Помоги проекту - поделись книгой:
Это казалось очевидным, но если так, то нужно учитывать, что Илия подразумевал нечто совершенно другое под “незнакомым местом”. “Тот, Кто Таится у Порога” звучало зловеще, и Дюарт без всяких шуток представлял себе, что появление “таящегося у порога” должно сопровождаться боем цимбал и горластыми раскатами грома. Какой порог? Кто таится? И, наконец, что, черт возьми, имел в виду Илия, заклиная своего наследника не взывать к холмам? Дюарт представил себе, как он или еще кто-то стоит в лесу и взывает к холмам. Это трудно вообразить даже в шутку, в этом есть что-то нелепо-абсурдное. Это тоже надо показать кузену Стивену.
Он перешел к третьему заклинанию. У него не было никакого желания или склонности тревожить лягушек, светляков или козодоев, так что в этом отношении он вряд ли нарушит инструкцию, но “чтобы не оставлять свои замки и запоры”! О небо! Существовало ли когда-нибудь что-либо более бестолковое, неясное и двусмысленное? Какие замки? Какие запоры? Поистине прапрадедушка говорил загадками. Да и хотел ли он, чтобы его наследник искал объяснения этим загадкам? И если да, то как? Не подчиниться его просьбам-заклинаниям и ждать, что что-то произойдет? Это не казалось Дюарту ни мудрым, ни эффективным.
Он опять отложил документ. В нем росло негодование – куда ни кинь, всюду клин: чем больше он узнавал, тем больше заходил в тупик. Было совершенно невозможно сделать какие-либо выводы из собранной информации, разве что догадаться, что старый сварливый Илия явно занимался деятельностью, которую не одобряли местные жители. У Дюарта даже появилась мысль, что дело может быть в контрабанде, переплавляемой, допустим, вверх по течению Мискатоника и его притокам к башне.
Большую часть оставшегося дня Дюарт занимался грузом, который он распаковывал днем раньше. Нужно было заполнить бланки, заплатить по счетам и все проверить. Проглядывая список, написанный почерком его матери,– список ее вещей, который он раньше никогда не видел, он дошел до пункта, помеченного
Он открыл пакет, в котором лежали четыре письма без конвертов, как было принято много десятилетий назад. На них не было марок, зато стоял штамп об уплате почтового сбора и остатки сломанных печатей. Письма были пронумерованы тем же почерком и лежали согласно порядковым номерам. Дюарт осторожно открыл первое письмо; все письма были на добротной бумаге и написаны очень мелким почерком, к которому нелегко было привыкнуть. Он просмотрел письма по очереди в поисках года написания, но ничего не нашел. Он откинулся в кресле и начал их читать по порядку:
“Нью-Даннич, 27 апреля.
Досточтимый друг!
Что касается дел, о которых у нас был известный разговор, то я вчера ночью видел Существо, имевшее внешность такую, как мы искали, с крыльями из темного вещества и как бы змеями, выползающими из Его тела, но прикрепленными к Нему. Я зазвал Его к Холму и заключил Его в Круге, но с большим трудом и мучением, так что могло показаться, что Круг недостаточно могуществен, чтобы удержать подобных Тварей достаточно долго. Я пытался разговаривать с Ним, но не очень успешно, хотя из того, что Оно лопотало, следует, что Оно из Кадата в Холодной Пустоши, что рядом с плато Ленг, упомянутым в Вашей Книге. Разные люди видели огонь на Холме и говорили об этом, и один из них, по имени Вилбур Коури, может наделать бед, он много о себе мнит и по натуре очень любопытный. Горе ему, если он придет к Холму, когда я там, но я не сомневаюсь, что он не придет. Я очень хочу и желаю больше узнать об этих делах, в которых Мастером был Ваш благородный предок, Ричард Б., чье имя останется навсегда высеченным на камнях для Йогг-Сотота и всех Великих Древних. Душа моя радуется, что Вы опять в наших местах, и я надеюсь навестить Вас, как только я возвращу себе моего Скакуна, ибо я не хотел бы ездить на ком-либо другом. Я слышал ровно неделю назад ночью сильный крик и вопль из леса и подумал: наверное, Вы вернулись в свой дом. Я скоро навещу Вас, если Вам удобно, и остаюсь, сэр,
Ваш верный слуга Джонатан Б.”
Прочитав первое письмо, Дюарт немедленно принялся за второе.
“Нью-Даннич, 17 мая.
Мой благородный друг!
Я получил Вашу записку. Я опечален, что мои скромные усилия создали трудности для Вас, и для нас, и всех тех, кто служит Тому, чье имя нельзя называть, или всем Великим вместе, но так уж произошло, что назойливый дурак Вилбур Коури все же захватил меня врасплох у Камней во время моих занятий и закричал, что я колдун и мне придется худо, если он обо мне расскажет. Тогда я, будучи весьма возмущен, напустил на него То, с чем я беседовал, и он был разорван, и окровавлен, и взят с моих глаз туда, откуда Это пришло, и куда его унесло, не ведаю, но знаю лишь, что его больше не увидят в этих краях и он не сможет рассказать, что видел и слышал. Признаюсь, что я был весьма напуган этой сценой, и тем более, что не знаю, как Те снаружи смотрят на нас. Думаю, что Они благодарны нам за то, что мы предоставляем им этот проход, иболгетого, весьма страшусь, что Другие могут таиться и ждать там, ибо имею причину верить этому, так как недавно вечером изменил слова, что в Вашей Книге, и скоро увидел нечто поистине ужасное в привычном месте – огромную Тварь, формы которой все время менялись так, что видеть это было невыносимо, и эту Тварь сопровождали меньшие существа, игравшие на инструментах, схожих с флейтами, музыку весьма странную и непохожую на то, что я прежде слышал. Видя и слыша это, я остановился в смущении и тем заставил названное привидение исчезнуть. Что это могло быть, я не знаю, и в Книге ничего об этом не говорится, если это не был какой-то Демон из Ира или из-за пределов Н'нгра, что лежит на дальней стороне Кадата в Холодной Пустоши, и я прошу Вашего мнения и Вашего совета, ибо не хочу уйти, не завершив этот поиск. Надеюсь, что смогу вскоре увидеть Вас.
Остаюсь, сэр, Ваш верный слуга по знаку Киша
Джонатан Б.”
Очевидно, между этим письмом и третьим был достаточно большой промежуток времени, так как, хотя последнее не имело даты, указание на погоду говорило о разрыве по меньшей мере в полгода.
“Нью-Даннич.
Благородный брат!
Я весьма спешу объяснить, на что я наткнулся вчера ночью в снегу. Это были большие следы ног, вернее, мне не следует говорить “ног”, ибо они были более похожи на следы лап с когтями чудовищного размера – диаметром значительно больше фута и длины еще большей, может быть, фута два. Они имели перепончатый вид, по крайней мере частично, и все в целом в высшей степени таинственно и странно. Об одном таком отпечатке сообщил Олни Бауэн, который был в лесу, охотясь на куропаток, и, вернувшись, рассказал об этом, но никто ему не верил, кроме меня. Не привлекая внимания к себе, я слушал и узнал, где он видел следы, а затем пошел туда сам, чтобы удостовериться; увидев первый же след, я вдруг почувствовал, что другие подобные можно найти глубже в лесу, в чем вскоре и убедился. Я набрел на великое их множество у камней, но не видел каких-либо живых существ; осмотрев же следы, рассудил, что они, судя по всему, оставлены крылатыми тварями. Я обошел кругом камней, потом опять, по более широкому кругу, пока не наткнулся на следы человека и пошел по ним; я увидел, что расстояние между ними стало шире, как если бы тот бежал, что меня расстроило и встревожило, и не зря, ибо следы кончались на краю леса, внизу по дальней стороне холма, и в снегу лежало ружье, несколько перьев куропатки и шапка, по которой я узнал Джедедию Тиндала, подростка четырнадцати лет. Расспросив о нем этим утром, я выяснил, что он пропал, как я и боялся. После чего я рассудил, что какой-то проход был оставлен и Нечто прошло через него, но не знаю, что это могло быть, и прошу Вас, если знаете, указать, где в Книге я могу найти заклинание, чтобы отослать Его обратно, хотя из количества следов может показаться, что Их было несколько, и все немалого размера; не знаю, видимы Они или невидимы, ибо никто Их не видел, включая меня, и я особенно хотел бы знать, являются ли они слугами Н., или Йогге-Сототе, или кого другого, и не случалось ли Вам встречаться с чем-либо подобным. Я прошу Вас поспешить с этим делом, а то как бы эти существа не вершили разор дальше, ибо Они явно питаются кровью, как и Другие, и никто не знает, когда Они опять придут с той стороны опустошать нас и охотиться на людей, чтобы прокормиться.
Йогг-Сотот Неблод Цин!
Джонатан Б.”
Четвертое письмо было в некоторых отношениях самым страшным из всех. Уже первые три письма как бы окутали Дюарта смесью изумления, омерзения и страха; но в четвертом чувствовался уже невероятный, леденящий ужас, который, однако, был даже не в том, что говорилось, а в том, что подразумевалось.
“Нью-Даннич, 7 апреля.
Мой дорогой досточтимый друг!
Готовясь ко сну прошлой ночью, я услышал Это, подлетевшее к моему окну и звавшее меня по имени. Оно обещало прийти ко мне; но я смело подошел в темноте к этому окну и выглянул; не увидев ничего, открыл окно, и сразу почувствовал трупный смрад, который был почти непереносимым, и отпрянул. Нечто, пройдя беспрепятственно через окно, коснулось моего лица, и Оно было как желе, частично покрытое чешуей, и тошнотворно-отвратительное настолько, что я, кажется, потерял сознание и лежал там, не знаю сколько времени. Не успел я закрыть окно и лечь в кровать, как дом начал трястись, будто было землетрясение и Нечто ходило по земле в окрестностях, рядом с домом, и опять я слышал, как Оно зовет мое имя и дает такой же обет, на что я не далникакого ответа, но думал только: что я такого сделал, что сначала крылатые твари, слуги Н., прошли через проход, оставленный из-за неправильного употребления арабских слов, а теперь это Существо, о котором я ничего не знаю, кроме того, что это Ходящий по Ветрам, известный под несколькими именами, а именно Вендиго, Итака или Лоэгар, которого я никогда не видел и, может быть, не увижу? У меня на душе очень неспокойно, как бы не случилось такое, что, когда я пойду просить камни и взывать к холмам, то выйдет не Н. и не С., а этот другой, который звал мое имя с акцентом, неизвестным на этой Земле; и если это случится, умоляю Вас прийти ночью и закрыть этот вход, чтобы не пришли Другие, которым нельзя ходить среди людей, ибо зло, вершимое Великими Древними слишком велико для таких, как мы, и пусть хотя бы Старшие Боги если не уничтожат их, но заключат в этих пространствах и глубинах, куда достигают камни, в те часы, когда светят звезды и луна. Я у верен, что я в смертельной опасности, и я бы возрадовался, если бы это было не так, но я не слышал, чтобы какая-то Тварь на Земле звала мое имя ночью, и я очень страшусъ, что мое время пришло. Я не прочел Ваше письмо достаточно внимательно, и я неправильно понял Ваши слова, ибо неверно истолковал то, что Вы написали: “Не вызывай То, с чем не можешь совладать”, что подразумевает: То, что, в свою очередь, может вызвать что-то такое против тебя, что самые могучие средства окажутся бесполезными. Проси всегда малого, чтобы Великий не ответил на твой зов и не имел власти больше, чем ты. Но если я сделал не то, умоляю Вас исправить это как можно скорее.
Ваш покорный слуга в услужении Н. Джонатан Б.”
Дюарт долго сидел, обдумывая эти письма. Теперь стало ясно, что прапрадед занимался какими-то дьявольскими делами, в которые он посвятил Джонатана Бишопа из Данвича, недостаточно информировав своего протеже. Дюарт пока не мог понять сущности всего этого дела, но, по-видимому, оно было связано с колдовством и общением с духами умерших. Однако то, что подразумевали эти письма, было одновременно кошмарно и невероятно, и он уже склонен был думать, что они могут быть частью хорошо продуманного розыгрыша. Был только один, хотя и утомительный способ выяснить это. Библиотека Мискатоникского университета в Архаме, наверное, еще открыта, и можно просмотреть подшивки архамских еженедельников, чтобы по возможности узнать имена всех тех, кто исчез или погиб при странных обстоятельствах в период между 1790-м и 1815 годами. Ему не хотелось идти: с одной стороны, нужно было еще проверить вещи по списку; с другой – его не радовала мысль о том, что придется опять рыться в кипах документов, хотя газеты были небольшого размера, с малым количеством страниц и просмотр не требовал много времени. Вскоре он отправился в путь, надеясь проработать все время до самого вечера, если, конечно, получится.
Когда он закончил, был уже поздний час. Он обнаружил то, что искал, в газетах за 1807 год, но он нашел много больше того, что искал. Сжимая губы, Чтобы сдержать охвативший его ужас, он составил аккуратный список своих находок и, едва придя домой, сел за стол и попытался систематизировать и проанализировать обнаруженные факты.
Первым было исчезновение Вилбура Коури, за которым последовала пропажа мальчика, Джедедии Тиндала. Затем четыре или пять других исчезновений, происшедших несколько позднее, и, наконед, пропал сам Джонатан Бишоп! Но открытия Дюарта на этом не закончились. Еще до того, как Бишоп исчез, вновь обнаружились Коури и Тиндал, один -в окрестностях Нью-Плимута, другой -в Кингспорте. Тело Коури было сильно изорвано и покалечено, а у Тиндала не было никаких следов насилия; но оба были найдены только через несколько месяцев после исчезновения. Эти ужасные находки придавали вес письмам Бишопа. Но, несмотря на всю эту добавочную информацию, общая канва событий была еще далеко не ясной, а их значение таким же неопределенным, как и раньше.
Дюарт все больше думал о своем кузене, Стивене Бейтсе. Бейтс был ученым, авторитетом по ранней истории штата Массачусетс. Более того, он имел доступ к самым закрытым архивам, и мог помочь Дюарту. В то же время Дюарт почувствовал, что следует быть осторожным; надо продвигаться не спеша и вести расследование, по возможности не привлекая других, чтобы не возбудить чье-либо любопытство. Как к нему пришло это убеждение, он не мог понять: как будто бы не было причин для такой скрытности, и все же, как только он начинал думать об этом, он опять упрямо возвращался к мысли, что нужно держать это дело в тайне и иметь всегда наготове какое-нибудь правдоподобное объяснение того, почему он интересуется прошлым. Таким предлогом легко могло стать его увлечение старинной архитектурой.
Он убрал свои газетные находки и пакет с письмами Бишопа и отправился спать, глубоко погруженный в свои мысли, пытаясь разрешить головоломки, ища объяснения обнаруженным фактам, хотя связи между ними не прослеживалось. Возможно, его беспокойный интерес к событиям вековой давности был причиной того, что этой ночью он увидел сон. Таких снов у него никогда не было. Ему снились огромные птицы, которые дрались и рвали свои жертвы, птицы с ужасно деформированными человекоподобными лицами; ему снились чудовища; и он видел себя в необычных ролях; в качестве служителя или жреца. Он носил странную одежду и шагал из дома в лес, вокруг болота жаб и светляков к каменной башне. В башне и в окне кабинета мигали огни, как бы подавая сигналы.
Он вошел в круг друидических камней, в тень башни, и смотрел через отверстие, которое он сделал; затем он возвал к небесам на ужасно искаженной, ломаной латыни. Он трижды повторил заклинание и нарисовал узоры на песке, и вдруг, как стремительный порыв ветра, какое-то существо ужасного, отталкивающего вида, казалось, поплыло через отверстие в башню и, наполнив ее собой, проплыло наружу через дверь, оттолкнув Дюарта в сторону и говоря с ним на безобразно ломаном языке, требуя от него жертвы, после чего Дюарт побежал к кругу камней и направил жуткого гостя в Данвич, в коем направлении тот и отправился – бесформенно-жидкий и ужасный видом, наподобие спрута или осьминога, как воздух проносясь между деревьями и как вода по склону, наделенный могучими и чудесными свойствами, позволявшими ему казаться частично или полностью невидимым, в зависимости от его желания. Ему снилось, что он стоит и прислушивается там, в тени башни, и вскоре поднялся такой сладкий для его слуха звук воплей и криков в ночи. Послушав его, он еще подождал, пока Тварь вернулась, неся в своих щупальцах жертву, и ушла туда, откуда пришла, через башню. Наступила тишина, и он тоже вернулся той же дорогой, какой пришел, и залез в свою постель.
Так Дюарт провел ночь; и, как бы измученный снами, он проспал дольше обычного, что он и обнаружил, когда наконец проснулся. Он встал с кровати, но сразу же упал назад на кровать, поджав ноги, потому что они болели. Поскольку болей в нижних конечностях у него раньше не было, он стал их осматривать и обнаружил, что подошвы стоп имели много кровоподтеков и несколько распухли, а лодыжки были в ссадинах и порезах, как будто он продирался через колючие кусты куманики и шиповника. Он был поражен, но почему-то чувствовал, что это в порядке вещей. Однако, он был удивлен тем, что, когда попытался встать опять, это оказалось значительно менее болезненным теперь, когда он ожидал острой боли, потому что первоначальный шок объяснялся не степенью боли, а скорее, ее неожиданностью.
С некоторым трудом он сумел надеть носки и туфли и убедился, что теперь может ходить, хотя ноги чуть-чуть побаливали. Но как эта случилось? Он сразу решил, что он ходил во сне. Это само по себе было сюрпризом, потому что он раньше не считал себя лунатиком. Более того, он, видимо, ходил из дома в лес, иначе как объяснить все эти синяки и царапины? Он медленно начал вспоминать свой сон; он не мог вспомнить все ясно, но, по крайней мере, он помнил, что был в башне. Он оделся и вышел из дома, надеясь, если возможно, найти следы своей прогулки в лес. Сначала он не нашел ничего. Только когда он подошел к башне, он увидел на песке рядом с кругом разбитых камней отпечаток разутой человеческой ноги, который наверняка принадлежал ему. Он пошел по слабо различимому следу в башню и зажег спичку, чтобы лучше видеть. При слабом свете спички он увидел кое-что еще. Он зажег вторую спичку и посмотрел опять. Его мысли смешались от внезапного наплыва тревоги и противоречивых чувств. Он увидел у основания каменных ступеней, частью на лестнице и на песчаном полу, расплывшееся пятно, красное, горящее пятно, и, еще до того, как он осторожно пощупал его пальцем, он знал, что это была кровь!
Дюарт стоял, не отрывая взгляда от пятна, не чувствуя спички, которая, догорев, обожгла его пальцы. Он хотел зажечь другую, но не мог заставить себя сделать это. Качаясь, он вышел из башни и стоял, прислонившись к стене, в теплых лучах утреннего солнца. Он попытался привести мысли в порядок; ясно, что он слишком много рылся в прошлом, и это болезненно стимулировало его воображение. В конце концов, башня была все время открыта; в ней мог укрыться кролик или какое-то другое животное; на него могла напасть ласка, и башня могла стать ареной смертельной схватки; а может быть, сова влетела через отверстие в крыше и. сцапала крысу или другую тварь подобных размеров, хотя следовало признать, что кровавое пятно было слишком велико, и потом, не было доказательств, как, например, клочки шерсти или перья, которые бы неопровержимо подтверждали такую версию.
Немного подождав, он решительно вернулся в башню и зажег еще одну спичку. Он искал что-нибудь, могущее подтвердить его теорию, но тщетно. Не было никаких свидетельств борьбы, которые можно было бы объяснить как одну из обычных трагедий природы. Не было и никаких доказательств иного рода. Было просто пятно чего-то, что похоже на кровь, в месте, где такого быть не должно.
Дюарт пытался оценить все спокойно, не связывая это сразу с тем отвратительным сном; а эта связь вспыхнула в сознании, как внезапно распустившийся бутон цветка, в то мгновение, когда он убедился, что в башне была кровь. Нельзя было отрицать, что такое пятно могло образоваться, только если кровь пролилась с небольшой высоты, с какого-то пролетавшего объекта.
Дюарту пришлось смириться с этим скрепя сердце, потому что, признав это, ему ничего не оставалось, как признать, что он не может объяснить ни этот факт, ни свой сон; он не мог объяснить растущее число вроде бы мелких, но чрезвычайно странных происшествий, становившихся все более регулярными. Он вышел из башни и зашагал обратно вдоль болота, мимо леса, к дому. Осмотрев простыни, он увидел бурые пятна крови от своих израненных ног. Он чуть ли не жалел о том, что его порезы были недостаточно глубоки, чтобы объяснить ими пятно крови в башне, но, как он ни напрягал свое воображение, это было невозможно.
Он сменил постель и приступил к ежедневной прозаической процедуре варки кофе. Он продолжал раздумывать и впервые признался себе, что все время бросался из одной крайности в другую, в диаметрально противоположных направлениях, как будто у него наступило раздвоение личности. Он подумал, что пора кузену Стивену Бейтсу или кому-нибудь еще приехать к нему, чтобы хотя бы временно избавить его от одиночества. Но едва он пришел к этому выводу, как обнаружил, что душа его возражает против этого с жаром, не свойственным его натуре.
В конце концов он убедил себя вновь заняться проверкой вещей, прибывших из Англии, воздерживаясь от дальнейшего чтения документов или писем, чтобы не возбуждать опять свое воображение и не переживать ночные кошмары; к полудню он вновь обрел, как французы говорят, “радость жизни” до такой степени, что мог следовать обычному распорядку дня. Отложив работу, он включил радио, чтобы послушать музыкальную программу, но в эфире шла передача новостей. Он слушал без интереса. Какой-то представитель Франции изложил свою концепцию действий в отношении Саарской области; какой-то британский государственный деятель выступил с поразительно двусмысленным опровержением.
Слухи о голоде в России и Китае. Всегда одно и то же, подумал он. Болезнь губернатора штата Массачусетс.
“Сообщение, полученное по телефону из Архама”,– произнес диктор. Дюарт напрягся.
“По не проверенным пока данным, в Архаме исчез человек. Один из жителей Данвича сообщил, что ночью пропал Джейсон Осборн, фермер средних лет, проживающий в округе. По слухам, соседи слышали сильный шум, но объяснить его пока не могут. Мистер Осборн не был богат, жил одиноко, поэтому считают, что это не было похищением с целью выкупа”.
В каком-то уголке сознания Амброза Дюарта еще жила надежда, что это простое совпадение. Но он был так встревожен, что буквально сорвался с кушетки, на которой лежал, и лихорадочно выключил приемник. Затем, почти инстинктивно, он сел писать отчаянное письмо Стивену Бейтсу, объясняя, что ему нужно его общество, и умоляя его приехать во что бы то ни стало. Написав, он сразу отправился на почту, чтобы отослать его, но постоянно чувствовал сильное желание придержать его, подумать, пересмотреть свое положение еще раз. Преодолевая себя огромным усилием воли, он поехал в Архам и решительно сдал письмо в почтовое отделение города, двускатные крыши и глухие ставни которого, казалось, смотрели на проезжавшего Дюарта заискивающим, злобно-хитроватым взглядом, как старые товарищи, посвященные в общую жуткую тайну.
Часть II. РУКОПИСЬ СТИВЕНА БЕЙТСА
Подчиняясь срочному вызову своего кузена Амброза Дюарта, я прибыл в старый дом Биллингтона через неделю по получении от него письма. После моего приезда произошел ряд событий, которые, начавшись с самого прозаического, привели к обстоятельствам, заставившим меня присовокупить свое необычное повествование к разрозненным сообщениям и различным запискам, сделанным рукой Амброза.
Я сказал, что все началось весьма прозаически, но рискую быть неточным. Впоследствии мне стало ясно, что, какими бы фрагментарными, эпизодическими, не связанными одно с другим ни казались звенья происходящих событий, фактически они образовывали прочную цепь, объединяющую место действия, а именно поместье Биллингтона с примыкающей к нему рощей. К сожалению, с самого начала я не отдавал себе в этом отчета. В это время я обнаружил у кузена первые признаки психического расстройства или того, что считал расстройством, но позже я со страхом осознал, что речь идет о чем-то совершенно ином и гораздо более страшном.
Раздвоение личности Дюарта осложняло мои наблюдения, так как мне, с одной стороны, приходилось проявлять дружеское участие, а с другой – известную настороженность. Все это было заметно с самого начала: Амброз, написавший ту неистовую записку, искренне нуждался в помощи, просил меня оказать ее; но человек, получивший телеграфное уведомление о моем приезде и встретивший меня на станции в Архаме, был холодным, осторожным и очень сдержанным. Изложив свою просьбу, он с самого начала заявил, что мой визит должен продлиться не более двух недель, а если возможно, то и меньше Он был вежлив и даже любезен, но удивительно молчалив и подчеркнуто отстранен, что никак не вязалось с той написаннои стремительным, размашистым почерком запиской.
– Получив твою телеграмму, я понял, что до тебя не дошло мое второе письмо.
– Нет, я его не получал.
Пожав плечами, он заметил, что написал его, только чтобы я не волновался зря из-за первой записки. Он выразил надежду, что ему самому удастся справиться с возникшими трудностями, хотя очень рад моему приезду, несмотря на то что срочность, о которой он говорил в письме, отпала.
Инстинктивно, всем своим существом я чувствовал, что он не говорит до конца правду. Я, в свою очередь, порадовался тому, что неотложная проблема, о которой он писал, уже не является столь актуальной. Мое замечание, кажется, его удовлетворило; он почувствовал себя спокойнее, стал более доступным и сделал мимоходом несколько наблюдений о местности по пути в Эйлсбери, удививших меня, так как его непродолжительного пребывания в Массачусетсе было явно недостаточно, чтобы столько узнать о настоящем и прошлом этого штата, довольно своеобычного и самого старинного из всех древних обитаемых районов Новой Англии. В него входил часто посещаемый гостями Архам – настоящая мекка для ученых, занимающихся изучением архитектуры, так как его старинные дома с двускатными крышами и веерообразным набором лампочек над крыльцом по возрасту предвосхищали менее старые, но тем не менее привлекательные, возрожденные на его тенистых, темных улочках грузинские и греческие дома. С другой стороны, этот район славился такими забытыми долинами, напоминавшими об отчаянии, вырождении и упадке, как Данвич, а также расположенным чуть подальше, проклинаемым всеми морским портом Иннсмутом – оттуда разносилось множество передаваемых полушепотом слухов об убийствах, странных исчезновениях людей, о возрождении диковинных культов, о множестве преступлений и настолько ужасающих признаках человеческой деградации, что и язык не поворачивался их пересказывать. Их, конечно, лучше всего было забыть, так как существовали опасения, что при расследовании может всплыть такое, что предпочтительно скрыть от глаз навсегда.
Так, за разговором, мы наконец добрались до дома. Я заметил, что он прекрасно сохранился, хотя я видел его в последний раз двадцать лет назад; по сути дела, он был настолько хорош, как и всегда, каким я помнил его, каким его сохранила в памяти моя матушка; дом в гораздо меньшей степени подвергся воздействию времени и запустению, чем сотни соседних домов, которые выглядели гораздо более старыми и заброшенными. Кроме того, Амброз отремонтировал его и сменил почти всю мебель, хотя он особенно ничего не изменил, покрасив лишь заново фасад, который по-прежнему сохранял в себе достоинство прошлого века – с высокими четырьмя квадратными колоннами, вынесенными вперед, и расположенной точно по центру дверью, которая вносила свой тон в совершенство архитектурной формы. Интерьер лишь дополнял внешний вид. Свойственный Амброзу вкус не позволял вводить новшества, не вязавшиеся с характером самого дома, и результат, как я и ожидал, оказался благоприятным.
Повсюду в доме были заметны признаки его работы, того, чем он занимался и о чем едва упомянул при нашем разговоре в Бостоне несколько лет назад. Это были в основном генеалогические исследования, о чем свидетельствовали пожелтевшие бумаги в его кабинете и старинные тома, которые он снимал с заставленных книгами полок для наведения справок.
Когда мы вошли в кабинет, я заметил второй любопытный факт, которому позже было суждено сыграть важную роль в моих открытиях. Я заметил, как Амброз неохотно, со смешанным выражением дурного предчувствия и настороженного ожидания, бросил взгляд на большое, необычной конструкции окно-витраж. Когда он посмотрел в сторону, я снова заметил на его лице смешанное выражение – облегчения и разочарования. Это было настолько необычно, что становилось даже жутковато. Я, однако, ничего не сказал, рассуждая про себя, что, каким бы ни был отрезок времени – двадцать четыре часа, неделя или больше, Амброз вновь дойдет до той черты, когда он был вынужден призвать меня на помощь. Но это время наступило гораздо раньше, чем я предполагал.
В тот вечер мы о чем-то болтали, и я увидел, насколько он устал: у него слипались глаза. Под предлогом собственной усталости я освободил его от своей компании, отправившись в комнату, которую он определил мне сразу по приезде. Однако я совсем не устал. Я не лег немедленно в кровать, а решил немного посидеть за книгой. Утратив интерес к выбранному мной роману, я погасил лампу, и cдедал это раньше, чем ожидал, так как меня ужасно раздражал вошедший в привычку моего кузена способ освещения, к которому я никак не мог привыкнуть. Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что было около полуночи. Я раздевался в темноте; хотя в комнате не стояла кромешная тьма. Луна сияла в угловом окне, и ее бледное свечение позволяло ориентироваться.
Я наполовину разделся, когда вдруг вздрогнул от крика. Я знал, что, кроме нас с кузеном, в доме никого не было. я также знал, что он не ожидал гостей. Большой сообразительности не потребовалось, чтобы понять: раз кричал не я, то, стало быть, кузен. Ну а если кузен молчал, значит, вопль принадлежал какому-то непрошеному гостю. Без колебаний я выбежал в холл. Увидев спускавшуюся с лестницы чью-то фигуру в белом, я поспешил за ней.
В это мгновение крик повторился, и сейчас я его отчетливо слышал,– это был странный вопль, смысл которого нельзя было различить: “Иа! Шаб-Ниггротт. Йа! Нарлатотеп!” Тут я узнал и голос, и того, кто кричал. Это был именно кузен Амброз, и было совершенно ясно, что он страдает сумеречным расстройством сознания. Я хотел было взять его твердо за руку и отвести в кровать, но он оказал мне неожиданно яростное сопротивление. Оставив его в покое, я потихоньку пошел вслед за ним.
Когда я осознал, что он идет к выходу, намереваясь выйти из дома, я вновь предпринял попытку остановить его. Он снова начал сопротивляться, проявляя при этом недюжинную силу; я был удивлен, почему же Амброз никак не проснется. Но я упорствовал и, наконец, затратив немало времени и изрядно устав, сумел все же его повернуть и направить вверх по лестнице в спальню, где он довольно безропотно лег в постель.
Удивленный и растревоженный, я посидел немного возле его кровати, стоявшей в комнате, которую занимал наш ненавистный прапрадед Илия, опасаясь, как бы кузен не проснулся. Так как я оказался на одной линии с окном, то время от времени мог бросать через стекло взгляд наружу и был просто поражен чем-то вроде свечения или скрытого света, появлявшегося на конической формы крыше старой каменной башни. Я так и не сумел убедить себя в том, что это таинственное явление связано с каким-то свойством облитых лунным светом камней, хотя и наблюдал за ним достаточно долго.
Наконец я вышел из комнаты. Я не испытывал ни малейшего желания заснуть, и кажется, это небольшое приключение с Амброзом приготовило для меня бессонную ночь. Я оставил дверь своей комнаты приоткрытой, чтобы быть готовым ко всему, что мог вновь предпринять кузен. Он больше не вставал. Однако вдруг начал что-то бормотать в тревожном сне, а я старался разобраться в этих бессвязных звуках. Я не мог понять, что он говорит. Тогда я решил записать его слова и подошел с бумагой и карандашом поближе к освещенному лунным светом окну, чтобы не зажигать лампу. Большая часть произнесенного им была абсолютно бессмысленной – нельзя было различить ни слова в этой галиматье, но попадались и ясные фразы, именно ясные, в том смысле, что они были похожи на законченные предложения, хотя голос Амброза во сне казался странным и неестественным. Короче говоря, я насчитал семь таких фраз, и каждая произносилась с пятиминутным интервалом, во время которого он бормотал, ворчал, кашлял и ворочался. Я записал их, как смог, чтобы внести позже коррективы и привести в удобочитаемый вид. В конечном итоге я разобрал следующие фразы, которые, как я уже сказал, перемежались невнятными бормотаниями.
“Для призвания Йогг-Сотота ты должен ждать восхода солнца в пятом доме, когда Сатурн займет благоприятное положение; затем нарисуй огненную пентаграмму, трижды повторив девятый стих в ночь на Бел-тайн или в канун Дня Всех Святых: заставь Тварь вынашивать себя в космическом пространстве за Воротами, хранителем которых является Йогг-Сотот”.
“Он обладает всеми знаниями; ему известно, куда девались Древние в ушедшей вечности; Ему известно, через что они прорвутся и явятся снова”.
“Прошлое, настоящее, будущее – все это в Нем”.
“Обвиняемый Биллингтон не признал, что вызывал шумы, после чего послышалось хихиканье и взрывы смеха, которые, к счастью, были слышны только ему”.
“О-о! Какая вонь! Вонь! Йа! Йа! Нарлатотеп!”
“Не с мертвыми находится вечное, а со странной вечностью даже смерть может умереть”.
“В своем доме в Р'лиех, в своем большом доме в Р'лиех, лежит он не мертвый, но спящий…”
За этими выкриками последовало глубокое молчание, затем послышалось ровное дыхание кузена, свидетельствующее о том, что наконец он погрузился в тихий и естественный сон.
Да, мои первые часы в доме Биллингтона были отмечены разнообразными противоречивыми впечатлениями. Но на этом приключения не заканчивались. Едва я убрал свои записи, лег в постель и попытался окунуться в сон, по-прежнему неплотно прикрыв дверь, как, вздрогнув, подскочил от торопливого, яростного стука. Открыв глаза, я увидел, что Амброз маячит перед кроватью; его рука протянулась ко мне.
– Амброз,– воскликнул я,– что стряслось? Он весь дрожал, а голос от волнения срывался.
– Ты слышал? – заикаясь, спросил он.
– Что именно?
– Послушай! Я напряг слух.
– Ну, что слышишь?
– Ветер в кронах деревьев. Он горько усмехнулся.
– Это ветер невнятно говорит Их голосами, а земля бормочет, подчиняясь Их сознанию. Тоже придумал,– ветер! Разве это только ветер?
– Только ветер,– твердо повторил я. – Тебя сего дня ночью не мучил кошмар, Амброз?
– Нет, нет! – заверил он надтреснутым голосом. – Нет, не сегодня. Что-то тревожило меня, но затем все прекратилось, слава Богу.
Я знал, кто в этом “повинен”, и был вполне удовлетворен, но ничего ему не сказал.
Он сел на кровати и с чувством положил руку мне на плечо:
– Стивен, я так рад, что ты приехал. Но если я начну говорить тебе что-либо противоречивое или невпопад, не обращай внимания. Иногда мне кажется, что я не в себе.
– Ты слишком много работаешь.
– Может; не знаю. – Он поднял голову, и теперь, при лунном свете, я увидел, как сосредоточенно его лицо. Он снова прислушался. – Нет, нет,– сказал он. – Это не ветер, гуляющий в кронах деревьев, это даже не ветер, носящийся среди звезд, это что-то очень далекое, запредельное, Стивен, разве ты не слышишь?
– Ничего не слышу,– мягко ответил я. – Может, если ты заснешь, то и ты ничего не услышишь.
– Сон здесь ни при чем,– загадочно перешел он на шепот, словно опасаясь, чтобы нас не подслушал третий. – От сна только хуже.
Я выбрался из постели, подошел к окну и, распахнув его, сказал:
– Подойди, прислушайся!
Он подошел и облокотился на подоконник.
– Только ветер в кронах деревьев, больше ничего. Он вздохнул.
– Я расскажу тебе обо всем завтра, если только смогу.
– Расскажешь, когда сможешь. Но почему бы не сейчас, если тебя что-то беспокоит?
– Сейчас? – оглянулся он через плечо, и на лице у него отразился неподдельный страх. – Сейчас? – хрипло повторил он и добавил: – Чем занимался Илия на башне? Как он умолял камни? Чего он требовал от холмов или, может, от небес? Право, не знаю. И что притаилось, и у какого порога?
В заключение этого необычного потока обескураживающих вопросов он испытующе заглянул в мои глаза и, покачав головой, сказал:
– Ты не знаешь. И я не знаю. Но что-то здесь происходит, вот клянусь перед Богом: боюсь, что я стал причиной этого, но с чьей помощью – ума не приложу!
С этими словами он резко повернулся и, бросив коротко: “Спокойной ночи, Стивен”, вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.
Я немного постоял у открытого окна, холодея от изумления. Был ли это ветер, шум которого доносился из леса? Или это было что-то иное? Чьи-то голоса? Странное поведение кузена потрясло меня, заставило усомниться в адекватности собственных восприятий. И вдруг, когда я стоял, ощущая всем телом свежесть дующего ветра, я почувствовал, как мгновенно меня охватывают подавленность, щемящее отчаяние; ощутил всю глубокую полноту темного, взрывного зла, сгущающегося вокруг; испытал пресыщенное, всепроникающее отвращение перед самыми подноготными тайнами человеческой души.
Это не было игрой воображения – то была осязаемая реальность, ибо я чувствовал контраст попадающего в комнату через открытое окно воздуха с той, словно облако нависшей атмосферой зла, ужаса, отвращения. Я ощущал ее жмущейся к стенам спальни, обволакивающей их невидимым туманом. Я отошел от окна и направился в холл. Это новое чувство не оставляло меня в покое и там; в темноте я сошел вниз. Ничего не изменилось: повсюду в этом старом доме таились погибель и страшное зло, и все это, несомненно, отражалось на самочувствии моего кузена. Мне потребовались все силы, чтобы стряхнуть с себя подавленность и отчаяние; потребовалось предпринять сознательные усилия, чтобы отсечь сгусток ужаса, обступавшего меня со всех сторон, источаемого стенами, это была борьба с невидимкой, обладавшим вдвое большими силами, чем его физический противник. Возвратившись к себе, я понял, что колеблюсь, не хочу ложиться в кровать, чтобы во сне не стать жертвой этого коварного всепроникновения, которое стремилось завладеть и мною, как уже завладело этим домом и моим кузеном Амброзом.
Поэтому я пребывал в состоянии полубодрствования-полудремы, стараясь получше отдохнуть. Примерно через час ощущение нависшего зла, отвратительного ужаса, беды постепенно ослабло, а затем улетучилось столь же внезапно, как и возникло, и к этому времени я уже чувствовал себя достаточно сносно, поэтому не стал предпринимать попыток покрепче заснуть.
Я встал на рассвете, оделся и спустился вниз. Амброза там еще не было, и это позволило мне изучить некоторые бумаги у него в кабинете. Они были самые разнообразные, хотя ни один документ не носил личного характера, как, скажем, письма Амброза. Там находились копии газетных статей о различных любопытных происшествиях, в особенности о некоторых обстоятельствах, связанных с Илией Биллингтоном; лежал густо испещренный замечаниями рассказ о том, что происходило, когда Америка была еще совсем юной страной, когда главным действующим лицом был “Ричард Беллинхэм или Боллинхэм”, который в написании кузена значился как “Р. Биллингтон”; были там и вырезки из газет недавнего времени, касавшиеся исчезновений двух людей в окрестностях Данвича, о чем я уже бегло читал в бостонских газетах до своего приезда сюда, в Архам. Только я взглянул на эту удивительную коллекцию, как услышал шаги кузена и, тут же оставив свое занятие, стал ждать его появления.
Направляясь к нему в кабинет, я преследовал одну тайную цель: я хотел проверить реакцию Дюарта на то большое окно с витражом. Как я и ожидал, он, войдя в комнату, бросил на него невольный взгляд через плечо. Я был не в состоянии определить, однако, был ли сегодня утром Амброз тем человеком, который встретил меня накануне в Архаме, или же это другой, более близкий мне кузен, с которым мы разговаривали в моей комнате ночью.
– Ты уже встал, Стивен! Сейчас я приготовлю кофе и тосты. Где-то здесь лежит свежая газета. Я должен довольствоваться услугами сельской почты из Архама: теперь я не езжу часто в город, а платить разносчику газет – мальчишке, чтобы он ездил на велосипеде в такую даль, слишком накладно, даже если бы речь шла о… – он осекся.
– Если бы даже речь шла о чем? – прямо спросил я.
– О репутации дома и близлежащей рощи.
– Гм…
– Тебе что-нибудь известно?
– Да, кое-что слышал.
Он постоял несколько секунд, разглядывая меня в упор, и я понял, что его мучит дилемма: у него было что-то на душе, чем он хотел поделиться со мной, но опасался по неизвестным мне причинам прямого разговора. Повернувшись, он вышел из кабинета.
Я не проявил пока интереса ни к свежей газете, которая на самом деле оказалась позавчерашней, ни к другим документам и бумагам, но немедленно повернулся к так занимавшему меня окну. Амброз определенно боялся этого окна, но и получал от него какое-то удовольствие, или, скорее, заметил я, одна часть его существа боялась, а другая наслаждалась.
Я внимательно изучил окно с разных углов. Его дизайн был несомненно уникален – он представлял собой пересеченные лучами концентрические круги с цветными стеклами, выдержанными в пастельных тонах, за исключением нескольких, ближе к центру, в которых было вставлено обычное стекло. Насколько мне было известно, ничего подобного не существовало в витражах европейских храмов или американской готике – ни в том, что касается самого образца, ни в красках, ибо краски здесь не были похожи на цвет стекол ни в Европе, ни в Америке. Они отличались удивительной гармонией, казалось, один цвет переливался в другой, спаивался с ним, сохраняя при этом различные оттенки – голубого, желтого, зеленого и лавандового,– очень светлые во внешних кругах и очень темные, почти черные, возле центрального “глаза” бесцветного стекла. Казалось, что цвет вымывался от центрального черного круга к периферии или же намывался с внешних кругов к более темной части, и при внимательном рассмотрении мерещилось, что в самих этих красках ощущается движение, что они, набегая друг на друга, продолжают вместе плыть.
Но явно не это беспокоило кузена. Амброз, несомненно, пришел бы к такому же выводу и столь же быстро, как я; его бы не растревожило и подобие движения в больших кругах, хотя этого впечатления никак нельзя было избежать, если смотреть на окно достаточно долго; его дизайн требовал исключительных технических способностей и известной игры воображения от безымянного мастера. Я вскоре понял суть этих явлений, которые вполне поддавались научному объяснению, но, чем больше я впивался взглядом в это необычное окно, тем сильнее было возникавшее во мне какое-то смутное, будоражащее чувство, которое не так просто поддавалось логическому осмыслению. Мне чудилось, что время от времени в окне внезапно проявляется какой-то пейзаж или чей-то портрет, и они не казались наложенным на стекло изображением – они будто появлялись откуда-то изнутри.
Я мгновенно понял, что нельзя объяснить эти световые эффекты воздействием лучей, так как окно выходило на запад и в этот час находилось в тени, а поблизости не было ничего, что могло бы бросить на стекло свой отблеск, в чем я смог убедиться, взобравшись на книжный шкаф и выглянув в кружок из обычного стекла. Я смотрел, не отрываясь, на окно, внимательно изучал его, но все по-прежнему оставалось неясным; тайна окна не отпускала меня.
Кузен окликнул меня из кухни, сообщив, что завтрак готов. Я оторвался от окна, убедив себя в том, что у меня будет достаточно времени, чтобы завершить свои исследования, так как решил не возвращаться в Бостон, не выяснив перед этим, что так волновало Амброза и почему он, когда я приехал по его же вызову, либо не желает, либо не может решиться на признание.
– Вижу, ты раскопал кое-какие истории об Илии Биллингтоне,– сказал я, садясь за стол.
Он кивнул:
– Ты же знаешь мой интерес к антиквариату и генеалогии. Не желаешь ли и ты внести свой вклад?
– В твои исследования?
– Да.
Я покачал головой.
– Думаю, что нет. Но эти газеты могут мне кое-что подсказать. Я хотел бы просмотреть их, если ты не против.
Поделиться книгой: