Помоги проекту - поделись книгой:
Отец тоже старался делать все возможное, чтобы я не чувствовал, как мне не хватает мамы. Он замечал, что в моей жизни образовалась пустота, у меня не было взрослого, который сказал бы мне, как надо и как не надо поступать, который указал бы мне дорогу. Лючия отлично справлялась с домашним хозяйством и заботилась обо мне, но и она была всего лишь ребенком, хотя и рано повзрослевшим, и не могла быть серьезным наставником для мальчишки.
И наш отец понял, что пришла пора ему выйти на сцену, и сделал это очень естественно, словно повинуясь инстинкту: самого младшего и самого слабого надо защищать. Он и без того всегда был рядом, но после того, как мама покинула этот мир, стал намного сердечнее и всю свою строгость и суровость сменил на нежность. В сравнении с сегодняшним днем время тогда было совсем другое. От главы семьи не требовалось постоянно следить за детьми: их воспитывали в основном на личном примере, а не поучениями или запретами. Я видел, что отец работает не разгибая спины, и понимал задачу главы семьи: делать все возможное, чтобы в доме на столе всегда был кусок хлеба. Встречать жизнь лицом к лицу можно только с настойчивостью, трудолюбием и честностью, иначе ничего не получится. Слова силы не имеют. Ну, по крайней мере, так думало тогдашнее поколение отцов.
В этом плане мой отец был провозвестником. Может быть, так он переживал и преодолевал отсутствие матери, потому и стал проявлять несвойственную ему человечность и понимание, которые я с трудом замечал в отцах моих друзей.
Он мог быть и суровым, но в определенных границах. Ему не было нужды воздевать руки к небу, потому что взрослым обычно было достаточно просто взглянуть на нас, ребятишек. Если взрослые, к примеру, собирались в комнате поговорить, а мы совали туда свои любопытные носы, хватало одного строгого взгляда, чтобы мы сразу все поняли. На Родосе никому не нужно было произносить какие-то слова, чтобы добиться от ребенка нужного результата: для детворы было достаточно взгляда. Основой нашего воспитания было уважение к старшим, и мы его проявляли на каждом шагу. К примеру, если дедушка меня звал, я немедленно отвечал: «Слушаю тебя, дедуля!» Простого «да» было недостаточно, потому что оно не выражало необходимой почтительности. Все старшие члены семьи, включая и отца, должны были эту почтительность почувствовать. Если я что и хотел перенести из детских лет в сегодняшнюю жизнь, так это свое воспитание, искреннее и честное. Мы все воспринимали его как должное, оно было в крови даже у самых строптивых из нас. И ни один из нас не отваживался воспользоваться неуважением к старшему как доказательством своей силы и самостоятельности. Такие вещи считались мелочными и достойными порицания. И это отнюдь не вопрос хороших манер, а показатель того, насколько единым было наше сообщество. Поддерживать стариков означало для нас день за днем создавать и улучшать общество, в котором, рано или поздно, наступит и наша очередь состариться.
После школы, если я не был занят освоением премудростей ремесла Бенвенисте, я приходил к отцу в магазин. Ему нравилось, когда я находился рядом, и я всегда сидел где-нибудь в уголке, выполняя домашнее задание. Если у него выдавалась свободная минута, он подходил ко мне, ласково гладил меня по голове, заглядывал в тетрадь, проверял, нет ли ошибок, и помогал их исправить. Когда же уроки были сделаны, он давал мне денег, и я шел покупать себе
Он был очень порядочный человек и, несмотря на то что мамина болезнь отняла у него солидную часть молодости, никогда не нарушал своей брачной клятвы. В то время клятва, данная перед алтарем, считалась важной и нерушимой, и молодежь, еще только начинавшая свои пока невинные ухаживания, относилась к этому серьезно и постоянно об этом помнила.
Первая любовь выражалась всего лишь в постоянном обмене взглядами, и лучшим случаем для излияний чувств на расстоянии была воскресная прогулка к Пастушьим воротам. Здесь свидания назначали абсолютно все, а особенно молодежь, для которой эти моменты были единственной возможностью беглого контакта с противоположным полом. Парни и девушки приходили раздельными группами, а когда сближались, то глаза сверкали вовсю. Если на твой взгляд ответили, то можно было надеяться на встречу, но она проходила строго под наблюдением кого-нибудь из семьи девушки. Если же обе досточтимые семьи благосклонно относились к влюбленным, то дело было сделано, и можно было готовиться к бракосочетанию. Весь этот ритуал сегодня наверняка сочтут анахронизмом, но не следует забывать, что в таком обществе, как наше, все друг друга знали, и молодые супруги после свадьбы никуда из этого общества не девались. А потому было важно, чтобы обе семьи с самого начала были в курсе событий. Если же молодежь скрывала взаимные симпатии и не получила согласия от семей, то возникал риск разлада между людьми, которые до этого события были соседями, сидели рядом в синагоге, работали вместе или просто дружили. Здесь речь уже шла о сохранении равновесия внутри сообщества, и приходилось созывать совет из старших и самых мудрых его членов, чтобы решить проблему будущего их детей.
Кроме того, на браки молодежи из разных общин смотрели косо, и родители, даже не выказывая открытого несогласия, молились, чтобы их чада сочетались браком внутри своего сообщества. Озабоченность стала нарастать, когда остров в тридцатые годы затопила волна миграции и девушки начали уезжать незамужними. Так произошло с сестрами моей матери, Витторией и Марией, которые уехали в Америку, но там, к великой радости бабушки, нашли себе мужей-евреев: Кальдерона и Израэля. То же произошло и с их братом Ниссимом: он уехал в Америку холостым, но в Лос-Анджелесе женился на еврейке по имени Перлина, и у них родилась дочь, которую назвали Кетти.
