Мелвил не ответил, но всем своим видом выразил глубокое сочувствие.

— Мне кажется, — сказала она, — что это не простая бесчувственность.

— Безусловно, — подтвердил Мелвил.

— Это какая-то загадочная фантазия, которой я не могу понять. Я думала… хотя бы его политическая карьера… могла бы заставить его…

Она покачала головой и некоторое время пристально смотрела на папоротник в горшке.

— Он писал вам? — спросил Мелвил.

— Три раза, — ответила она, поднимая глаза.

Мелвил не решился спросить о содержании этой переписки, но она избавила его от такой необходимости.

— Мне пришлось спросить его, — сказала она. — Он все от меня скрыл и не хотел говорить, мне пришлось его заставить.

— Не хотел говорить? — переспросил Мелвил. — О чем говорить?

— Что он чувствует к ней и что он чувствует ко мне.

— Но разве он…

— Кое-что он прояснил. Но все равно, даже сейчас… Нет, не понимаю.

Она медленно повернулась к Мелвилу и, не спуская глаз с его лица, заговорила:

— Знаете, мистер Мелвил, это было для меня страшным потрясением. Вероятно, до сих пор я его просто не знала как следует. Вероятно, я… я его идеализировала. Я думала, что он любит… хотя бы нашу работу. Он действительно любил нашу работу. Он в нее верил. Я убеждена, что он в нее верил.

— Он и сейчас верит, — сказал Мелвил.

— А потом… Но как он мог?

— Он… он человек с довольно сильным воображением.

— Или со слабой волей?

— Сравнительно — да.

— Все это так странно, — вздохнула она. — Так непоследовательно. Словно ребенок, который тянется к новой игрушке. Знаете, мистер Мелвил, — она заколебалась, — из-за всего этого я почувствовала себя старой. Намного старше и намного умнее его. Я ничего не могу поделать. Боюсь, что всякой женщине… доводится когда-нибудь это почувствовать.

Она глубоко задумалась.

— Всякой женщине… «Ребенок мужеского пола» — теперь я понимаю, что хотела этим сказать Сара Гранд!

Она слабо улыбнулась.

— Мне все кажется, что он просто непослушный ребенок. А я… я преклонялась перед ним! — сказала она дрогнувшим голосом.

Мой троюродный брат кашлянул, отвернулся и стал смотреть в окно. Ему пришло в голову, что он, оказывается, еще менее пригоден для таких разговоров, чем считал до сих пор.

— Если бы я думала, что она может сделать его счастливым… — сказала она через некоторое время, и, хотя фраза осталась неоконченной, было ясно, что за этим последовали бы слова, полные великодушия и самопожертвования.

— Да, дело… непростое, — сказал Мелвил.

Она продолжала — звонким, немного напряженным голосом, в котором звучали покорность судьбе и непоколебимая уверенность:

— Но она на это неспособна. Все, что есть в нем лучшего, серьезного… Она не может этого видеть и все погубит.

— А он… — начал Мелвил и сам испугался безрассудной смелости собственного вопроса.

— Да?

— Он… просил расторгнуть помолвку?

— Нет… Он хочет вернуться ко мне.

— А вы?

— Он не возвращается.

— А вы… хотите, чтобы он вернулся?

— Как я могу знать, мистер Мелвил? Он даже не говорит определенно, что хочет вернуться.

Мой троюродный брат Мелвил озадаченно посмотрел на нее. Он всю жизнь скользил по поверхности чувств и, когда столкнулся с подобными сложностями в делах, которые всегда считал простыми, оказался в тупике.

— Иногда, — сказала она, — мне кажется, что моя любовь к нему окончательно умерла… Подумайте только, какое разочарование, какое потрясение я испытала, обнаружив в нем такую слабость.

Мой троюродный брат поднял брови и кивнул головой в знак согласия.

— Убедиться, что он стоит на глиняных ногах!

Наступила пауза.

— По-видимому, я никогда его не любила. Но потом… Потом я начинаю думать о том, кем он все-таки мог бы стать…

Что-то в ее голосе заставило его поднять глаза, и он увидел, что губы у нее крепко стиснуты, а по щекам катятся слезы.

Как рассказывает мой троюродный брат, сначала ему пришло в голову, что надо бы сочувственно коснуться ее руки, а потом — что этого делать не следует. Ее слова не выходили у него из головы. Потом он с некоторым опозданием сказал:

— Это еще возможно.

— Может быть, — медленно, неуверенно произнесла она. Больше она не плакала. — Кто она такая? — вдруг сказала Эделин совсем другим тоном. — Кто это существо, которое встало между ним и всеми реальностями жизни? Что в ней такого… И почему я должна соперничать с ней из-за того, что он… что он сам не знает, чего хочет?

— Когда человек знает, чего он хочет, — сказал Мелвил, — это значит, что он исчерпал один из главных интересов в жизни. Тогда он становится… чем-то вроде потухшего, заросшего и возделанного вулкана. Если это вообще был вулкан.

Он некоторое время размышлял, забыв о ней, потом, вдруг спохватившись, очнулся.

— Что в ней такого? — спросила она с тем сознательным стремлением внести во все ясность, которое так не нравилось в ней Мелвилу. — Что она может предложить, чего я…

Этот прямой призыв заняться щекотливыми сопоставлениями заставил Мелвила поморщиться. Но тут ему на помощь пришли все кошачьи свойства его натуры — он принялся пятиться, ходить вокруг да около и всячески уклоняться от сути дела.

— Ну что вы, дорогая мисс Глендауэр! — начал он и попытался сделать вид, что это вполне удовлетворительный ответ.

— В чем разница? — настаивала она.

— Существуют вещи неосязаемые, — уклончиво отвечал Мелвил. — Они не подчиняются рассудку и не поддаются точному определению.

— Но вы все же как-то к ней относитесь? — не унималась она. — У вас должно было сложиться какое-то впечатление. Почему вы не… Разве вы не понимаете, мистер Мелвил, это очень… — голос ее на мгновение осекся, — очень важно для меня. Это просто бессердечно с вашей стороны, если свое впечатление вы… Простите меня, мистер Мелвил, если я добиваюсь от вас слишком многого. Я… я хочу знать.

На мгновение Мелвилу пришло в голову, что в этой девушке, пожалуй, есть что-то такое, что немного выходит за пределы его прежнего представления о ней.

— Должен признаться, что у меня сложилось некоторое впечатление, — ответил он.

— Вы мужчина, вы знаете его, вы много чего знаете, вы можете смотреть на вещи с разных точек зрения. Если бы вы только позволили себе… позволили себе быть откровенным…

— Ну, хорошо, — сказал Мелвил и умолк. Она жадно вслушивалась. Наступило напряженное молчание.

— Различие есть, — признал он и, не дождавшись поддержки, продолжал:

— Как бы это выразить? Я думаю, в некотором смысле это различие облегчает ей дело. Он наделен… я знаю, это звучит пошло, но ведь он не ссылается на это в свою защиту — он наделен определенным темпераментом, в силу которого его иногда, может быть, влечет к ней сильнее, чем к вам.

— Да, я знаю, но почему?

— Ну, понимаете…

— Говорите.

— Вы строги. Вы сдержанны. Для такого человека, как Чаттерис, жизнь… жизнь — это суровая школа. В нем есть что-то такое — что-то, пожалуй, завидное, чего нет в большинстве из нас, — но мне кажется, что из-за этого временами жизнь дается ему труднее, чем нам, остальным. Жизнь для него — это самоограничение, это следование определенным правилам. Он прекрасно сознает свой долг. А вы… Не придавайте слишком большого значения моим словам, мисс Глендауэр, я могу ошибаться.

— Продолжайте, — сказала она. — Продолжайте.

— Вы слишком напоминаете… генерального представителя этого долга.

— Ну, конечно! А что же еще…

— Я говорил с ним в Лондоне, и тогда я думал, что он во всем не прав. Но с тех пор мне много чего приходило в голову — в том числе даже и то, что, возможно, не правы вы. В некоторых мелочах.

— Да не старайтесь вы после всего этого щадить мое самолюбие! — воскликнула она. — Говорите!

— Видите ли, для вас все четко и определенно. Вы ясно дали ему понять, кем он должен, по вашему мнению, стать и что должен делать. Вы как будто построили дом, в котором он должен жить. Для него уйти к ней — то же самое, что выйти из этого дома — из прекрасного, достойного дома, я этого не отрицаю, — в нечто большее, в нечто рискованное и непредсказуемое. Она… она как сама природа. Она так же свободна от всех законов и обязательств, как закат солнца, так же раскованна и бесцеремонна, как ветер. Если можно так сказать, она не понимает, как можно любить и уважать человека, когда он делает то-то, и не одобрять его, когда он делает то-то, — она принимает его таким, каков он есть. Она как чистое небо, как подводная чаща водорослей, как полет птиц, как пенная волна. Вот что она такое, по-моему, для него — сама Природа. А вы — вы как…

Он в смущении замолчал.

— Продолжайте, — настаивала она. — Мне нужно это понять.

— Вы — как величественное здание… Я с ним не согласен, — продолжал Мелвил. — Я домашняя кошка, и стоит мне оказаться на улице, как я тут же начну царапаться в дверь и проситься в дом. Я не рвусь наружу. Мысль об этом меня пугает. Но он не такой.

— Да, — сказала она, — он не такой.

Мелвилу показалось, что его интерпретация убедила ее. Некоторое время она стояла в задумчивости. Но понемногу он начал понимать, что это можно истолковать и иначе.

— Конечно, — сказала она, задумчиво глядя на него. — Да. Да, так может показаться. Так это может выглядеть. Но на самом деле… Существует не только видимость, не только впечатление. В конце концов, здесь есть аналогия. Приятно время от времени выйти из дома на воздух, но большинство из нас, почти все мы должны жить в домах.

— Безусловно, — согласился Мелвил.

— Не может же он… Что будет он с ней делать? Как может он с ней жить? Что может быть у них общего?

— Здесь речь идет о влечении, — сказал Мелвил, — а не о продуманных планах.

— Рано или поздно, — сказала она, — он вернется — если я разрешу ему вернуться. Даже если сейчас он все испортит, даже если проиграет свои выборы, так что придется начинать сначала, с нуля и с куда меньшими шансами на успех, даже если потом будет терзаться…

Она всхлипнула.

— Мисс Глендауэр, — сказал внезапно Мелвил, — мне кажется, вы не совсем понимаете.

— Что я не понимаю?

— Вы считаете, что он не может жениться на этой… на этом существе, появившемся среди нас?

— Как может он это сделать?

— Да, не может. Вы считаете, что воображение увело его от вас и заставило гнаться за несбыточным. Что он необдуманно, бессмысленно и без всякой пользы губит себя, совершает колоссальную глупость и что теперь нужно просто снова поставить все на свои места.

Он замолчал. Она ничего не ответила, но продолжала внимательно слушать.

— Вы не понимаете одного, — продолжал он. — И кажется, никто этого не понимает. Ведь она пришла…

— Из моря.

— Из другого мира. Она пришла и нашептывает нам, что вся наша жизнь призрачна и нереальна, убога и ограниченна, она разрушает своими чарами все иллюзии…

— Так что он…

— Да, и тут она шепчет ему: «Бывают сны лучше!»

Она смотрела на него с нескрываемым недоумением.

— Она намекает на эти неясные лучшие сны, она шепчет, что есть путь…

— Какой же путь?

— Не знаю какой. Но это нечто такое… что подрывает сами основы этой нашей жизни.

— Вы хотите сказать…

— Она русалка, существо, сотканное из грез и желаний, сирена, шепот, соблазн. Она завлечет его своими…