежитии, куда меня поселили после трудоустройства на завод, хотя вместе со мной жили люди разных возрастов, а тут у меня никак не получалось. Держался я, в коллективе, больше за счет Анатолия Никитича. Он помогал не только мне, но и другим моим коллегам.

Анатолий Никитич, так как коллектив был в основном женским, находился на положении своего рода «петуха». Конечно, зная его характер, я понимал, что начальник не мог позволить себе вести по-донжуански плохо. Совет, данный им, когда-то мне «быть интеллигентным» распространялся и на него. Однако лукавая улыбка Анатолия Никитича, серые, начинавшиеся искриться глаза, все это когда он выдавал своим подчиненным задания, вселяло в сердца коллег-женщин надежду на что-то большее, чем простое отношение начальника к своим подчиненным.

Начальник лаборатории был не женат. И как я знал, не собирался обзаводиться семьей, так как считал себя убежденным холостяком чем-то сродни окружавшим его женщинам. С глазу на глаз, не знаю серьезно или нет, он мне однажды сказал, что если женится, то коллектив просто лопнет по швам.

Комната, где стоял мой рабочий стол, была большой и несколько шумной. В ней работало более десяти человек. И все они были с характером. Анатолию Никитичу приходилось туго. Лидия Ивановна допекала не только меня. Из всех женщин, работавших в лаборатории, он от нее, наверное, страдал больше всех. Особенно в те дни, когда ей удавалось зацепить Галину Александровну, а еще хуже Нину Павловну. Та уж себя в обиду никогда не давала. Шум был просто невыносимый. Их неудовольствие распространялось на всю комнату. Аура, можно сказать, была зловещей — гремел гром и летали молнии.

Не знаю, как бы я долго терпел неудобства работая с Лидией Ивановной, но скоро ситуация в лаборатории изменилась: к нам в коллектив пришли сотрудники из научно-исследовательского института. Их было трое. Предводительствовал мужчина лет тридцати пяти-сорока — Виктор Алексеевич. Он был на первый случай довольно ярок в своем светлом костюме. Его сотрудницы, две молодые девушки, выглядели тоже довольно импозантно.

Они, согласно подписанного с нашим заводом договора о сотрудничестве, должны были заняться совершенствованием технологии термической обработки деталей. С ними кто-то должен был работать. После безуспешных длительных летучек, всевозможных планерок и совещаний, Анатолий Никитич обратился к Лидии Ивановне о командировании меня для этой важной и ответственной работы. На что моя начальница, резко взглянув на него, при многих присутствующих, находящихся в нашей большой комнате со злобой в голосе, выдала:

— Вот и хорошо! Пусть уходит! Такой специалист мне не нужен!

Так в большом коллективе образовался мини коллектив. Ситуация, конечно, неординарная. Однако это новое образование не претендовало быть постоянным. Неудобства, которые испытывали сотрудники термической лаборатории, от нахождения в комнате чужих людей считались временными и поэтому мои коллеги как-то с этим мирились. Я же странно, но неудобств не испытывал, даже наоборот ощущал какое-то удовлетворение.

Виктор Алексеевич был ведущим научным сотрудником института, кандидатом технических наук, автором новых довольно перспективных разработок. Он возглавлял сектор, в который входили приглянувшиеся мне девушки. Я познакомился с ними: темноволосую, с черными как у цыганки большими глазами, стройную и прямую в отношениях звали Еленой Михайловной; девушка несколько ниже ее ростом, светлолицая и полная представилась мне Мариной Сергеевной. Глядя на них, я некоторое время думал — чем не невесты для меня. Тогда я еще не был женат и в красивых девушках видел претенденток занять пустующее возле себя место.

В последствии Виктор Алексеевич стал мне, наставником, старшим моим товарищем, Елена Михайловна и Марина Сергеевна добрыми друзьями. Получилось это как-то незаметно без особых усилий, как с моей стороны, так и с их, во время знакомства с термическим цехом, оборудованием, технологией производства деталей. Часто бывая «внизу» рядом со мною, Елена Михайловна и Марина Сергеевна довольно быстро превратились в Лену и Марину. Я обращался к ним запросто и без каких-либо затруднений. Они отвечали мне взаимностью.

Наш мини коллектив был на зависть Лидии Ивановне крепким и добрым. Порой мы встречались не только на работе, но и после — за стенами завода. Взаимоотношения наши с каждым днем крепли. Никто не мог себе позволить обидеть рядом находящегося товарища. Аура от нашего общения распространялась и в какой-то мере влияла не только на нас самих, но и на моих коллег — сотрудников термической лаборатории. Они в течение нескольких лет работы Виктора Алексеевича, Елены Михайловны и Марины Сергеевны изменились, но как оказалось после — эти изменения были временными.

Наступил день, когда их работа была успешно закончена. Они простились, и ушли, и после этого положение в лаборатории вдруг резко ухудшилось. Так, наверное, всегда бывает. Я, конечно, тогда об этом не знал и мучился, ведь мне было хуже всех. Лидия Ивановна лютовала. Она не хотела меня признавать и брать в свою технологическую группу. В который раз мне снова помог Анатолий Никитич. Он переговорил с Главным металлургом. После чего нас разделили, разграничив наши обязанности.

Благодаря усилиям начальника лаборатории я стал старшим инженером. Казалось, все шло не плохо. Однако так продолжалось не долго.

Однажды я обратился к Анатолию Никитичу за помощью. Одному мне было работать тяжело. Он, поразмыслив, перевел ко мне сотрудницу из группы Лидии Ивановны. Она, уйдя от нее, сделала плохо не только себе, но и мне. Начались частые скандалы. Они, меня угнетали. Я был своего рода мальчиком для битья. Роль не благовидная, может быть и полезная для коллектива, но только не для меня. Я снова стал подумывать о том, как бы мне уйти с завода и заняться какой-нибудь другой работой. Может быть, я и бросил бы свою специальность, ушел бы, но тут мне неожиданно позвонил Виктор Алексеевич:

— Здравствуйте Петр Петрович! Как вы там поживаете? Что нового у вас? Изменилась ли ваша роль на заводе после нашего ухода?

Тут я, конечно, не сдержался. Разговор наш был в одни ворота. Говорил я, причем долго и горячо.

Виктор Алексеевич понял меня сразу же с первых слов, но прерывать не стал, пока я не выговорился. Потом он успокоил меня, вспомнив мое недавнее прошлое — защиту, сказал, что плохие специалисты дипломную работу на отлично не сдают, поэтому бросать мне работу из-за того, что в коллективе не все ладится, не стоит. После он пригласил меня к себе домой, в гости.

Однако в гости я к нему не поехал, но встретится, мы встретились и не где-нибудь, а у него в институте на конференции, куда меня вытащил Анатолий Никитич, за что я ему был очень благодарен. Увиделся я не только с Виктором Алексеевичем, но и с его сотрудницами: Леной Михайловной и Мариной Сергеевной. Они буквально сияли. Рад встрече был и я.

Девушки щеголяли с кольцами. Однако похвастаться перед ними женитьбой я не мог. На руке у меня был перстень, но совершенно не такой, который носят обрученные люди. Я был холост. И поэтому, несколько поиграв с Леной, пытавшейся рассмотреть на моей руке украшение, сознался, что я еще не женат.

— Ну вот! — сказала нарочито с обидой Елена Михайловна, а потом, склонившись к своей подруге и, пошептавшись с ней, выдала, — а вообще-то не беда. Виктор Алексеевич хочет тебя взять к нам в институт, если, конечно, его переговоры пройдут удачно, тогда мы тебе тут у себя найдем такую невесту — пальчики оближешь.

Я, согласился, и мы расстались. Встреча с друзьями меня несколько успокоила. В большей степени, конечно, новость, случайно высказанная Леной о том, что Виктор Алексеевич мне подыскивает место.

Устроиться в научно-исследовательский институт тогда было не легко и я, старался вести себя так, чтобы при увольнении получить с завода хорошую характеристику. Иначе у Виктора Алексеевича были бы со мной проблемы.

Но, дождаться места, мне было не суждено. Встретившись как-то раз случайно в метро с товарищем по институту, с которым вместе мы учились, и, рассказав ему о своих проблемах, я неожиданно получил от него приглашение на работу.