История дяди Рубена была несколько более сложной. Если его родня выбрала самую распространенную территорию для эмиграции, то он взял и уехал в Бельгийское Конго. Однако даже в этом случае тетя Рика могла спать спокойно: и Рубен в конце концов нашел себе невесту еврейку. Только ее путь к алтарю оказался совсем иным, ей пришлось пройти через кошмар. Жена дяди Рубена была из той группы еврейских девушек, что выжили в концлагере, в конце войны уехали в Африку и там, на чужом континенте, умудрились найти себе холостых евреев.
На Родосе тоже, хотя и намного реже, случались такие браки. К примеру, вспоминаю некоего Джузеппе Маллеля. Его депортировали в лагерь смерти вместе с женой и двумя детьми. Джузеппе был единственный из всей семьи, кто выжил и вернулся на Родос. Там он познакомился с Розой Ханаан, девушкой, тоже пережившей ужас концлагеря. Они поженились, и у них родились двое детей.
Для Розы этот брак стал возможностью не сойти с ума и вернуться к нормальной жизни: надо было присматривать за детьми, заботиться о муже и не забывать о тех мелочах, которые напоминают тебе, что, пройдя сквозь весь этот ужас, ты остался прежде всего человеком. А для Джузеппе любовь новой семьи стала единственным способом пережить боль потери, когда его старая семья оказалась жертвой невиданного доселе безумия.
С этим безумием столкнулся и я, четырнадцатилетний мальчишка.
2
Начало конца
У еврейской общины Родоса установились прекрасные отношения с итальянцами. Итальянцы – люди деликатные, и поладить с ними можно легко и естественно. Правда, некоторые из них, особенно старики, с подозрением глядели на новую администрацию, но это можно объяснить возрастными предрассудками. Ближе к старости все труднее становится мириться с переменами, даже когда они явно ведут к лучшему.
За то время, что Родос находился под контролем турок, он превратился в отсталую территорию. Дороги были в плохом состоянии, постоянно возникали проблемы с питьевой водой и с электричеством. Итальянская оккупация, напротив, принесла с собой определенные плюсы. Дороги обрели форму, и теперь по ним можно было проехать, электричество и питьевая вода перестали быть роскошью для немногих. Заработали первые автобусные сети, полностью изменился внешний вид городов. Восстановили замок мальтийских рыцарей, превратившийся в руины, бывший театр Пуччини (ныне Национальный театр), Дом союзов (ныне в нем располагается муниципалитет), Дворец Правительства, казарму карабинеров владетеля Пьемонта (впоследствии перешедшую греческой полиции) и много других объектов.
Мой отец лично выбирал арендаторов наших квартир, причем предпочтение отдавал итальянцам, так что мы постоянно жили в соседстве. Практически у нас под боком всегда имелись учителя итальянского языка. Еще до того как пойти в школу, я говорил на ладино, на испанском, на греческом – то есть на всех языках, которые были в ходу в нашей общине, – и на итальянском, которому научился, играя во дворе с детьми наших квартирантов.
Отец очень внимательно следил за нашим образованием, и его не волновало, что вместе со мной учились ребята разных конфессий: евреи, католики, православные. Зато учителя математики, географии и других предметов не были ни монахами, ни монашками. Когда же начинался урок «закона божия», учитель разрешал нам, евреям, самим выбирать, уйти или остаться на уроке. Я обычно оставался и просто слушал, не принимая участия.
Я был одним из лучших учеников в классе, и меня любили учителя, которым не надо было отчитываться перед служителями религии. Никого не интересовало, еврей я или нет, по крайней мере до того дня 1938 года.
В тот самый день мне было восемь с половиной лет. Учитель вызвал меня к доске, чему я обрадовался, потому что к уроку был готов. Я был убежден, что меня вызвали отвечать урок. Но вместо этого учитель сказал:
– Самуэль Модиано, ты исключен из школы.
Я не понял и так и застыл на месте. Исключение – вещь очень серьезная, и я тихо спросил, почему, по какой причине, потому что подумал, что здесь какая-то ошибка. Учитель понял, в каком состоянии я нахожусь, и, положив мне руку на голову, велел спокойно идти домой, а причину исключения мне объяснит папа. Я до сих пор помню руку учителя, которая гладила меня по голове, пытаясь успокоить униженного ребенка. Исключен из школы! Я все еще продолжал думать, что случайно сделал что-нибудь ужасное: иначе зачем меня исключать? Исключен… Что может быть хуже для мальчика, который хорошо учится и хорошо себя ведет? Что же такого я натворил? Мне было страшно и стыдно сказать об этом папе. Однако дома рассказать пришлось: нас так воспитали и мы никогда не врали. С трудом я все рассказал папе, который наверняка знал больше, чем я. И он вдруг начал меня утешать. Он знал, что ничего я не натворил, а исключили меня совсем по другой причине. Бедный папа, он старался спокойно мне все объяснить. Этот разговор я помню, словно он произошел вчера. Он задавал мне какие-то вопросы, но главное – он говорил мне о «расе», о какой-то еврейской расе и о каком-то Муссолини, который создал закон об этой «расе». А я ему говорил, что не вижу разницы между собой и одноклассниками, что я такой же, как они, и никаким «другим» я себя не чувствую. Он мне растолковывал что-то про разные породы собак, кошек и вообще зверей… но я был еще слишком мал, чтобы понять. Вот вырасту – и пойму. И я действительно начинал что-то понимать. В общем, мое первое столкновение с действительностью обернулось огромным несчастьем. До этой минуты я был счастлив, спокоен и свободен, я не ощущал себя каким-то другим, не таким, как все. А теперь детство кончилось. Не ходить в школу только потому, что на мне вина: я родился евреем! Ну, это было уж слишком! Об этом невозможно забыть, это как пятно, которое носишь на себе повсюду и не можешь от него избавиться, оно не смывается! Еще сегодня, когда я иду в школу поговорить с ребятами, я стараюсь, чтобы они поняли: Самуэль Модиано застрял в третьем классе начальной школы. Он не получил той культуры, которая сейчас в полном их распоряжении: они могут продолжить учебу и даже поступить в университет. Все, чему я научился, я усвоил на собственном жизненном опыте, и вся моя культура ничего не стоит.
В этот день я словно потерял невинность: утром проснулся еще ребенком, а спать лег уже евреем.
Хотя большинство итальянцев продолжали относиться к нам как к друзьям, да и мы отвечали им тем же, потому что никто не понимал, что означало различие «в расах», на Родосе развертывались события одно хуже другого. Это была катастрофа.
Специалисты в своих профессиях – врачи, адвокаты – не могли больше практиковать. А всех евреев, работавших в итальянской общине, – тех, кто нашел работу в итальянских банках, в почтовых отделениях, прекрасно образованных ребят, знавших по нескольку иностранных языков, – выгнали с работы.
По новым законам евреи на Родосе теряли всё. И у молодежи, внезапно оказавшейся на улице, не оставалось иного выхода, кроме как эмигрировать. Однако этот выход был доступен только тем, кто по средствам мог себе его позволить, а остальные, особенно бедняки, вынуждены были остаться на месте. Невероятно, но через пять лет, во время депортации, эта массовая эмиграция обернулась большим везением: за те полтора года, что прошли между опубликованием нацистских законов и началом войны, наша община сократилась вдвое и теперь не превышала двух тысяч человек. Такого фашисты, конечно, предвидеть не могли.
Когда таких ребят, как я, исключили из школы, остров неожиданно наполнился юными бездельниками. Детей на острове хватало с избытком, и всех необходимо было чем-нибудь занять, чтобы они не слонялись целыми днями по улицам. Мы больше года, в 1938–1939 годах, вообще нигде не учились, пока снова не была открыта, правда, очень ненадолго, школа Израильского альянса.
Мы, изгнанные из школ евреи, получили возможность учиться у еврейских учителей, правда, по программам, утвержденным фашистами. У меня все оценки в итальянской школе были отличными, но меня все равно заставили заново проходить программу третьего класса. Однако новая школа была великолепная. Нас учили очень хорошие учителя. Некоторых я помню до сих пор: очень красивую Люну Габриэли, учителя иврита Леви, учителя географии Унью, француза Сориано. Еще до издания нацистских законов школа Израильского альянса представляла собой отличную альтернативу для тех, кто не мог отправить своих детей учиться за границу. А те, кто имел такую возможность до 1938 года, уехали в Италию. Например, сестры Менашé уехали в Боккони и благодаря этому смогли спастись от уничтожения, которое настигло их семью. В 1944 году они до конца войны укрывались в Милане, а потом сделали успешную карьеру в университете.
Нас, детей, насколько это было возможно, уберегали от любой информации. Взрослые изо всех сил старались нас успокоить, держа вдали от тревожных новостей, но их усилия были напрасны, потому что мы подрастали и учились многое понимать. Я видел, как мой отец разговаривал со своими сверстниками, и не всегда улавливал смысл того, о чем они разговаривали, но тревоги на их лицах мне было достаточно, чтобы понять: несмотря на все заверения, положение вещей не улучшается. Мы все больше убеждались, что Муссолини – враг евреев, хотя отношения с итальянцами, живущими на острове, оставались прекрасными. Только одна маленькая группа французов с востока относилась к нам враждебно. Они были одержимы желанием понравиться итальянцам, а потому носили форму авангардистов[10], издевались над еврейскими ребятишками и заставляли их пить масло из клещевины, которое привозили с городского стадиона. Они выставляли напоказ свои черные рубашки и антисемитизм, чтобы их приняли в местную фашистскую организацию, а с другой стороны, чтобы дать выход давнишней антипатии и чувству соперничества, которое греческая община питала к евреям.
Но все эти приступы ненависти и насилия были, конечно, не основной проблемой нашей общины. Больше всего нас волновала нехватка еды.
Вступление Италии в войну дополнило картину бедствия. Те еврейские компании, что не были закрыты режимом по причине спровоцированного экономическим кризисом конфликта, были вынуждены свернуть производство. Даже сам Альхадеф закрыл компанию и распустил сотрудников, включая моего отца, который оказался лишен возможности прокормить нас, хотя и работал на износ, чтобы мы ни в чем не нуждались. Самым печальным было то, что он не умел скрывать своих чувств, и на его лице ясно читались озабоченность и даже ужас. Провизия на острове была строго распределена и ограничена: каждому немного хлеба и еще меньше всего остального.
По счастью, не раз нам приходили на помощь итальянские солдаты, благодаря которым нам доставались и обед, и ужин.
Метрах в трехстах от нашего дома возвышалась казарма итальянских военно-морских сил и большая антенна, которая улавливала приказы по радио непосредственно из Италии, а потом отвечала на них с помощью ретрансляционной вышки неподалеку от города Родоса. Контролировали это оборудование радиотелеграфисты и морские офицеры, набранные в Специи. Все они были ребята компетентные и добрые, и я, каждый день проходя мимо них по дороге из школы, со временем стал для них чем-то вроде амулета.
Как только они меня замечали, сразу же приглашали посидеть с ними. Уже на подходе к ним я сразу чувствовал запах, идущий из их котелков: пахло большими макаронами с помидорами и пармезаном. Эти солдаты знали, что с едой на Родосе плохо и что мы, евреи, голодаем. А у них был богатый паек. Уже одного запаха, идущего из их котелков, хватало, чтобы у меня возникло чувство сытости. Они звали меня: «Сами!», и я садился рядом с ними. Они делились со мной едой, приглашали за стол. Было приятно сидеть в их компании, приятно чувствовать себя желанным гостем у взрослых, но я знал, что этот котелок с едой я должен разделить с сестрой, которая тоже голодала. Я несколько раз цеплял вилкой еду и останавливался. «Ты что, уже наелся?» – спрашивали они меня. Поначалу я стеснялся и ничего не отвечал, но они быстро догадались, в чем дело. Они поняли, что этот драгоценный котелок я должен разделить с отцом и Лючией. Тогда они сказали: «Сиди спокойно и доедай. Мы тебе приготовим еще один котелок, чтобы ты отнес домой».
Вместе с войной начались и бомбардировки. Для Джудерии, которая, из-за близости к порту, превратилась в стратегический объект, они были опаснее всего.
Всякий раз, как английская авиация начинала сбрасывать бомбы, мы кого-нибудь теряли. На том месте, где теперь высится монумент павшим, тогда стояли дома очень многих еврейских семей.
Когда объявляли воздушную тревогу, все жители старого города прятались за стенами замка мальтийских рыцарей.
Однажды я очутился в том месте, которое теперь именуют Площадью еврейских мучеников. Со мной был еще один еврейский мальчик, Исаак Туриэль. Мы вместе учились в младшем классе Израильского альянса. Он был очень силен в математике, а наши сестры дружили. В тот раз, услышав сирену, мы решили разделиться: он побежал к замку, а я к убежищу рядом с моим домом. Я мчался во весь дух, как дьявол, перелетел через площадь и возле военно-морской казармы увидел итальянского охранника, который кричал мне: «Ложись! Ложись!» Слов его не было слышно, но я хорошо разглядел его жесты, бросился в какую-то щель и распластался там, как листок. Дальше наступила темнота.
Очнулся я в больнице, совершенно не понимая, что произошло. Мне объяснили, что туда, где я попал под бомбежку, ни в коем случае нельзя было заходить. Антенны итальянского флота представляли собой военные объекты, и проходить мимо них во время бомбежки было чистым безумием. В тот день сбросили пять или шесть бомб, и антенну повредили, но не уничтожили. Бомбы были не осколочные, а пневматические. Одна из них упала на тротуар и подняла асфальт вертикально вверх. Если бы она угодила в ту щель, куда забился я, меня бы просто сплющило. К счастью, я всего лишь потерял сознание, и мои друзья из казармы заметили меня и унесли с улицы. На мне было всего несколько царапин. Моряки известили отца, успокоив его, что со мной все в порядке. Приехали врачи, осмотрели меня, сделали какой-то укол и разрешили папе забрать меня домой. На этот раз мне повезло.
А вот об Исааке ничего не было известно. Порт в тот день тоже бомбили, и несколько бомб попали в еврейский квартал. Никаких следов Исаака и многих других не нашли. Ни клочка одежды, ни ногтя. Бомбы стерли квартал с лица земли.
Таков ужас войны, чудовище, от которого наши отцы пытались нас защитить, но и сами очень пугались.
В эти военные годы мой отец, как и все главы семей, делал все, чтобы нас прокормить. А работы тем временем становилось все меньше, деньги практически обесценились, и у людей установилась система обмена, в которой единственной расхожей монетой стало либо золото, либо драгоценности. Те, кто имел хотя бы клочок земли и скот, могли жить спокойно и даже богатеть, продавая часть урожая (особенно оливковое масло и муку) по заоблачным ценам. Но среди евреев земледельцев было немного, а потому им приходилось обращаться к грекам или туркам за съестными припасами, привезенными контрабандой.
Все знали, к кому обращаться, но не все могли купить еду по взвинченным ценам. Наш отец, к примеру, все заработанное за последние годы золото вложил в красивый дом, в котором мы жили. Ничего другого для обмена у него просто не было.
К счастью, самые трудные моменты жизни хорошего человека часто озаряет доброта кого-нибудь из друзей. Друзей у отца было много, и в еврейском квартале, и за его пределами. К примеру, однажды он повез меня на своем велосипеде за город, в Кандили, к богатому турку, который обещал ему помочь с едой.
Свое слово он сдержал, и в итоге папин велосипед был так перегружен, что мне пришлось сидеть на руле.
Когда мы уже подъехали к воротам города, то увидели двух итальянских гвардейцев. Их специально поставили у ворот, чтобы они отслеживали съестную контрабанду и контролировали всех, кто ее провозил. Хорошо еще, что папа вовремя заметил блокпост и остановился. Он озирался по сторонам, не зная, как поступить. Было ясно, что нас засекли. При мысли о том, что придется потерять в одночасье все, что мы с таким трудом получили, я рассердился и решил предпринять последнюю попытку все спасти. Я велел отцу ехать дальше одному, а груз оставить мне. Я обошел охранников и свернул в горы. Надо было дождаться, пока они отойдут, а потом папа вернется в условленное место и поможет мне дотащить груз.
Не знаю, с голоду или по невнимательности, а может, сразу по обеим причинам, но я допустил пару просчетов. Я хорошо знал эту горную местность, но не учел одного обстоятельства: одно дело – идти налегке, прогулочным шагом, и совсем другое – тащить тяжелый груз, прячась от двух вооруженных гвардейцев. По дороге я несколько раз чуть не свалился, но все-таки, хотя и порядком побитый и поцарапанный, пришел к назначенному месту и груз донес в целости и сохранности.
Нам было очень трудно, но еврейская община смотрела вперед с верой в лучшее. Мы даже умудрялись справлять свои праздники. Конечно, еды не хватало, но то немногое, что имели, мы делили на всех, и, по существу, именно это и было главным: наше единство перед лицом навалившихся бедствий, когда любая надежда кажется безумной.
Многие из нас, детей, верили, что война быстро закончится. Вера эта была всеобщей, но не потому, что среди нас было много оптимистов. На самом деле это был позитивный способ реагировать на главную проблему: на полное отсутствие информации. На Родосе мы были отрезаны от остального мира. Особенно это касалось евреев: расистские законы запрещали нам иметь радио или телефоны. И мы не могли послушать новости по лондонскому радио: это в любом случае было очень рискованно, даже если бы у нас имелась вся аппаратура. Контроль был частый и очень жесткий. Всю информацию мы черпали из фашистской пропаганды, и не надо было быть гением, чтобы понять: все это вранье. По городу бродили какие-то слухи, но и тут информацией владели только взрослые. Мы понимали это по их печальным лицам. За все годы войны мы привыкли и к постоянному присутствию немецких солдат.
Я их ничуть не боялся, хотя один из их отрядов располагался близко от нашего дома. Они занимались автомобилями и мотоциклами, так как считались союзниками итальянцев, ремонтировали грузовики и были очень заняты, а потому ни с кем не общались. С итальянцами у них тоже не было дружеских отношений, но, глядя на этих молчаливых и осторожных механиков, никто и подумать не мог о чем-то плохом.
8 сентября 1943 года все изменилось. Мы сидели по домам и дожидались, когда итальянцы объединятся с англичанами: многие считали, что с Кипра вот-вот прибудут англичане и овладеют островом. Но это было ошибкой, ничего подобного не произошло. Отец больше так жить не мог, отсутствие денег и работы его совсем деморализовало. Жизнь подвергла его тяжкому испытанию, ему пришлось объехать полмира, чтобы обрести покой. А когда он наконец его обрел, судьба отняла у него жену. Единственным утешением для него было знать, что его дети ни в чем не нуждались, что его работа помогала их и кормить, и одевать и давала возможность отправить их в школу. А когда-нибудь настанет время, и они сами обзаведутся семьями. Но жизнь отняла у него эти надежды. Без работы и возможности зарабатывать отец чувствовал себя бесполезным.
Мне было тринадцать лет, и я вполне был готов к любому труду. Я понимал, как тяжело отцу, и решил, что должен протянуть ему руку помощи.
Одним из наших соседей по дому был итальянец, инженер Брунетта, которому немцы поручили разместить на Монте Смит батарею противовоздушной обороны. Брунетта был близким другом папы, оба они обожали оперу и часто вместе пели отрывки из «Тоски». Он нанял множество рабочих-греков, чтобы вырыть траншеи и галереи для транспортировки боеприпасов и оборудовать позиции пушек, и по субботам рабочие приходили к нему за оплатой. Я заметил этот постоянно движущийся поток людей и решил, что пора действовать. Отцу я ничего не сказал и отправился к инженеру попросить работу. Сначала он стал меня разубеждать, говоря, что я еще слишком мал, но я ему напомнил, что прекрасно знаю тот вид работы, который надо выполнять. Я понимал, что дело не в моем возрасте, а в моей «расе», а потому сделал вид, что ничего не услышал, и продолжал настаивать на своем. Я заявил, что, наоборот, я для своих лет очень крепкий, и попросил его устроить мне испытание. Он не пожалеет, я работник хороший. Мое упорство его тронуло, и он спросил: «Почему тебе так нужна работа?» Я ответил, что мой отец остался без работы и я хочу ему помочь. Он так разволновался, что не нашел что мне ответить, чтобы отказать.
На следующий день он взял меня с собой на стройплощадку. Это оказалась часть дороги длиной около километра, и он неустанно контролировал, как идут работы, проходя это расстояние пешком туда и обратно. Когда мы прибыли на место, он подвел меня к бригадиру:
– Дай этому парню тачку. Он еще молод, но дело знает.
В следующую субботу я тоже встал в очередь перед домом инженера. Это был день моей первой зарплаты. Зажать в руке заработанные деньги было неописуемым удовольствием. И алчность тут была ни при чем: я предвкушал, как я пройду триста метров до дома и вручу эти деньги папе. Поначалу он закрылся и заупрямился. Ему не хотелось, чтобы в тринадцать лет я приносил домой жалованье. Правда, он очень быстро понял, что главным для меня были не деньги, а возможность помочь семье, делать все возможное, чтобы семья жила спокойно. Собственно, так всегда и поступали и он сам, и Лючия.
В конце концов, мне эта работа нравилась. Я, конечно, уставал, но воспоминания о ней сохранил самые приятные.
В бригаде нас было пятьдесят человек, кроме меня все греки. Бригадир-итальянец относился ко мне с уважением. По утрам он распределял работу, проверял, все ли в порядке, а в полдень посылал меня вниз с пустой сумкой. Я шел в Кремонскую пекарню – это название впечаталось мне в память – с пачкой продуктовых карточек, по карточке на каждого из коллег. Встав в очередь, я проверял, все ли карточки на месте. Когда же очередь подходила, я отдавал булочникам карточки, а взамен получал целую гору небольших батонов, которую складывал в сумку. Каждому в бригаде полагался батон. Однако из-за того, что хлеб отпускали по весу, иногда случалось так, что мне вместо пятидесяти батонов выдавали пятьдесят один, а то и пятьдесят два.
Когда я возвращался наверх, бригадир распределял батоны, давая каждому из рабочих по одному. А если оставался лишний, то отдавал его мне. Таким образом, мой заработок часто был на батон больше, и я мог отнести его папе и Лючии. Получалась хорошая прибавка к зарплате.
В первые месяцы нацистской оккупации условия жизни евреев на Родосе не изменились, хотя мы и жили в постоянном напряжении.
Многие подумывали о том, чтобы бежать в Турцию, как некоторые и поступили на следующий день после 8 сентября. Расстояние от Родоса до турецкого берега не больше двадцати километров, зато этот узкий пролив очень опасен из-за множества течений, что его пересекают. Переплывать его на каких попало суденышках означало лезть смерти в лапы. Однако были такие смельчаки, которым это удалось. Например, Роберто Хассон с помощью одного из турок добрался до Турции, а оттуда в Египет, чтобы присоединиться к греческому флоту. На той же лодке вместе с Хассоном плыл и Моше Суллам, будущий муж моей кузины Лючии. Впоследствии он так и остался возле Хассона и вместе с ним прошел все этапы опасного предприятия. А вот моему другу, морскому офицеру Эмилио Ребекке из Витербо, не повезло. Вместе с одним неаполитанским рыбаком он изучил все течения и определил точку на побережье, из которой можно дрейфовать, подчиняясь только движению воды. На карте этот план выглядел безупречно, но оба не учли немецкие наблюдательные посты. Их засекли с вершины горы и скосили пулеметной очередью.
Несмотря на огромный риск, многие пускались в это плавание. Почти всех унесли воды Эгейского моря или выстрелы нацистов. В общей сложности живыми до Турции добрались человек десять.
Бежать с острова было невозможно, и нам, евреям, оставалось только дожидаться конца.
3
Депортация
В день ареста никто из нас не понял, что происходит. Было утро, и почти все обитатели Родоса еще не выходили из домов, когда немцы разослали приказ: всем главам семей явиться с документами в комендатуру, которую нацисты расположили в бывшей казарме военно-воздушных сил Италии.
Решив, что речь идет о простой проверке документов, главы семей послушно явились к немцам. Однако истинные намерения оккупантов очень быстро стали понятны. Пунктом сбора не случайно было выбрано просторное помещение бывшей казармы с большими общими спальнями, которые могли вместить около двух тысяч человек, то есть примерно столько, сколько евреев оставалось на острове.
Всех явившихся немедленно арестовали и отобрали у них документы.
Нацисты взяли нас обманом, им не пришлось даже применять силу, чтобы заманить нас в ловушку: никаких облав, никакого шума, всего лишь проверка документов, простая формальность. И мы ничего не заподозрили. Мы с Лючией были дома, когда папа, уже часов в одиннадцать, пришел за документами. Выходя из дома, он сказал, чтобы мы не волновались и что он быстро вернется.
Проходили часы, за окном уже стемнело, но о папе ничего не было известно. Сестра начала беспокоиться и спустилась в Джудрию, чтобы разузнать хоть что-нибудь, но никто не имел понятия, что же все-таки происходит в комендатуре.
На следующий день вышел другой приказ: все проживающие совместно с вызванными главами семейств должны приготовиться к путешествию. Нас транспортируют в трудовые лагеря. Каждый должен иметь при себе съестные припасы, необходимую одежду, а главное – все ценные вещи. Завтра мы обязаны явиться в комендатуру. Те, кто не явится, будут казнены.
Случилось так, что нацисты, даже не прибегая к насилию, всего за два дня исхитрились арестовать все две тысячи евреев на Родосе и отобрать у них все, чем они еще владели. Многие послушались приказа и на следующее утро явились в комендатуру, имея при себе все ценности. По счастью, папа вовремя дал указания сестре, что нужно сделать с тем, что осталось от семейных ценностей. Года два назад, еще до войны, папа собрал нас и сказал:
– Ситуация ухудшается. Не хочу вас пугать, но может случиться так, что я погибну. На этот случай запомните: серебро зарыто в саду, под сараем с инструментами, а золото спрятано под камнями ограды. Там все, что у нас осталось. Берегите эти запасы и используйте их, только если положение станет безвыходным. Когда-нибудь эти вещи помогут вам начать новую жизнь.
Мне тогда было одиннадцать лет, и я не придал особого значения его словам. Я знал, где копать, чтобы найти золото и серебро, но от самой мысли о том, что папа может погибнуть, я весь похолодел, и голова моя перестала воспринимать слова. К счастью, сестра оказалась более ответственной и взрослой, чем я. Она не только точно запомнила, где спрятаны наши скудные сокровища, но оказалась настолько умна, чтобы понять главную мысль папы: все, что спрятано, должно оставаться там, где спрятано. Поэтому ни одной семейной ценности Лючия в наши вещи не положила. Пусть пожитки будут более чем скромны, зато все ценное останется под землей и будет дожидаться нашего возвращения.
Казарма, где сегодня находится школа, представляла собой большое трехэтажное треугольное здание. С фасада внутрь вела лестница, а с другой стороны находился окруженный оградой парк. Как только все мы оказались перед зданием, нас начали распределять по помещениям. Все происходило в строгом порядке, без всяких помех. План нацистов был жесток, но пока функционировал без сбоя. Мы оказались невольными и абсолютно беспомощными узниками. С этого момента у нас не было ни малейшей возможности бежать.
Мы попали в огромный треугольный капкан и еще не полностью осознавали, что нас ждет в будущем.
Едва отец нас увидел, как тотчас же бросился нам навстречу. С этой минуты, пока еще было возможно, он не расставался с нами и не терял нас из виду. Его присутствие нас успокаивало. Да, нас окружали немцы, но вокруг было много и знакомых лиц. Все знакомые разделили нашу судьбу, и мы объединились в этот час ужаса и неизвестности, как умеют объединяться только настоящие семьи.
Казарма была достаточно просторной, но нам не хватало места. Нас распихали кого куда, без всякого порядка. Две тысячи человек сидели в коридорах, в бывших спальнях, в залах и кабинетах. Слава богу, хоть с туалетами проблем не было. Современное здание было предназначено для проживания солдат, и туалеты пока работали. После всеобщей нервотрепки возможность воспользоваться чистым туалетом была хоть и маленьким, но облегчением для нас. Вскоре вся эта гигиена станет далеким воспоминанием.
Ситуация ухудшилась, когда семьи по одной стали вызывать в один из кабинетов: все должны были сдать имеющиеся ценности. Некоторые предпочли выбросить ценности в окно, в парке, а то и в туалетах. Другие прятали небольшие вещи на себе. Но в основном никто не взял с собой никаких ценностей. Большинство людей оставили все дома или поступили, как мой отец.
Сразу после нашего отъезда ценности, которые многие семьи оставили дома, растащили греки. Они прекрасно знали, что только немногие из нас вернутся на Родос. Часть греческого населения прибрала к рукам все, что мы оставили, и некоторые солидно разбогатели, разграбив наши дома.
Теперь и мы поняли, что больше не увидим Родоса. Нам ясно и прямо заявили, что мы морем поплывем в трудовой лагерь. Мы уезжали с острова неизвестно куда, но в глубине души каждый приготовился к худшему. И нам никто не сказал, что наши представления о «худшем» были легкой шуточкой в сравнении с тем адом, что нас ожидал.
В казарме мы просидели взаперти два-три дня. Я не могу все вспомнить в точности, потому что в этой ситуации мы утратили ощущение времени. Нас мучило множество вопросов: «Куда нас везут? Что с нами сделают? Когда мы вернемся?» Мы сидели на полу, понемногу съедали все, что взяли с собой, и так продолжалось три дня. Мы переговаривались, скрашивая неволю, и строили различные предположения насчет собственного будущего. Ясно было одно: события разворачивались в каком-то неправильном, нереальном русле. Единственными, чья судьба хоть как-то изменилась, были турецкие евреи.
Необходимо знать, что во времена Оттоманской империи все евреи имели турецкое гражданство. Когда же в 1912 году весь архипелаг Додеканес стал итальянской колонией, нашей общине предложили принять итальянское гражданство. Большинство евреев воспользовались случаем. Стать итальянцами во всех смыслах слова, как венецианцы, неаполитанцы или римляне, означало гарантированное поступление в итальянские школы, которые считались лучшими на острове. А хорошее образование было пропуском к наиболее престижным местам работы. Только маленькая горстка евреев остались турецкими гражданами: кто из недоверия, кто по невежеству, кто по нерадивости. Факт тот, что вместе с нами, евреями итальянскими, в казарме оказались заперты пять или шесть семей евреев турецких. Среди них была бабушка с материнской стороны моей будущей жены Зельмы и ее тетки. Отец и мать Зельмы, которые – редкость в то время – не были венчаны, а просто жили вместе, принадлежали, как и я, к итальянским евреям. Мой тесть Юсуф, по рождению турок, был исключительным механиком. На Родосе люди его квалификации ценились на вес золота. Он нашел работу авиационного техника в аэропорту Калафос, в пятидесяти километрах от старого города. Из Джудрии он уехал, со всей семьей перебрался поближе к аэропорту и без труда влился в итальянскую общину.
Новое гражданство вроде бы подарило нам лучшую жизнь, а теперь приговаривало нас к смерти. А судьбы маленькой турецкой общины напрямую зависели от Анкары, столицы нейтрального государства.
В дело вмешалось турецкое консульство и встало на сторону своих подданных. Для нас, итальянских евреев, они, конечно, мало что могли сделать, но по крайней мере пять или шесть семей были спасены. Всего сорок два человека.
Удерживая под арестом граждан нейтрального государства, нацисты совершили серьезнейшую дипломатическую ошибку, а потому, когда турецкий консул напомнил им, что немедленно сообщит в Анкару имена виновных в этой ошибке, офицеру СС ничего не оставалось, кроме как отступить. Он ответил, что немецкое командование осуществит оценку ситуации и даст окончательный ответ на следующий день. У Турции были хорошие дипломатические отношения с Германией, следовательно, продолжая настаивать на своей ошибке, немецкий офицер создаст неразрешимый дипломатический казус.
Тем временем семья Зельмы, жившая в пятидесяти километрах от города, не смогла вовремя явиться в комендатуру и находилась еще на пути к городу, чтобы честно выполнить приказ.
Отец семейства Юсуф велел жене идти вперед вместе с маленькими Зельмой и Розой. А он сразу же догонит их вместе со старшей дочерью Сусанной и сыном Оханом. Но случаю было угодно, чтобы как раз в тот миг, когда мать Зельмы с девочками подошли к лестнице комендатуры, им навстречу оттуда вышли мать Юсуфа Эстер, его тетушка Сара, дядюшка Иосиф, а за ними – остальные тридцать девять турецких евреев по списку, представленному послом нацистскому офицеру. Моя будущая теща, разумеется, не знала о том, что консулу удалось настоять на освобождении сорока двух ее соотечественников, и, на всякий случай, спряталась в кустах гибискуса вместе с обеими девочками и принялась наблюдать за сценой.
Когда Эстер увидела издали свою дочь с маленькими племянницами, она сделала ей знак рукой: «Уходи!» Бабушка Зельмы дождалась, пока рассеется маленькая толпа, потихоньку подошла к дочери и велела ей идти домой другой дорогой и никому не показываться на глаза. И только когда они дошли до своего дома в Джудрии, Эстер объяснила дочери и племянницам, что произошло. Мысль матери Зельмы сразу рванулась к Юсуфу и другим двоим детям, Сусанне и Орхану: ведь они с минуты на минуту должны были подойти к комендатуре! Моя будущая теща ринулась обратно и, по счастью, успела вовремя их остановить.
Как только семья Зельмы воссоединилась, все решили, несмотря на большую опасность, вернуться в деревню Калафос, где работал Юсуф. Кроме того, что мой будущий тесть был потрясающим механиком, он имел безграничную страсть к горам. Он обожал собирать грибы, охотиться на зайцев и перепелок, умел ставить капканы, ориентироваться в самых непроходимых местах и прекрасно знал все вершины вокруг Калафоса.
Он решил воспользоваться всеми своими талантами и уйти вместе с семьей в лес. Еще раньше он соорудил что-то вроде хижины рядом с пещерой. Там он прятался во время охотничьих облав, там он отдыхал после долгих походов. А теперь привел в это убежище свою жену и четверых детей, и здесь они прятались до самого конца войны. В городе они не показывались, а вот в Калафос Юсуф наведывался, чтобы заработать в качестве механика. Если же кто-нибудь из знакомых спрашивал, как ему удалось спастись от немцев, он говорил, что и он, и его семья – турки по национальности. Однако история о том, как посол освободил сорок два человека, стала известна, и Юсуф сразу сделал вид, что его семья была в числе этих счастливчиков. Вполне себе объяснение, тем более что наполовину оно было правдой: хотя Юсуф с женой и приняли итальянское подданство, по рождению они были турки и прекрасно говорили по-турецки. Если бы истина открылась, дело кончилось бы плохо: и его, и всю его семью просто расстреляли бы. Но, слава богу, никто ни о чем не догадался, и Юсуф спас семью, спрятав ее в горной пещере до конца войны. Он приходил к ним, приносил еду, питье и все необходимое для достойной жизни.
Кое-кто тоже пытался уйти в лес, но лишь немногим удалось там долго продержаться: им не хватало скрупулезности подхода к делу. Через несколько лет я узнал историю одного парня, который тоже ушел в лес, но его нашли и расстреляли. Он был из семьи Беро и владел маленьким грузовичком, на котором разъезжал по полям, скупал овощи и зелень, а потом перепродавал в городе. В этих деревнях земледелием занимались по преимуществу греки и турки. И вот, во время одной из таких поездок, парень встретил молодую гречанку и влюбился. Односельчане осуждали эти отношения, считали неприличным для девушки встречаться с каким-то там евреем.
Настал день арестов по немецкому приказу, и парень, с болью в сердце, сказал любимой, чтобы шла со своей семьей в комендатуру. Она же недавно узнала, что беременна от него, и не допускала даже мысли его потерять. Она пообещала, что спрячет его, и парень, ради будущего ребенка, согласился. Она нашла укромное место в горах неподалеку от своей деревни, спрятала его там и по ночам приносила ему еду. Все это она держала в секрете, и односельчане ни о чем не догадывались. Может быть, ее мучила потребность с кем-то поделиться этой опасной информацией, и она пошла за советом к местному попу.
Священник сказал, что она поступила дурно, спрятав еврея, потому что подвергла риску всю деревню. «Еврей того не стоит», – сказал он и не изменил своего мнения, даже когда девушка сказала, что любит этого парня и ждет от него ребенка. Поп промолчал, а наутро пошел и донес на парня немцам. Беднягу схватили и расстреляли. Поп оправдывал себя тем, что сделал это, чтобы обезопасить своих односельчан.
В день депортации немцы на всем острове Родос включили сирену противовоздушной тревоги, чтобы вынудить население погасить свет и задернуть шторы: никто не имел права высунуть нос из дома. Двери казармы открыли, и нас построили по пять человек в ряд. Длинная колонна евреев, затаив дыхание, под вой сирен, беззвучно спустилась к порту. Нам велели молчать и не поднимать голов. Это было унизительно.
Однако не все греки попрятались в своих домах, кое-кто высунулся из окон, чтобы посмотреть на нас. Многие были довольны, что нас увозят с острова, но даже они не догадывались, с чем нам придется столкнуться. Некоторые пошли на риск и вышли из домов и прятались за углами, чтобы поближе нас разглядеть, но у нас был приказ не поднимать голов. Кто не подчинялся, того били.
Поделиться книгой: