Однажды преступив закон…

– Да дело даже и не в этом, – слегка раздраженно вставил Романов. – Конечно, каждый сам по себе, но это до поры. Когда прижмет, люди сами в кучу собьются. Но, как я понял, вы хотите, чтобы все было по закону. Но это же, черт подери, такая волокита! Вы хотя бы знаете, сколько порогов вам придется обить и скольким чиновничьим рожам поклониться? Как представлю себе это, просто мурашки по коже бегут. По мне чеченцы лучше.., да и дешевле, если уж на то пошло. И потом, кто будет этим заниматься – всей этой беготней и стоянием в очередях?

– Этим могу заняться я, – обронил до сих пор хранивший молчание Валиев.

Сидевший в углу светловолосый парень в свитере с растянутым воротом, выглядевший самым молодым из присутствующих, повернулся к хозяину. Он все время щурился, словно сидел за рулем едущей навстречу утреннему солнцу машины.

– Ты, Русланыч, мужик деловой, – сказал он, – авторитетный и все такое. И идея твоя мне нравится. Собраться в кучу и дать этим чуркам в репу! У меня, если честно, давно руки чешутся… Но вот ты говоришь: я, мол, это все организую и пробью. Выходит, ты будешь по кабинетам бегать, зарабатывать не сможешь. Мы, как честные люди, станем помогать материально, потому как семью кормить тебе все равно надо. Я не против, конечно. А только не получится ли так, что ты сам бюрократом заделаешься? Если есть официальная организация, кто-то же должен заниматься всякими бумажками, планами, отчетами… Может, тебе просто надоело баранку крутить? Может, ты хочешь, сидя в мягком кресле, бумажки перекладывать, пока нас на улицах будут долбить – “звери” с одной стороны, а эти гниды из таксопарков – с другой? Если так, то я пас. Я потому и пошел в извозчики, что не люблю над собой командиров. Я сам себе хозяин, понятно? Мало мне кровососов, так теперь еще и профсоюз какой-то… Я считаю так: надо наших собрать – чем больше, тем лучше. Сговориться всем вместе и послать “зверей” подальше. А еще лучше просто размазать их, козлов, по асфальту – всех, кого поймаем. Плевать, что у них оружие. Оружие нынче не проблема, были бы бабки. А профсоюзы эти всякие – фуфло совковое. Видали мы эти профсоюзы во всех видах. Слыхал, что на днях в Быково было? Вот так и надо действовать. Только подготовиться как следует, а не нахрапом…

– Я там был, – сказал Юрий. На кухне сразу стало тихо. Все выжидательно повернулись к нему. Обвинение в адрес Валиева было на время забыто. – Заехал случайно, ну, и… Я, конечно, человек новый, вы меня не знаете, и в проблемах ваших я пока не разбираюсь. Но в Быково я видел просто озверевшую толпу. А толпа без хорошей организации – это тело без головы. Знаете, как курица, которой башку оттяпали, а она по двору бегает. Кровища во все стороны, перья летят, пыль столбом… Вот это самое в Быково и было. Попроламывали друг другу черепа, перекалечили машины, а теперь в кутузке отдыхают. Кому от этого легче? А что касается бумажек, делопроизводства и прочей бюрократии, так этим любая женщина может заниматься. Наймите девочку, дайте ей компьютер… Да и нанимать никого не надо. У вас же жены имеются, насколько я понимаю. Бумажки – самое что ни на есть женское дело. Только я никак не пойму, зачем такие сложности. Не хочешь отстегивать – не отстегивай. Держи под рукой монтировку или, на крайний случай, пистолет себе купи… Пугнешь разок, от тебя и отстанут.

– Э, – разочарованно сказал тезка царя и махнул рукой, – это ты, брат, загнул. Я поначалу даже заслушался, Ты дельные вещи говорил, правда. А насчет того, чтобы просто не платить… Ты что, с луны свалился?

Черноволосый мужик, который представился Володей, криво ухмыльнулся и закурил очередную сигарету.

– Ты, я вижу, парень крепкий, – сказал он Юрию, – и морда у тебя, извини, как у бронетранспортера. По глазам видно, что ни хрена ты не боишься. Но скажи честно: ты с чеченцами хоть раз дело имел?

– Имел, – сказал Юрий, – В Грозном.

– Угу, – ничуть не смутившись, кивнул чернявый Володя. – В Грозном, значит. Ну и где ты теперь? Скажи спасибо, что живой остался. Так там вокруг тебя свои были, и все с оружием. А тут ты один как перст, и всем на тебя начхать. Раздавят как букашку, и мокрого места не останется. Сначала работать не дадут, кислород перекроют, а потом, если не перестанешь рыпаться…

Он замолчал и сделал недвусмысленный жест, резко чиркнув ребром ладони по горлу.

– Да, – поддержал его до сих пор не проронивший ни слова мужчина с внешностью медленно спивающегося интеллигента. Юрий припомнил, что его зовут Андреем Григорьевичем. – Это за ними не задержится. Нож под ребро или пуля в голову, и концы в воду.

– М-да, – сказал Юрий. – Запугали вы меня, мужики, просто до дрожи в коленях… А в милицию обращаться не пробовали?

– Их даже ОБОП не трогает, – ответил ему Валиев. – Не справляются. Их хватает только на то, чтобы контролировать торговлю оружием и наркотой, да и то… А для настоящей боевой операции у них кишка тонка. Я сам видел: у них есть специальный журнал, в котором данные на всех крупных урок в городе. Сидит долдон в погонах и прямо при мне напротив чьей-то фамилии жирно так выводит: “Убит”.

Юрий рассеянно принял из чьей-то руки открытую бутылку пива и с удовольствием сделал несколько крупных глотков.

– Не знаю, мужики, – сказал он. – Я вам не указ и лезть в ваши дела не собираюсь. Лично я уверен, что могу за себя постоять, и никому ничего отстегивать не буду. А вы, если не можете драться в одиночку, конечно, организовывайте свой профсоюз или как он там у вас будет называться… Нужен буду – зовите. Я-то, в отличие от вас, действительно один как перст. Мне рисковать некем, кроме себя самого.” Кстати, Серега, а где твои?

– Где ж им быть, – ответил Валиев. – Жена на работе, дочка в детском саду.

– Привет им, – вставая, сказал Юрий. Он поставил на стол недопитую бутылку пива и положил рядом с ней принесенную для дочери Валиева шоколадку.

Валиев проводил его до дверей.

– Ты извини, – сказал ему Юрий. – Я, наверное, немного нахамил. Просто не хотелось на публике входить в детали. Секрет, известный хотя бы троим, – это уже не секрет. Ты затеваешь опасное дело, Серега. Если вы действительно хотите схлестнуться с чеченцами, то это смертельно опасно. Будь осторожен и, если что, зови меня на подмогу. Сразу же, понял? Обещаешь?

Валиев серьезно кивнул. Они пожали друг другу руки и расстались.

Глава 7

У нее были роскошные темные волосы и огромные карие глаза, в которых светился пытливый ум. Улыбка у нее была ослепительная и полная мягкого очарования, которую невозможно подделать, но наедине с собой Таня улыбалась очень редко, а когда это все-таки происходило, ни шарма, ни очарования в ее улыбке не оставалось: это была улыбка холодного торжества. Такой улыбкой могла улыбаться кобра, только что убившая огромного льва одним-единственным укусом. Таня была опаснее любой кобры, но укусы ее, в отличие от змеиных, были сладкими и убивали не сразу, а постепенно.

Она отошла от зеркала и взяла из стоявшей на вычурном, под старину, комоде серебряной шкатулки длинную сигарету. Прикурив от изящной золотой зажигалки, она опустилась в глубокое кожаное кресло. Никотин плохо влиял на цвет зубов и лица, но отлично успокаивал нервы. О вреде, который курение наносило здоровью, в Танином случае говорить было бы смешно.

Она сидела в кресле и рассеянно разглядывала знакомую до мелочей роскошную и претенциозную обстановку гостиной. Рядом с сигаретницей на комоде стояла фотография в безвкусной бронзовой рамке. На фотографии был изображен полноватый мужчина с холеным жирным лицом и обширной лысиной, сидевший за заваленным бумагами письменным столом на фоне книжных полок. Фотография была удачной – человек, который делал снимок, был настоящим художником и вытянул из натуры все, что можно, – но его замысел провалился: изображенный на фотографии субъект все равно выглядел самодовольным идиотом, кривляющимся на потеху публике. Не спасало ни значительное выражение лица, ни золоченые корешки солидных томов на заднем плане:

Гегель, Кант, Спиноза, Достоевский… В уголке фотографии красовалась сделанная золотым “паркером” дарственная надпись, на таком расстоянии казавшаяся просто комбинацией бессмысленных черных закорючек, как будто на поверхности фотографии завелись черви.

Сравнение показалось Тане удачным. Вот именно – черви! Они уже давно поджидали ее благодетеля, облизываясь и предвкушая славную пирушку. От этой мысли становилось немного легче, хотя в последнее время у Тани часто возникало острое желание ускорить процесс с помощью какого-нибудь простенького приспособления наподобие кухонного ножа или обыкновенного молотка.

Она смяла сигарету в хрустальной пепельнице. День только начинался, а ей уже смертельно хотелось выпить. И не просто выпить, а напиться, чтобы, явившись сюда, благодетель застал не изысканную содержанку, готовую по первому слову раздвинуть ножки, а заблеванное, пьяное до бесчувствия тело, которому будет все равно, что с ним делают. Таня поморщилась. Она понимала, что “благодетеля” это не остановит. Ну и пусть. Только сначала нужно принять свою таблетку, чтобы не случилось чего-нибудь неожиданного. На Таниной совести и так было слишком много смертей. Зачем же убивать того, кто еще не родился?

Противозачаточные таблетки лежали в другой шкатулке, тоже серебряной, хранившейся в верхнем ящике комода. Здесь же лежала упаковка виагры. Отодвигая ее в сторону, Таня снова гадливо поморщилась: с виагрой или без, ее “спонсор” был жирным похотливым боровом и самовлюбленным ничтожеством. Никакие препараты не могли изменить этого обстоятельства, и никакие препараты не могли спасти Таниному спонсору жизнь, потому что он был болен СПИДом.

Она запила таблетку глотком бренди и, держа высокий стакан в одной руке, а пузатую бутылку в другой, вернулась в кресло. Здесь она свернулась калачиком и начала неторопливо, очень методично и целенаправленно напиваться. Ее блуждающий взгляд то и дело натыкался на фотографию в бронзовой рамке. Разумеется, идея поместить здесь это фото принадлежала не Тане. Спонсор сам приволок сюда это сомнительное украшение и полдня слонялся по квартире, выбирая место, достойное того, чтобы на нем красовался его портрет. Разумеется, Таня принимала в процессе выбора места для фотографии живейшее участие. Ей было не привыкать притворяться и изображать бурный восторг, переходящий в продолжительный и не менее бурный оргазм, в то время как на самом деле ей хотелось выть от тоски. Правда, имитировать оргазм было проще, чем улыбаться и мило щебетать в ответ на извергаемый спонсором поток глупостей и отборной пошлятины. В постели можно было стонать и даже кричать от отвращения и злости – это сходило за проявление страсти. Иногда она не отказывала себе в удовольствии как следует исполосовать жирную спину этого кривоногого ублюдка ногтями. Правда, подобные выходки спонсор не приветствовал, поскольку всякий раз после этого ему приходилось подолгу объясняться с женой. Но Тане он прощал все.

"До поры, до времени”, – напомнила она себе, в третий раз доверху наполняя стакан. Пока что он не знает, чем его наградила красивая содержанка. У него бычье здоровье, и, кроме того, он работает дома за письменным столом, так что в поликлинике бывает редко. Но когда-нибудь болезнь, которая исподволь разрушает его организм, станет заметной. Он побежит к врачу со своими недоумениями, и вот тут-то все и откроется. А может быть, все выйдет по-другому. Достаточно просто сдать кровь на анализ – например, во время водительской медкомиссии. Он ведь водитель, вернее, мнит себя таковым. Машина у него роскошная, но водит он из рук вон плохо, да вдобавок пьет за рулем и балуется травкой. Таня подумала, какая это будет злая ирония судьбы, если ее спонсор расшибется в лепешку, сидя за рулем своего лимузина, так и не узнав, что болен самой страшной болезнью века.

Она снова обвела взглядом обстановку, от которой ее уже тошнило. Нынешний ее спонсор был щедр. И квартира, и обстановка принадлежали ей, но она была готова в любой момент сняться с места и исчезнуть, прихватив с собой только наличные и драгоценности. Сменить паспорт, перекрасить волосы, уехать в другой город до тех пор, пока болезнь не доконает ее клиента. Без денег она не останется. Но она опасалась, что когда-нибудь просто не успеет вовремя унести ноги, и очередная ее жертва просто вышибет ей мозги. Но это сейчас ее не волновало. Она давно считала себя живым трупом. Смерть расходилась от нее широкими кругами, как от брошенного в озеро камня. Иногда Тане начинало казаться, что она безумна – ее месть была слишком жестокой и наверняка погубила множество ни в чем не повинных людей. Она была красива, и мужчины липли к ней как мухи. Ни один из тех, кто пытался за ней ухаживать, не получил отказа, и ни с одним из них Таня не спала больше одного раза. Одного раза было вполне достаточно. Потом она исчезала. У нее была превосходная память на лица, и до сих пор ей удавалось избегать встреч со своими многочисленными жертвами. Она жалела только об одном: больной СПИДом ублюдок, который изнасиловал ее в семнадцать лет и сделал носительницей вируса, наверняка уже умер и находился теперь вне пределов досягаемости. Она не могла даже отыскать его могилу, чтобы плюнуть на нее.

В течение нескольких лет ей покровительствовал уголовный авторитет по кличке Граф. Он был старинным приятелем ее дяди, и болезнь Тани не была для него секретом. Одинокая война, которую Таня вела против всего мира, вызывала в старом мерзавце что-то вроде сочувствия пополам с холодным любопытством. Граф взял Таню под крыло, и некоторое время она ни в чем не нуждалась, выполняя взамен кое-какие деликатные поручения. Лучше кого бы то ни было она могла обеспечить компромат на мешавших Графу людей, оставшись при этом неузнанной. Многие конкуренты Графа пускали себе пулю в лоб, обнаружив, что полная неземного наслаждения ночь стоила им не только репутации, но и здоровья, превратив их в носителей самой страшной из известных современной медицине заразы. Таня выведывала секреты и сеяла смерть, не испытывая угрызений совести. Ее совесть умерла в тот день, когда врачи вынесли ей приговор. Тогда у семнадцатилетней Тани хватило ума исчезнуть. Граф, к которому она в конце концов прибилась, помог ей окончательно замести следы.

Между поручениями Графа у Тани оставалась бездна свободного времени, и она выходила на панель. Ей щедро платили, потому что она была хороша в постели, но ее интересовали не деньги. К деньгам она была равнодушна, упиваясь местью.

Потом Граф приказал долго жить, изрешеченный пулями из древнего “маузера” в одной из комнат своего огромного дома. Таня немного жалела о том, что ее не было поблизости, чтобы насладиться зрелищем того, как из старого мерзавца делают дуршлаг. То, что одна из этих пуль могла достаться ей, Таню не беспокоило: это было бы логичным завершением ее биографии. Думая об этом, она посмотрела на нижний ящик комода, где среди кружевного белья, кокетливых подвязок и вороха разноцветных чулок лежал никелированный “браунинг”, подаренный ей когда-то покойным Графом. Иногда ей хотелось извлечь эту изящную игрушку из тайника и испытать ее действие на себе.

Она полагала, что такая пилюля раз и навсегда излечит ее от усталости и решит все ее проблемы.

Когда Граф умер, Таня приняла предложение своего нынешнего спонсора и переехала в купленную им специально для нее квартиру. К тому времени спонсор уже был болен около месяца. Было очень забавно наблюдать за ним, когда он хвастался и строил честолюбивые планы, рассчитанные на десятилетия вперед. В некотором роде то, что сделала с ним Таня, можно было считать милосердием – по крайней мере, ему не придется увидеть, как жизнь один за другим разбивает вдребезги его замыслы. Ему не грозит проклятие старости – всеобщее забвение, дряхлость, беспомощность и одиночество. Он умрет в кругу рыдающих родственников, уверенных, что он подцепил вирус во время визита к стоматологу, так и не успев понять, что был просто никчемным самодовольным боровом.

Таня слила в стакан остатки бренди и с внезапным раздражением смахнула бутылку на пол. Бутылка глухо стукнула, упав на толстый ковер, и медленно откатилась в сторону. Алкоголь был плох тем, что бередил душу, и нужно было упиться до полного бесчувствия, чтобы воспоминания утратили остроту, а тревожные мысли наконец улеглись. Таня криво улыбнулась, твердой рукой поднося к губам стакан: спиртное действовало на нее очень медленно, она могла перепить большинство мужчин, которых когда-либо знала. Раньше это было не так, и порой она была почти уверена, что в такой противоестественной выдержке виноват вирус. Поселившиеся в ее крови микроскопические убийцы, похоже, обожали выпить.

Она думала о человеке, который застрелил Графа в его похожем на крепость доме, предварительно уложив одного за другим всех вооруженных охранников. Таня не видела трупов, но то, во что превратился после перестрелки дом, говорило само за себя. Человек, который это сделал, был единственным, чьи авансы Таня решительно отвергла в самом начале. Она горько улыбнулась: ее жизнь была похожа на черно-белый негатив. В ней все было наоборот: Таня щедро дарила свое созданное для любви тело подонкам, от одного вида которых ее тошнило, и на пушечный выстрел не подпускала к себе единственного мужчину, который ей по-настоящему нравился. Когда-то она была уверена, что до самой смерти будет смотреть на всех без исключения мужчин как на подлежащих хладнокровному уничтожению паразитов, наподобие тараканов или блох. Немного проверенного инсектицида с коротким названием ВИЧ, и очередная букашка, представляющая собой ходячий мешок со спермой, немного посучив лапками, испускает дух – быстро, красиво и чисто. Остается лишь одеть букашку в новенький, с иголочки, костюм и сверкающие туфли, положить в дубовый ящик с крышкой и закопать в землю. Разумеется, при этом надо тщательно следить, чтобы кровь раздавленной букашки не попала на вашу кожу, – она смертельно ядовита…

Таня знала имя человека, который невольно нарушил ледяной покой ее отравленной местью души, но предпочитала про себя называть его прозвищем, которое сама же ему и дала, – Инкассатор. Это был очень странный человек, поступки которого были необъяснимы с точки зрения здравомыслящего обитателя Москвы конца двадцатого столетия. На таких, как он, время от времени показывали пальцем уже сто лет назад. Он был обречен просто потому, что белые вороны на воле погибают, растерзанные своими сородичами, и все-таки продолжал жить вопреки всему. Он даже ухитрялся побеждать, но, насколько было известно Тане, победы не приносили ему ничего, кроме новых неприятностей.

Она со вздохом поднялась и нетвердой походкой направилась к бару за новой бутылкой. Бар в ее квартире был богатый – не только потому, что и она, и спонсор любили время от времени сразиться с запертым в бутылке дьяволом, но и потому, что она частенько приводила сюда гостей. Гости были все как один мужского пола и одинаково утверждали, что неженаты. Танина широкая постель служила ареной горячих сексуальных схваток, и в последнее время хозяйка этого уютного гнездышка все чаще ловила себя на том, что, ложась в постель с очередным мужчиной, представляет себе лицо с квадратным волевым подбородком и тонким белым шрамом на лбу. Такие фантазии могли завести ее довольно далеко, и, положив тонкую ладонь на длинное горлышко темной пузатой бутылки, она постаралась выбросить Инкассатора из головы.

– Отвяжись, чудак, – вслух сказала она ему и поразилась, как сильно, оказывается, заплетался ее язык. – Ничего у нас с тобой не получится, понял?

Со стороны прихожей послышался характерный шум, который получается всякий раз, когда кто-нибудь не очень трезвый пытается попасть ключом в замочную скважину. Таня громко скрипнула зубами: она так и не успела согласно своему плану напиться до потери сознания. С хлопком вытащив пробку, Таня поднесла горлышко бутылки к губам и торопливо отхлебнула огромный глоток. Бренди обожгло пищевод и пылающим водопадом обрушилось в желудок. Задыхаясь и кашляя, Таня не глядя сунула бутылку в бар и вышла навстречу спонсору, чуть не упав по дороге. Схватившись за стену, она восстановила равновесие и вполголоса выругалась самыми черными словами, которые знала.

Ей предстояла встреча с Георгиевским кавалером, лауреатом литературной премии и членом Союза писателей Аркадием Игнатьевичем Самойловым, и это обстоятельство отнюдь не способствовало улучшению ее настроения.

В то мгновение, когда входная дверь квартиры распахнулась, на Танином лице включилась радостная улыбка – так включается лампочка в салоне автомобиля, когда открываешь дверцу. Ее роскошный халат слегка распахнулся, обнажив стройное голое бедро и предательски выставив напоказ темный твердый сосок, и ввалившийся в прихожую благоухающий коньяком Самойлов, увидев это зрелище, моментально забыл обо всех своих неприятностях.

* * *

Неприятности у Аркадия Игнатьевича Самойлова были такого свойства, что забывать о них, строго говоря, не стоило.

Весь вчерашний день, всю ночь и часть сегодняшнего утра он провел в гостях, неторопливо путешествуя сначала вверх, а потом вниз по Москве-реке на борту прогулочного теплохода, превращенного в плавучий дворец с двумя бассейнами, сауной и даже небольшим фонтаном, интимно журчавшим посреди бывшей кают-компании. К концу вечера перебравший шампанского Самойлов уже не мог слышать это журчание – в ответ на нею срабатывал условный рефлекс, и лауреату литературной премии приходилось унизительно жаться и терпеть адские муки. Хозяин прекрасно видел, как страдает Аркадий Игнатьевич, но не отпускал его до тех пор, пока не сказал все, что считал нужным. Это было чертовски долго, но приходилось терпеть, поскольку этот человек был дьяволом, по дешевке купившим бессмертную душу Георгиевского кавалера и державшим ее в нижнем ящике стола вместе с другим ненужным хламом.

Хозяина звали Константином Ивановичем. Люди из его окружения в разговорах между собой чаще пользовались другим именем – Костя-Понтиак. Однажды, хорошенько выпив и основательно заправившись кокаином, Аркадий Игнатьевич отважился спросить у одного из гориллоподобных телохранителей хозяина, откуда у того такая странная кличка.

– Это Понтиак, что ли? – не сразу вник в суть вопроса охранник, с трудом понимавший предложения, в которых было больше пяти слов. – Нормальное погоняло. Почему такое? Так это же ежу понятно. Он больше всего что любит? Понты колотить и коньяк хавать. Понты и коньяк, понял? Вместе выходит “Понтиак”. Машина такая есть, слыхал?

Аркадий Игнатьевич вежливо поблагодарил гориллу и отошел в сторонку, про себя поражаясь меткости прозвища. Понтиак действительно обожал пускать пыль в глаза – выражаясь языком оригинала, “колотить понты”, – и мог за один вечер вылакать два с половиной литра коньяка. Его начавшие редеть слегка вьющиеся волосы издали пылали чистым оранжевым цветом, а кожа поражала молочной белизной с голубоватым оттенком, как это часто бывает у рыжих людей. Он был огромен, рыхл, громогласен, упакован в тесный смокинг и с головы до ног увешан золотом, начиная от огромной золотой цепи, похожей на ту, по которой ходил взад-вперед Ученый Кот, и кончая верхней челюстью, сверкавшей, как золотой запас какой-нибудь небольшой европейской страны. По слухам, даже его огромный никелированный пистолет имел детали, покрытые чистым золотом, не говоря уже о золотой зажигалке, массивных золотых часах и прочих мелочах наподобие перстней и брелоков. Если бы кто-то исхитрился пристрелить Понтиака в темном переулке и обобрать труп, храбрец мог бы разбогатеть, даже не трогая бумажник своей жертвы: по огромной туше Понтиака было рассредоточено не меньше килограмма золота высшей пробы.

Понтиаку было около пятидесяти лет, и он до сих пор не мог равнодушно пройти мимо любой юбки. С тех пор как Самойлову удалось заполучить Таню, с которой он познакомился на даче у покойного банкира Арцыбашева, литератора терзало беспокойство: он знал, что Таня, скорее всего, неверна ему, но показать свою содержанку Понтиаку значило потерять ее раз и навсегда. Понтиак был чудовищно, до неприличия богат и не остановился бы ни перед чем, чтобы отобрать у Самойлова его любимую игрушку. Ему ничего не стоило сделать так, чтобы Самойлов ушел с его пути, а возможно, и из жизни.

Вот уже около года основную часть своих доходов Аркадий Игнатьевич Самойлов получал не от издателей, а из рук Кости-Понтиака. Именно на эти деньги были куплены правительственный “ЗиЛ”, квартира для любовницы и многое другое, без чего Аркадий Игнатьевич теперь просто не мыслил своего существования. Понтиак, разумеется, был далек от мысли заниматься благотворительностью. Он сделал на Самойлова ставку, и теперь холил его и лелеял, как рачительный хозяин породистого жеребца, который в перспективе может выиграть престижную скачку. Нажитые разбоем и грабежом деньги своей чудовищной массой выталкивали Понтиака наверх, в сферы, вплотную соприкасающиеся с властью. Его деловые интересы стали все чаще пересекаться с интересами высокопоставленных особ, в чье общество Понтиаку с его откровенно бандитской физиономией, золотыми побрякушками и пухлым досье, которое вели на него сотрудники ФСБ и отдела по борьбе с организованной преступностью, хода не было. Понтиаку стало тесно. Чтобы расти дальше, ему необходимо было потеснить тех, кто стоял у кормила власти. “Кормило” было ключевым словом. Понтиак понятия не имел, что оно означает кормовое весло старинного парусного судна или, попросту говоря, руль. Он был уверен, что “кормило” происходит от слова “кормить”. У него это слово ассоциировалось с длинным деревянным корытом, наполненным стодолларовыми купюрами, возле которого, чавкая и сыто похрюкивая, толкались всякие депутаты, кандидаты и прочие кремлевские функционеры в скромных деловых костюмчиках по пятьсот долларов. Он дошел до того, что видел во сне их ненавистные поросячьи рыла. Выход был один – прорваться к кормилу, растолкав всю эту чиновничью сволочь, но на пути к цели непреодолимым препятствием стояли демократические, черт бы их побрал, выборы. Пройти через эту мясорубку самолично и добиться своего законным путем нечего было и мечтать, и Понтиак начал присматривать подставное лицо – человека, у которого имелся шанс пролезть в Думу и который в то же время оставался бы послушной марионеткой в его жирных веснушчатых руках, пальцы которых были унизаны тяжелыми золотыми перстнями.

Такой человек отыскался неожиданно быстро и клюнул буквально на голый крючок. Стоило пошелестеть перед писателем Самойловым веером зеленых банкнот, как тот с готовностью принял наиболее удобную для вылизывания хозяйского седалища позу. Он действительно оказался проституткой в штанах, как и говорили Понтиаку отыскавшие литератора люди, и Понтиак обращался с ним соответственно. Но денег он не жалел, и Самойлов был предан ему душой и телом.

Вскоре, увы, выяснилось, что преданность Самойлова имеет свои минусы. Этот Георгиевский кавалер на поверку оказался тупее барана, и оставалось только гадать, как ему при таких умственных способностях удалось накосить достаточно “капусты” на то, чтобы купить себе Георгиевский Крест, литературную премию и членство в Союзе писателей. Его плешивая голова напоминала Понтиаку чудовищный миксер, внутри которого четкие, идеально простые инструкции перемалывались и смешивались с обрывками других инструкций и вычитанных где-то прописных истин, превращаясь в результате в полное дерьмо, способное вызвать у слушателя лишь жалостливое презрение.

Вот уже несколько месяцев Самойлов с подачи нанятых Понтиаком “экспертов” разыгрывал чеченскую карту. Сочиненная видавшим виды спичрайтером стряпня была густо замешана на национальном самосознании и территориальной целостности великой Российской державы. По большому счету вся эта чепуха косвенно выражала интересы Понтиака: в последнее время чеченские бригады сильно потеснили московскую братву и ни в какую не желали останавливаться на достигнутом. Микроскопическая дырочка, которую эти крысы прогрызли в глубоком кармане Понтиака, вдруг начала расширяться с пугающей скоростью. Понтиак, стиснув зубы, выжидал: начинать широкомасштабную уличную войну ему не хотелось. Он очень рассчитывал на Самойлова и подготовленное им общественное мнение. План, разумеется, был долгоиграющий, с дальним прицелом, но чертов литератор испортил все с самого начала.

Недоумку следовало немедленно вправить мозги, и Понтиак сделал это с присущей ему решительностью, не упустив заодно случая пустить пыль в глаза. Он загрузил свой собственный прогулочный теплоход гостями, шампанским, коньяком и шлюхами и отчалил от пристани, прихватив с собой Самойлова.

Прогулка вышла веселой, и у Понтиака дошли руки до Самойлова только ближе к вечеру, когда литератор уже успел выпить не меньше литра шампанского, основательно разбавив эту шипучку коньяком. Глаза у него были как два оловянных шарика, он заметно покачивался, придерживаясь свободной от бокала рукой за поручень верхней прогулочной палубы, и как-то неестественно держал ноги. Колени у него были плотно сдвинуты, словно господин писатель пытался без помощи рук удержать сползающие штаны, и Понтиак не сразу, но все-таки понял, что Самойлову просто необходимо отлить. С мстительным удовольствием проигнорировав это обстоятельство, Константин Иванович приступил к давно намеченной экзекуции.

– Слушай, ты, Достоевский, – сказал он, нависнув над писателем своей огромной тушей, – ты Тургенева в школе проходил? Я тут недавно классную книжку нарыл. Тебе не попадалась? “Муму” называется. Там про то, как один мужик свою собаку утопил. Взял, падло, собаку, вывез на середину речки, привязал на шею камень и пустил поплавать. Жалостливая книжка. Прямо как в жизни. Я, как прочитал, сразу про тебя вспомнил.

– Это лестно, – деликатно рыгнув в сторонку, пробормотал Самойлов, нетерпеливо переступая ногами. “Интересно, – подумал Понтиак, – попросится он в сортир или прямо тут обмочится?” – Только я не совсем улавливаю, какая тут связь…

– Связь, браток, тут простая, – пророкотал Понтиак, сверкая золотыми зубами в лучах заката. – Ты – моя собака, понял? Пес приблудный, кобель шелудивый. Захочу – утоплю, захочу – с кашей схаваю. Ты что, гнида волосяная, делаешь? Я чем тебе велел заниматься?

Он с глубоким удовлетворением заметил, как затряслась сжимавшая бокал рука Самойлова.

– П-проводить предвыборную агитацию, – слегка запинаясь и трезвея буквально на глазах, ответил Аркадий Игнатьевич. – Взывать к национальному самосознанию великороссов и клеймить позором чеченских бандитов.

– О! – Понтиак значительно поднял кверху жирный палец, на котором блестел перстень. Обомлевшему Самойлову на миг показалось, что палец Понтиака вот-вот проткнет дыру в закате, и оттуда струей брызнет кровь. – Клеймить позором! Бандитов, блин! Чеченских! Ты кто? Ты, сучара подзаборная, писатель, властитель, типа, умов и душ. А ты что делаешь, макака толстозадая? Позавчера предвыборное собрание было. Что ты на нем говорил? Ты хоть помнишь, что ты нес, сказочник ты хренов? Ты же звал лохов идти на рынки, кавказские палатки громить! Ты, козлина плешивая, с трибуны сказал, что чеченов надо мочить. Оно, конечно, надо, но думать своей репой тоже иногда надо!

– Я?! – искренне поразился Самойлов. – Я такое говорил? Не может быть!

Понтиак негромко выматерился, полез во внутренний карман смокинга и сунул почти в лицо Самойлову сложенную вчетверо газету.

– На, блин, читай. Портретом тоже можешь полюбоваться.

На нечеткой газетной фотографии был изображен Аркадий Игнатьевич, запечатленный в тот момент, когда он делал с трибуны неприличный жест: левая рука лежит на сгибе правой, предплечье которой вместе со стиснутой в кулак кистью задорно вскинуто кверху. Разглядывая фото, Самойлов смутно припомнил, что он действительно делал какие-то жесты руками, чтобы усилить впечатление от своей речи. Честно говоря, тот вечер вспоминался как в тумане. Он был страшно возбужден, то и дело прикладывался к своей фляге и все время курил траву. Теперь он с некоторым опозданием понял, что делать это все-таки не стоило'.

Статья, помещенная под фотографией, изобиловала цитатами из предвыборной речи Аркадия Игнатьевича. Из нее следовало, что литератор Самойлов призывает свой электорат объединиться в боевые дружины и совместными усилиями изгнать лиц кавказской национальности сначала из Москвы, а потом и вовсе с лица многострадальной планеты Земля, Тон статьи был довольно сдержанным: видимо, то ли автор, то ли редактор отчасти разделял взгляды лауреата.

– Ну а что такого? – немного придя в себя, обиженным тоном спросил Самойлов, возвращая газету Понтиаку. Понтиак взял у него газету и не глядя швырнул через плечо. Сложенный в несколько раз газетный лист, бешено вращаясь в горизонтальной плоскости, спланировал вниз и беззвучно шлепнулся в пенную кильватерную струю. Розовая от закатного солнца вспененная вода подхватила его, завертела, он несколько раз мелькнул в водовороте, затем всплыл позади теплохода. Самойлов грустно посмотрел ему вслед. Он любил видеть свое имя напечатанным на титульных листах книг и страницах газет. Предвыборные плакаты с той самой фотографией, что стояла на комоде у Тани, ему тоже нравились. – Что такого? – повторил он, борясь с желанием схватиться рукой за то место, которое причиняло ему все возрастающее беспокойство. – В конце концов, публика меня поддержала.., почти вся. И тон статьи вполне нейтральный…

– Коз-зел, – с расстановкой процедил Понтиак. – Значит, так. Завтра после обеда к тебе заедет мой адвокат. Подашь на газету в суд за клевету. Публика – дерьмо, а вот Центризбиркому такая, типа, агитация навряд ли покатит. Не дай Бог, другие газеты за нее ухватятся, а там, глядишь, и эти суки с телевидения подгребут… Они тебя моментом спалят. И тогда я тебя точно закопаю, Мопассан. Ты считал когда-нибудь, сколько я в тебя бабок вбухал? Ты что творишь, вошь лобковая?

– Ну, виноват, – промямлил Самойлов. – Но ничего же страшного. Всего-то один митинг в задрипанном клубе…

– Митинг”. – презрительно передразнил Понтиак. – А покрышки таксистам в Быково кто резал – Пушкин? Молчи, мурло, я сам знаю, что классик не виноват. У него алиби, он уже полторы сотни лет землю парит. Ведь это ты с ножичком развлекался, детство золотое вспоминал! А один умник с фотоаппаратом стоял в сторонке и щелкал. Целую пленку отщелкал, а потом пошел в газету – продавать. Хорошо, что ихний пахан – ну, редактор, – мой человек. Он мне эти фотки подогнал и фраера этого сдал с потрохами, так что пленочка уже тю-тю… Но ты… Ты, сука, как посмел на всю Россию облажаться? Ты кого подставляешь, животное?

Он сгреб Самойлова за галстук и прижал спиной к поручням, немного отстранившись на тот случай, если утонченный мочевой пузырь литератора не выдержит внутреннего давления. Чувствуя, как холодит затылок исходящий от октябрьской воды ветерок, Самойлов прохрипел бессвязные слова покаяния, после чего его отпустили и напоследок несильно ткнули в лицо открытой ладонью.

– Ладно, – сказал Понтиак, – на этот раз прощаю. Коней на переправе не меняют. Но если еще раз… Ну, ты меня понял. Беги в сортир, а то обделаешься при всем честном народе…

Глядя вслед радостно семенящему прочь Самойлову, Понтиак подумал, что так оно, наверное, и должно быть: умный не годится на роль марионетки, а с дурака взятки гладки. Просто надо не отпускать его далеко, держать поводок покороче и все время дудеть в уши, подсказывая каждое слово, каждый шаг. Как этот тип, который сидит в театре в специальной будке под сценой и заглядывает балеринам под юбки. Покушение на него организовать, что ли… Неудачное, конечно, просто для поднятия рейтинга.

Последняя мысль пришла ему в голову скорее по инерции. Его воображением целиком завладел образ суфлера, сидящего в своей будке и пялящегося на ноги балерин с расстояния в несколько сантиметров.

– Ба-ба-ба, – задумчиво сказал Понтиак, глядя, как догорает на западе полоска заката. – Бу-бу-бу… Бабу бы, – закончил он и заторопился вниз – туда, где звенели бокалы и визгливо хохотали наемные валютные шлюхи.

Глава 8

– Здравствуйте, – с ярко выраженным кавказским акцентом сказал квартирант из восемнадцатой квартиры, вежливо разворачиваясь плечом вперед, чтобы спокойно разминуться на узкой лестнице со своим широкоплечим соседом.

– Доброе утро, – ответил Юрий, подумав, что за считанные дни этот утренний обмен приветствиями превратился почти в ритуал. Кавказец встречался ему на лестнице с монотонной регулярностью строго соблюдающего расписание поезда. “Пасет он меня, что ли? – с неудовольствием подумал Юрий, ставя торчком воротник куртки и выходя под моросящий дождь. – Чем, интересно знать, он занимается по ночам?"

"Победа” сегодня заводилась долго и неохотно – видимо, хандрила по случаю плохой погоды. Лезть в ее закопченные, промасленные, черные от дорожной грязи потроха у Юрия не было никакой охоты, и он терпеливо терзал стартер до тех пор, пока старенький движок не ожил. Из головы упорно не выходили чеченцы, против которых собирался выступить Валиев. Затея с профсоюзом казалась Юрию заранее обреченной на провал. Светловолосый парень был прав: частные таксисты – анархисты от природы, и на бешеные московские улицы они сбежали именно от бюрократии во всех ее видах и формах. Глядя на убегающую под колеса ленту асфальта, легко тешить себя иллюзией свободы. Ведь не каждый же день нарываешься на голодного инспектора ГИБДД с тремя детьми и больной женой или на отморозка с волыной в кармане и золотой цепью на шее, который предлагает тебе защиту от самого себя в обмен на твою выручку. Валиев рисковал остаться один и притом в очень невыгодном положении бунтовщика и смутьяна, с которыми во все времена поступали одинаково.

Юрий коротко посигналил, прогоняя с дороги ушастого спаниеля из соседней пятиэтажки. Этот симпатичный негодяй почему-то полюбил задирать лапу у заднего колеса “Победы”. У спаниеля была не менее симпатичная хозяйка лет тридцати или около того, но, к сожалению, помимо нее существовал еще и хозяин, который ездил на джипе и не расставался с трубкой мобильника, наверное, даже в постели.

Юрий не спеша подъехал к заправке. Пока он заливал в бак бензин, на длинной морде “Победы”, казалось, стыло недовольное выражение. Ее явно не устраивали жалкие двадцать литров, которые предлагал ей хозяин. Несмотря на возраст, а точнее, именно благодаря ему аппетит у “Победы” был отменный. – Юрий намеренно не пытался установить, каков расход топлива у его автомобиля, но и без того было ясно, что он до неприличия огромен.

Юрий повесил шланг, закрыл бак и сел за руль. Перед ним лежал город – огромный, шумный, мокрый от моросящего затяжного дождя, серый и пестрый, суетливый. Нужно было всего-навсего включить передачу и тронуться с места, чтобы на весь день погрузиться в этот сумасшедший водоворот проблем и решений. Вслед за этими мыслями как-то само собой всплыли воспоминания, ностальгия по армии, где все было просто и всегда находился кто-то, готовый думать и принимать решения за тебя. К сожалению, подумал Юрий, эти решения не всегда оказывались верными.

– Нет уж, – произнес он вслух, – Уж лучше я как-нибудь сам все решу. Правда, старушка?

"Победа” сдержанно пророкотала двигателем, и в этом тарахтении Юрию послышалось одобрение.

– Поехали, обжора, – сказал он машине, включая передачу. – Давай-ка попробуем отработать хотя бы твой бензин.

"Победа” ничего не имела против. Они выехали с заправки и отправились колесить по городу, подбирая пассажиров. У некоторых вид древнего автомобиля вызывал улыбку, иные попросту пугались, не уверенные, что на этой машине можно проехать двести метров и остаться в живых, кому-то было все равно – лишь бы эта развалюха двигалась поживее и довезла их куда надо.

День складывался удачно. Возможно, в этом Юрию помог дождь: потенциальные пассажиры торопились побыстрее юркнуть в салон, не имея никакого желания стоять на бровке тротуара в вихрях летящей из-под колес грязной воды и дожидаться автомобиля поновее и поприличнее. “Дворники” древней конструкции судорожными рывками ползали взад-вперед по стеклу, издавая монотонный скрип, “Победа” резво бежала вперед, опасно кренясь на поворотах, так, что пассажиры принимались хвататься за что попало в попытке удержать равновесие. Среди них попадались и молчуны, и разговорчивые, и к полудню Юрий выслушал не менее полдюжины длинных монологов. В разговорах то и дело всплывала тема чеченцев, и Юрий, крутя баранку, думал о том, что без этого, видимо, просто невозможно обойтись. Испокон веков обыватели просто не могли существовать без жутких слухов, которые зловещим шепотом передавались из уст в уста. Кошмарные истории о маньяках, о бандах “попрыгунчиков”, о нервно-паралитических ядах в водопроводе… В восемьдесят шестом главной стала тема Чернобыля. Тогда все поголовно боялись радиации и готовились переправить своих детей хоть за Урал, хоть к черту на рога, лишь бы подальше от границы Белоруссии и Украины. Крысы-мутанты, ядовитые тараканы… А теперь вот – Чечня.

Юрий понимал, конечно, что далеко не все сводится к досужим вымыслам. Даже слух о ядовитых тараканах в момент своего возникновения наверняка имел под собой реальную основу. Что же касалось чеченских бандитов, то их Юрий видел собственными глазами, убивал своими руками и носил на теле несколько оставленных ими отметин. Они представляли собой вполне реальную угрозу, но Юрий не мог поверить, что здесь, в Москве, опасность настолько велика, как в один голос утверждали уличные сплетники и некоторые средства массовой информации.

В начале первого он оставил машину у бровки тротуара и на несколько минут забежал в кафетерий, чтобы наскоро выпить горячего чая и перекусить. Он отсутствовал совсем недолго, но, вернувшись, обнаружил на забрызганной свежей дорожной грязью дверце машины коряво выведенную чьим-то преступным пальцем надпись: “Я не хачу МЫЦА!!!” Судя по орфографии, "решил Юрий, надпись сделал чеченский бандит. Он посмотрел вдоль улицы в обоих направлениях и почти сразу заметил в отдалении двух “бандитов”, поспешно юркнувших в какой-то двор. Лет этим преступникам было где-то от десяти до двенадцати, и, насколько смог разглядеть Юрий, один из злоумышленников был девочкой.

Он зажег сигарету, прикрывая ее от дождя ладонями, и сделал глубокую затяжку, все еще глядя вслед убежавшим детям. В последнее время он все чаще засматривался на детей. Ему вдруг стало казаться, что он напрочь утратил цель своего существования. Трескучая фразеология, до отказа набитая идеями патриотизма и беззаветного служения чему-нибудь, была высосана из пальца. Конечно, думал Юрий, медленно садясь в машину, человек представляет собой нечто большее, чем просто животное. Но это вовсе не отменяет элементарных законов биологии. Для того чтобы человечество продолжало жить и, что называется, покорять вершины на пути прогресса и процветания, оно в первую очередь должно размножаться.

Он съехал на сиденье пониже, откинулся на спинку и закрыл глаза. Перед ним почти сразу же возникло знакомое лицо: светлые волосы, карие глаза, мягко очерченные губы, почти незаметная родинка в правом уголке рта… Острая боль немедленно вонзилась в грудь и стала выедать душу изнутри, как червяк выедает содержимое ореха. Он с привычным чувством вины вспомнил, что так и не попал на похороны, потому что валялся в это время на больничной койке. Кто-то каждый день присылал ему цветы и фрукты, как беременной женщине, но кто этим занимался, он так и не узнал. Ясно было только, что это не Алена: с того света не шлют подарков. В том, что она умерла, не было никаких сомнений: Юрий сам закрыл ей глаза, а он, как и всякий участник интенсивных боевых действий, был экспертом по этой части. Цветы он отдавал медсестре Ирочке, некрасивой пигалице с вечно красным носом и слезящимися глазами, а фруктами одаривал соседей по палате. Сам он к ним даже не прикасался, подозревая, что это майор ОБОПа Разгонов пытается таким образом загладить неловкость. Он не желал принимать угощение из рук человека, который был ему противен.

В боковое окошко кто-то постучал. Юрий открыл глаза и невольно вздрогнул. Он унесся мыслями далеко от этого места и не сразу сообразил, где находится. Рука метнулась к тому месту, где должен был лежать готовый к бою автомат, но вместо холодного казенника пальцы сомкнулись на головке рычага переключения передач, и Юрий немного расслабился. Перед ним был вовсе не боевик – просто какой-то кавказец в кожаной куртке и черном кожаном кепи, похожем на кастрюльку. Из-под кепи буйно выпирала вороная, жесткая, как стальная проволока, шевелюра, о которую наверняка сломалась не одна расческа, смуглые щеки почти до самых глаз заросли колючей синеватой щетиной, а белки темно-карих, почти черных глаз были слегка желтоватыми и наводили на мысль не то о болезни, не то об очень нездоровом образе жизни. В вырезе черной рубашки, которая виднелась из-под незастегнутой куртки, поблескивала золотая цепь.

– На Казанский подбросишь? – спросил кавказец. Юрий без труда уловил знакомый акцент и подавил вздох. Ему невольно вспомнилась старая песенка-дразнилка с припевом: “Евреи, евреи, кругом одни жиды”. Если бы тот, кто сочинил этот сомнительный шедевр, был жив по сей день, он непременно сделал бы героями своего произведения не евреев, а чеченцев. “Перебой с водой возник – воду выпил боевик”. Что-нибудь в этом роде.

– Садись, – сказал Юрий, заводя мотор. Чеченец по-хозяйски разместился на заднем сиденье и немедленно закурил.

– Хорошая машина, э? – сказал он после недолгой паузы. – На помойке подобрал?

– Я тебя сюда силой не тащил, – не оборачиваясь, ответил Юрий. – Остановить?

– Зачем остановить? – не понял чеченец. – На Казанский давай, поезд встречать надо. Придумал – остановить!.. – Он помолчал, сосредоточившись на своей сигарете, а потом заговорил снова. Тон у него теперь стал немного другим, и Юрий слегка насторожился. – Калымишь, брат? – спросил чеченец. – Много за день получается?