Недолго думая, я написал заявление и ушел к нему. Моя жизнь резко изменилась. Положение в коллективе было спокойным. Хотя, конечно, моя роль в нем была не значительной и в полной мере соотносилась с моей низкой должностью инженера технолога. Это я понял уже потом, а пока был рад тому, что мне никто не мешал работать. Однако радость моя длилась не долго, отдавшись работе, я скоро был разочарован в ней, так как инженер на заводе, куда я перешел, полностью зависел от разработок вышестоящего над ним научно- исследовательского института.

Завод был военным и занимался выпуском ответственной продукции. Платили на нем приличные деньги. Вначале, мне казалось, стоило за него держаться, но, проработав на нем несколько лет, я был вынужден признаться себе, что я напрасно поспешил. Лучше бы мне было остаться там, где я работал, и подождать приглашения от Виктора Алексеевича. Наука, это наука, а не производство. Заниматься ею куда интереснее, чем работать в заводских стенах, тем более таких, где шаг в сторону от предписаний считается нарушением технологии.

Заметив мое уныние, мой товарищ сказал:

— Да, Петр Петрович видно вы исчерпали себя и вам у нас с каждым днем становиться невмоготу. Так бывает. За границей хороший специалист это тот, который не сидит более пяти лет на одном месте. Сколько вы уже у нас?

— Пять лет! — ответил я.

— Тогда решайтесь! — сказал он. — Нового места я вам сейчас предложить не могу и когда это случиться, не знаю. Я бы сам с удовольствием куда-нибудь перешел, но завод мне бросать не хочется. Я на нем, прежде чем стать начальником цеха, начинал с рабочего. К тому же здесь коллектив хороший. Домой я не прихожу разбитым.

Я тоже домой уходил спокойным. Однако состояние, которое я, испытывал, общаясь в коллективе, чем-то напоминало знакомое мне по службе в армии. Его можно было терпеть, но не долго и как в армии солдат думает о «дембеле» я, впадая в уныние, мечтал об увольнении, ругая себя за опрометчивость. Будь я поумнее, может быть все было иначе. Что я так уж и постоянен. Да и Лидия Ивановна тоже наверняка бы сломалась, стала другой. Глядишь, мы бы и нашли с ней общий язык.

После не долгих размышлений я решил сходить на завод побывать в термическом цехе, в котором когда-то работал и, конечно же, зайти в отдел Главного металлурга, навестить Анатолия Никитича.

Однако когда я набрал номер телефона лаборатории, то узнал, что он в отделе Главного металлурга уже не работает. Правда, с завода Анатолий Никитич не уволился. Через справочную, которые имеются на многих крупных предприятиях я, получив о нем сведения, созвонился и в скором времени поехал его навестить.

Анатолия Никитича было не узнать. Он, хотя и раньше не был худым, еще больше округлился. По моде шитый серый костюм, если его не застегивать на пуговицы, сидел на нем элегантно. Глядя на него, я бы опроверг поговорку, говорящую о том, что не место красит человека. Его, Анатолия Никитича, место заместителя начальника центральной заводской лаборатории по термической обработке красило и еще как.

Встретил меня Анатолий Никитич у проходной. Извинившись, он по дороге забежал на минуточку в канцелярию за почтой и затем уж повел меня к себе в кабинет. Когда мы вошли в небольшую довольно уютную комнату Анатолий Никитич, показав мне рукой на одно из кресел для посетителей, вальяжно развалился в другом, стоящем рядом, заставив его жалобно заскрипеть.

Немного помолчав, он принялся расспрашивать меня о моей новой работе. Я несколько чувствовал себя неудобно. Мы давно не виделись, и мне было трудно сориентироваться как себя вести. Анатолий Никитич же напротив был оживлен и с удовольствием делился со мной новостями. Он похвалил меня за то, что я не стал тогда держаться за свое место и ушел.

— Я, можно сказать, глядя на тебя, — сказал Анатолий Никитич, — тоже бросил свою должность и, не жалею. Правда, этому предшествовала моя женитьба. Все получилось как-то случайно, но удачно. Женой я доволен. И даже можно сказать счастлив. В скором времени жду пополнения — сына. — И он улыбнулся.

Его слова несколько ободрили меня. Жаловаться, я посчитал делом неудобным. Говорить, я мог только лишь о хорошем. Однако настроение мое не соответствовало настроению Анатолия Никитича и, поэтому я больше держал язык за зубами, он же не молчал: