Смерть или престол (Книга Дуба)

В спальне вспыхнул свет — и это были уже не глаза. Свеча — невыносимо яркая. Борф был потрясен, ослеплен и несколько мгновений мог только молча моргать.

— Руген?

— Да, сир. Я здесь. Чего вы желаете?

От старых привычек трудно избавиться. Борф пришел в себя настолько, чтобы постараться выглядеть тем, кем его сделала судьба, — правителем и вождем.

— Принеси мне вина! — хрипло проговорил он. — Где ты был, мерзкий сукин сын? Ты что, посмел путаться ночью с какой-то шлюшкой, забыв о своих обязанностях? Вот я утром спущу с тебя шкуру…

Тем временем Руген обошел кровать и поставил на столик подсвечник с двумя свечами. Стало видно, как он поспешно поднял кувшин, чтобы наполнить большой кубок. Борф почти вырвал кубок из рук Ругена, так что капли вина упали на постель. Он пил, как человек, умирающий от жажды. А потом опустил кубок и глубоко вздохнул, закрыв глаза. И стал ждать, когда придет привычное успокоение.

Но успокоение не приходило.

Но это же был просто сон! Ведь он даже не может толком вспомнить, что он видел! Всего лишь сон. Однако бывает же, что сны посылаются как предостережения… Король снова поднял кубок — и опять увидел свои лишенные Колец пальцы. Ему это не почудилось!

Кольца исчезли!

Значит, Алдита действительно приходила, чтобы предупредить его, предостеречь.

Он швырнул кубок в темноту и бросился на Ругена. Камердинер испуганно отшатнулся, но король схватил его за рубашку и подтащил к себе. Руген потерял равновесие и упал на колени, цепляясь за простыни, чтобы не растянуться на полу.

Борф придвинулся к самому лицу слуги.

— Где Великие Кольца? — Он встряхнул Ругена почти с прежней силой. — Если ты немедленно мне не ответишь, ты — покойник! Где мои Кольца?

— Сир! Сир! Я их не брал!

Руген хватался за кровать, пытаясь высвободиться так, чтобы не поднять руки на своего господина.

— Тогда где они?

Винный дурман уже вылетел из головы Борфа. Возможно, он и проспал многое, но случившееся отрезвило его полностью — и, может быть, окончательно. Королю прекрасно было известно, на чьих пальцах должны находиться Кольца. И камердинер подтвердил его догадку.

— Они у ее величества, сир. У королевы.

Руген чуть не свалился на пол, когда Борф отпустил его так же неожиданно, как и схватил.

Но король уже не обращал на камердинера внимания. Король протянул руки к свету и смотрел на них. На пальцах все еще оставались отметины, словно дразнившие его. Казалось, Кольца въелись в его плоть — и, возможно, их забрали у него силой.

Вот как! Хотя голова у короля отчаянно болела, а к горлу подступала тошнота, ему вдруг показалось, будто он открыл таинственную дверь и оттуда пролился свет — на него и то состояние, в котором он незаметно для себя пребывал уже много лет.

Он по очереди дотронулся до каждого пальца, едва слышно произнося имена деревьев.

— Дуб.

Он потер большой палец, словно надеялся по-прежнему ощутить металлический обруч.

— Тис.

Тут он поморщился.

— Ясень.

Что-то такое про Ясень… Он не мог вспомнить — но обязательно вспомнит, как только у него окончательно прояснится в голове. О да — он обязательно вспомнит!

— Рябина!

«Больше никогда!» — пообещал он себе. Никогда больше он не позволит себе так упиться, чтобы с ним могли сотворить столь чудовищное святотатство. Кольца принадлежат ему, повинуются ему с момента его коронации — и он не разрешит себя ограбить. Он вернет их себе… пусть даже из-за них никогда больше не сможет увидеть ту, чей дух явился к нему, чтобы сообщить о краже.

И все поймут, что он — король.

До этих пор ветер и волны были благосклонны к поспешно бежавшим Морским Бродягам. Но на палубах перегруженных кораблей, рассекавших темное ночное море, никто не мог избавиться от страха. Правда, северные демоны не смогли заставить своих чудовищных зверей пуститься по воде вслед за убегающими судами. В этом Бродяги были уверены. Не сумели демоны и отправить им вдогонку айсберги: время года было неподходящее. Наступил сезон весенних штормов. Однако в спешке беглецы не смогли захватить с собой достаточно пищи и других припасов — а думать о скорой высадке на берег не приходилось.

Те военачальники, кто еще остался цел и относительно невредим, собрались на палубе на совет. Три надежно защищенных от непогоды фонаря бросали на палубу небольшой круг света, и в нем лежала покрытая пятнами соли карта, а военачальники сидели на корточках, следя за тем, что показывал им капитан.

Морские Бродяги привыкли тайком подкрадываться к незнакомому берегу, нападать, сражаться, грабить — а потом быстро возвращаться на свои корабли. Обычно в таких походах участвовало не больше двух кораблей. Но теперь у них не было родного порта, куда можно было бы вернуться, чтобы отсидеться или пополнить запасы.

Капитан в очередной раз ткнул пальцем в карту.

— Волен исключается. Слишком далеко: мы и половины пути не пройдем, как уже начнем голодать. Да и штормы могут начаться со дня на день.

Кто-то из мужчин пошевелился, и Оберн поднял голову. Это был Грэблер: к его советам часто прислушивался предводитель Снолли.

— Поплывем на юг, исследуя берега.

Грэблер произнес это почти как приказ.

— Южный берег заболочен, не считая Идима — да и в нем одни развалины. Нам не удастся без риска высадить там людей. А Зловещая Трясина… Ну, о ней все знают.

Морские Бродяги не были повелителями моря. Ни один народ не мог бы этим похвалиться. Но они в течение многих поколений изучали его законы. Сейчас им нужно было устроить временный порт и найти укрытие для тех, кто хранит домашний очаг, когда воины отправляются за добычей. Они слышали достаточно историй о Трясине, чтобы бояться этих окруженных скалистыми рифами берегов. Этих мест избегали даже куда менее осторожные мореплаватели.

— Вот оно.

Еще одна рука появилась в круге света от фонарей. Даже если бы Оберн не знал отцовской руки, он узнал бы печатку главного вождя. Казалось, красный камень перстня впитывает в себя слабый свет фонарей. Его отец прекрасно читал карты. В крепости, горевшей далеко-далеко за кормой корабля, но до сих пор бросавшей в небо багровые сполохи, имелось богатое собрание карт, и главный вождь всегда готов был дорого заплатить тому Бродяге, который уходил от привычных маршрутов, чтобы привезти сведения о новых местах.

— Юг, — проговорил Снолли. — За Трясиной, на другом берегу Пограничной реки. Мы много слышали о том, что там происходит. Пять или шесть лет назад никто из нас и не думал, что нам придется войти в те воды, за которыми яснеродные наблюдали когда-то из своих сторожевых башен. Они были мореходами, как бы их ни называли другие. Но вся земля, принадлежавшая Ясеню, теперь заброшена, а Яснекрепость опустела, как и Волд: ее сожгли, разорили — и она обезлюдела. Но морские торговцы никогда не упоминали, чтобы кто-то заявил права на те владения, которое разрушили сами жители Рендела.

Командиры, сидевшие вокруг предводителя, заговорили, обмениваясь репликами. Для большинства сказанное Снолли было новостью, но кое-кто уже знал эту историю. Снолли обращался к тем, кто не был о ней осведомлен.

— На пире в честь зимнего солнцестояния вы должны были слышать, как представитель морских торговцев сказал, что весь Рендел бурлит, словно котел со смолой, который поставили на слишком жаркий огонь. Их король чересчур любит крепкое вино, а его сын — ничтожество. Лорды-советники сидят и наблюдают друг за другом, чтобы никто не протянул руку за тем, что остальные считают своим. А кто же правит?

— Угу! — откликнулся один из младших командиров. — Если не король, то кто?

— Королева Иса — женщина, не лишенная способностей, и она старается увеличить свое влияние. Она натравливает одного лорда на другого и использует темные силы, чтобы обеспечить себе необходимую поддержку.

Снолли ткнул пальцем в карту, в то место, где линия берега изгибалась, образуя бухту.

— Яснекрепость?

Ответом на его жест были одобрительные возгласы собравшихся.

— Ну, так тому и быть, — решил Грэблер. — Гавань там хорошая. Река, что впадает в бухту, течет по плодородным землям, где обитателей теперь почти не осталось. Говорят, что небольшой корабль может войти в устье и встать на якорь перед самыми воротами. И хотя крепость осаждали с великой яростью, пытаясь сровнять ее с землей, такие стены разрушить нелегко. Нам может понадобиться временная стоянка, откуда можно будет отправить разведчиков, чтобы узнать, что нас ждет.

— Говорят, что на том месте лежит Алое Слово.

Это сказал Хенгрид, который всегда готов был увидеть опасности и беды в любом предложении.

— Разве мы — яснеродные? — с вызовом спросил Грэблер. — Алое Слово страшно только тому роду, на который оно наложено. И вообще, разве мы хилые южане, что сражаются заклятьями вместо мечей? Я заявляю, что наш главный вождь говорит дело. Нам нужно найти порт до начала штормов. И если кому-то еще из наших родичей удалось вырваться на свободу, то посланники торговцев принесут им известия, и они смогут к нам присоединиться.

— Так сказано и услышано.

Снолли по очереди посмотрел на каждого командира. Это решение повторили все. Капитан свернул карту и встал.

— Поднимите сигнальные флажки. Поворачиваем на юг.

Оберн отошел от отца, за спиной которого стоял все это время. Он был истинным Морским Бродягой и уже больше десяти лет ходил в море. Однако все его вылазки совершались на запад, к цепи больших и малых островов. Удача Морских Бродяг не оставляла его — ему ни разу не пришлось столкнуться с серьезными врагами. И в конце плаванья его всегда ждал надежный причал.

А морские торговцы никогда не отходили далеко от безопасных берегов. Они являлись либо в начале осени, чтобы скупить летнюю добычу, либо на пиры в честь зимнего солнцестояния, когда встречались все дружественные кланы. Оберна всегда занимали их истории — и Снолли поощрял его интерес. Сам главный вождь записывал те рассказы, которые выглядели достаточно правдивыми.

Теперь беглецы из горящего Волда направлялись на юг, в те воды, куда некогда им не было хода. Оберн не хуже других знал, что по дороге им придется останавливаться, чтобы добыть еду. Но между тем заброшенным портом, куда они направлялись, и тем местом, где они находились сейчас, лежала Зловещая Трясина. А о ней никто из иноземцев почти ничего не знал — да и не стремился узнать. Казалось, будто некая сверхъестественная тьма окутывала эту пропитанную влагой землю, скрывая ее от окружающего мира.

Оберн снова подумал о той крылатой твари, что тенью парила в окрашенном пожарами небе. Почему она не стала их преследовать, хотя это было так легко? Может, дело было в том втором, маленьком летающем создании, которое исчезло так быстро, что многие из наблюдателей клялись, что его и вовсе не было? Но так пли иначе — тварь не напала на них. Тогда не напала. Никто не знал, что она собой представляет, но все были уверены, что она послана их врагами. Оберн попытался расспросить о ней Фритджи.

В некоторых кланах Морских Бродяг имелись особые люди — волнознатцы. И в клане Снолли такие были. Эти мужчины и женщины рождались с особым даром, как всем было известно. Но почему одни обладали даром, а другие — нет? Ну, в мире вообще существует много такого, чего люди не понимают, конечно, талант понимания ветра и волн проявлялся не слишком часто, но если уж человек обладал им — он использовал дарованное ему во благо роду и клану. Волнознатцы умели прокладывать курс настолько точно, что даже самый неопытный моряк мог ему следовать. Некоторые из них даже могли предсказать приближение бури. Таков был и Фритджи, волнознатец Снолли. И он подтвердил подозрения Оберна. Второй летун действительно промчался над их кораблем — маленький, едва заметный.

А большая тень — был ли то слуга их врагов, или летучую тварь отправил кто-то другое? Тут ничего было не угадать, оставалось лишь надеяться, что со временем все прояснится.

— Ничего хорошего.

Оберн вздрогнул от неожиданности. Можно было подумать, будто Хенгрид ответил на его безмолвный вопрос. Но этот человек, как всегда, говорил загадками.

— А? Закончи свою мысль, Хенгрид.

— Ничего хорошего никогда не ждало тех, кто пытался познакомиться с этими берегами. Здесь стоит только подойти поближе к суше — и каждую ночь начинают появляться обманные огни.

От беспокойства Оберн стал раздражительным.

— Вот как? И куда бы ты тогда посоветовал нам выгрузиться вместе с пожитками? Предыдущий караван отправился к Краевым островам. Как ты думаешь, можно ли рассчитывать на мир, если целый караван судов захочет встать на якорь там, где едва могут поместиться два корабля?

Хенгрида все знали как буревестника: он вечно предсказывал беду. При всем том он неплохо владел боевым топором и отправил на борт Корабля Смерти немало врагов. Оберн не мог просто так от него отмахнуться.

— Там — обманные огни, — снова с силой проговорил Хенгрид тоном человека, ожидающего худшего.

Обманные огни? Оберн попытался вспомнить, что это такое. Ему ни разу еще не приходилось бывать в южных водах. Множество рифов и песчаных мелей в тех местах, где встречались море и многоводная река, вытекавшая из Зловещей Трясины, превращали эти воды в мутные ловушки, от которых лучше было держаться подальше. Но если они хотят добраться до Яснекрепости, им придется рискнуть и приблизиться к полосе рифов.

И тут Оберн вспомнил то, что слышал об обманных огнях. Эти рассказы были больше похожи на страшные сказки.

Обманные огни вспыхивали на берегу и притягивали к себе взгляд рулевого, волшебным образом подчиняли волю всех, кто их видел, — и корабль ложился на гибельный курс, который они обозначали.

Ну, это простые обманки, их легко обойти. А вот трясинный народ — это дело другое. У трясинного народа было свое, особое оружие. Да, Зловещая Трясина порой наполняла своим зловонием чуть ли не половину мира. Оберн набрал полную грудь свежего морского воздуха и заставил себя не думать о невидимых опасностях. Пока им хватает реальных угроз, и надо не забывать о бдительности.

— Очаг Зазар! — позвал голос из-за порога.

Ясенка зачерпнула еще похлебки. Пусть на зов отвечает Кази: старухе нравится проявлять власть. И действительно — Кази сразу же отозвалась:

— Двое в доме, одной нет. Занавес не зашнурован, главный родич.

Ясенка передернула плечами. Неужели Кази окончательно свихнулась? Если Джолу почему-то взбрело в голову лично провести ночную проверку, достаточно просто ответить:

— Угли горят.

Этот оборот у трясинного народа означал: «Все в порядке». А Джол и сам прекрасно знал, что ему не следует расспрашивать домочадцев Зазар о том, чем они занимаются и куда ходят.

Ясенка опустила черпак в котелок — и увидела, как занавеску раздвинуло широкое плечо старосты деревни. Джол отнюдь не был юнцом, недавно получившим черепаховый щит, — и все знали, что он недолюбливает знахарку. Слишком часто та мешала каким-нибудь его планам.

И вот теперь он злобно воззрился на Ясенку.

— Ты уходила на болото, — обвиняющим тоном произнес он, хмурясь, — уходила почти на все время солнца. Где была, зачем?

Она едва кивнула в знак уважения к его должности и коротко ответила:

— Я хожу по делам моей хозяйки, Джол.

На этот раз это было неправдой, но староста не мог этого доказать.

— Зазар здесь нет, и она за тебя ответить не может. Тебя видели на пути к прожоре. Та земля закрыта для всех сородичей. Если туда идешь, Древние об этом знают. Очень плохо.

Ясенка услышала, как за ее спиной ахнула Кази. Возглас старухи скрыл ее собственный судорожный вздох. Девушка прекрасно понимала, кто донес старосте о ее прогулке. Тассер употребил то же самое слово, «прожора», словно так звали ту жуткую тварь, что гналась за ней. Джол мог узнать о прожоре только от Тассера. Значит, охотник сумел остаться в живых.

Что же до остального, то Ясенка не особо верила в существование Древних — ведь их уже давно не видели в этой части Трясины, которая якобы принадлежала им. Но она слышала множество историй о том, какие они страшные и грозные. Ясенке твердили об этом с самого раннего детства. И теперь она поняла, что разведка завела ее в одно из тайных — и, возможно, священных — мест Древних.

— Я говорю правду моей хозяйке, глава рода.

Казалось, Ясенка бросает вызов старосте.

— А где Зазар?

Джол вонзил острие копья в пол хижины — то есть в хорошо утоптанную землю, покрытую толстым слоем сухих трав.

— Позади тебя, Джол! — прозвучал едкий голос Зазар. — Пытаюсь войти в мой собственный дом, а вход мне перегородила туша, которая ведет себя, как болотный слизень!

Староста поспешно повернулся, однако знахарка не стала протискиваться мимо него, демонстративно дожидаясь проявления должного уважения.

Но Джол действительно был встревожен — настолько, что забыл все приличия.