Слеза большого водопада

И он решил пойти вдоль этой безлесной полосы. Румберо ворчали и проклинали день, когда нанялись на такую каторгу. Но когда Дик намыл песку сразу на двадцать долларов, они успокоились. На четвертый день пути прохладное зловоние и тучи комаров возвестили о приближении к озеру или болоту. Красноватая почва уступила место перегною, который упруго пружинил при каждом шаге. Лес сменился непролазным кустарником, и каждый шаг давался ценой поистине кавалерийской атаки. Мачете не знали отдыха. К счастью, полоса кустарника оказалась неширокой, и люди вступили в море шуршащих трав. Пришлось надеть рубашки с длинными рукавами. Саблевидные ленты с микроскопическими зазубринами на обоюдоостром лезвии нещадно резали руки. Грунт становился все более зыбким. Прежде чем сделать следующий шаг, приходилось уминать траву ногой, чтобы ступать не по земле, а по зеленовато-белому травяному настилу. Так было больше шансов не провалиться по пояс.

Но вот пошла уже откровенная трясина: затянутые коричневой дрянью ямы, окна черно-кофейной воды, поблескивающие сквозь слой зеленой сальвинии. Впрочем, гораздо большую опасность таили в себе скрытые травой участки. Вот где действительно можно было отдать богу душу! Приходилось внимательно приглядываться к каждому цветку. Цветы растений-амфибий красноречиво и честно предупреждали об опасности. Что же касается цветов, растущих на сравнительно твердом грунте, таких проводники знали слишком мало.

Шестичасовой изнурительный переход оказался напрасным. Дальше пути пе было.

Дик возвращался назад по беловатой дороге из травяных стеблей, чуть не плача от злости. Пот ел лицо, как серная кислота. Виски трещали под ударами пульса.

Из-под ног разбегались кузнечики и разлетались стрекозы. Над головами проносились цапли. «Цапли, — подумал Дик. — Цапли. Значит, там все же есть открытая вода. Может быть, даже то самое озеро...» Он выругался тогда длинно и витиевато, как умеют только в Белене. Проводники остановились и переглянулись. Он выругался опять, уже короче, по-английски. Они пошли дальше. Легче ему не стало. И все же он решил сделать еще одну попытку прорваться к озеру.

После суточного отдыха они вновь пошли на приступ. Опухшие от укусов и полосатые от расчесов, четыре дня одолевали эти проклятые триста ярдов. В итоге кровью и болью своей проложили дорогу к озеру. Дорогу, в полном смысле слова вымощенную жердями и окрапленную потом.

Сразу же за болотом показалась узенькая кайма краснозема, обрывающегося над темневшим внизу озером. Во время паводка вода в озере, наверное, подымается вровень с берегами. Потом стремительно падает, размывая обрыв, увлекая комья красного суглинка и обнажая переплетения корней.

Дик промыл первый таз и вскрикнул. На дне поблескивали горошины самородного металла. Дик бросил таз и лихорадочно огляделся.

— Кошачье золото! — облизываясь, прошептал Мануэл.

Вода в озере казалась черной. Впрочем, в Амазонии это не редкость. Образующиеся из отмерших растений гумусовые вещества, соприкасаясь с известняками, дают нерастворимые соединения, которые выпадают на дно.

Но знание и эмоции не всегда выступают заодно. Вид озера навевал тоску и тревогу. Синее небо померкло. Солнечный свет раздражал. Дик решил дать отдых людям и, чтобы развеяться самому, отправился побродить с винчестером вдоль береговой каймы. Но ему фатально не везло. С сорока футов он не попал в индюка. Злой и мрачный, продирался он сквозь заросли. Ядовитая улитка упала за шиворот, и шея тотчас вспухла. Жгло, как от горчичника. Поэтому, когда он заметил карабкающегося по стволу древесного дикобраза коэнду, первым его побуждением было влепить в него добрый заряд. Потом стало стыдно, что он хотел сорвать досаду на ни в чем не повинном существе, совершить бессмысленное убийство.

Хорошо, что он не убил коэнду. Это всегда не к добру. Дик огляделся по сторонам и поразился тому, как мало видит сердитый человек. Поистине гнев ослепляет. Все, что он увидел сейчас, точно пряталось до последней минуты. Но как только он успокоился, мир для него вновь раскрылся.

Его заинтересовала нависшая над обрывом, увитая ползучими лианами скала. Захотелось взобраться на нее и попытаться разглядеть в бинокль противоположный берег. У подножия скалы зияла черная яма. Он склонился над ней, и на него пахнуло сыростью и каким-то странно влекущим запахом. Он попытался прислушаться к этому запаху, и тот сразу же показался отвратительным. Дик выпрямился и достал зажигалку. Но только он хотел поднести огонь к провалу, как оттуда неторопливо высунулась сатанинская голова...

В кошмарном бреду и то не привидится змеиная голова такой фантастической величины, абсолютно черная и сонно-равнодушная. Это был очень редкий вид черной анаконды. Ее называют «дормидера», или «сонливая», за характерное храпение, которое она обычно издает.

Но уставившаяся на Дика дормидера была молчалива и неподвижна. Наверное, он казался ей муравьем. В его руке по-прежнему была зажата горящая зажигалка, и он почему-то подумал, что зря выгорает бензин. О чем только не думает человек в самые ужасные минуты!

Но шевельнуться он не мог и стоял перед чуть покачивающейся головой словно загипнотизированный. А может быть, это и был гипноз. Во всяком случае исходивший от змеиной пасти запах опять показался влекущим и тревожным.

Внезапно черное лоснящееся тело напряглось, и змея выбросилась из пещеры, как стальная рулетка из гнезда или невиданной величины торпеда из пневматического аппарата. Чудовище молниеносно пронеслось мимо. Горящий фитилек зажигалки качнулся один только раз. Но Дику этот миг казался бесконечным, как все удлиняющееся чудовище с исполинской треугольной головой.

Дормидера и на землю-то шлепнулась, как торпеда на воду, чтобы скользнуть к неведомой цели, оставляя волнистый след встревоженной травы.

Дик сразу же ощутил странную пустоту и изнурительную слабость. Медленно опустился на траву, ожидая, что его сейчас вырвет. И тут только почувствовал боль от ожога. Проклятая зажигалка обожгла пальцы.

Потом он услышал тяжелый всплеск воды и нечеловеческий крик Энрико. Но тут, к счастью, сработала биологическая защита, и Дик потерял сознание.

Оказалось, что черная анаконда плюхнулась в озеро в какихнибудь десяти шагах от того места, где Мануэл и Энрико ловили рыбу пинтадо, наживляя на крючок яйца саубе[9]. Ужас, испытанный ими при этом, был хорошо знаком Дику.

Не успели они прийти в себя после встречи с дормидерой, как услышали далекий гул, сопровождавшийся тихим свистом и потрескиванием. Они бросились разыскивать хозяина, чтобы рассказать о встрече на озере и о таинственном гуле, но его нигде не было. На выстрелы он тоже не откликался. Только через два часа они нашли его лежащим у скалы с белым, как сухой корень, лицом. Вот как долго был он в беспамятстве!

А вечером Мануэл и Энрико наотрез отказались сопровождать его.

Нет, они ни за что не пойдут дальше. Никакие уговоры не помогли.

Они уйдут от озера и вернутся проторенной дорогой к границе кустарника. Там построят жилище и станут ожидать до 15 ноября. Дольше они никак не могут. И так в их распоряжении окажется не больше двух недель, чтобы выйти к Шингу до начала дождей.

Простились рано утром. Они ушли в травы, унося с собой половину провизии, а также почти всю качасу. Дику было очень грустно глядеть им вслед. Хотелось крикнуть, чтоб они остановились и подождали. Но он не позвал их. И травы сомкнулись за Мануэлем, который шел сзади. Тогда Дик впервые за эти дни подумал о том, что было бы здорово найти сейчас те самые зернышки «бонц», которые так выручили его в прошлую экспедицию. «Слеза Большого водопада», так кажется называл их проводник тхукахаме...

2

Трансатлантический лайнер «Святая Мария» готовился покинуть порт Белен. Это было великолепное судно. Водоизмещение — 50 000 тонн. Скорость — 32 узла. Мощность главных механизмов — 120 000 л. с. Плавает под бразильским флагом. Приписано к порту Рио-де-Жанейро.

Итак, лайнер «Святая Мария» готовился покинуть порт Белен.

«Лайнер? — ворчал Альберт Иванов. — Это лайнер? Старая, довоенного выпуска калоша, выкрашенная в белую и зеленую краску». Он пощупал бугристую поверхность влажного холодного поручня. Многократные наслоения краски образовали подтеки и наплывы на всех поверхностях, доступных кисти и пульверизатору корабельных маляров.

Альберт собрался было презрительно ухмыльнуться, но сдержался. Он подумал, что улыбка будет неправильно понята проходящими мимо людьми. Делая вид, что внимательно рассматривает порт, Альберт краем глаза косился на прибывших. Какая это была пестрая толпа! Богатые и бедные. С портфелями крокодиловой кожи, узлами, спиннингами, гитарами. Шуршит тропически, позмеиному, тончайший белый шелк. Это не миллионеры. Это коммерсанты средней руки. Цвет кожи пассажиров различен, как цвет их чемоданов. От грубой, пупырчатой — темнокожих до атласной светящейся кожи леди неизвестных наций и таинственных профессий. Идут, идут. Англичане, испанцы, самбо, индейцы, мулаты, янки. Словно копыта по мостовой, цокают ноги по сходням. И все же они в чем-то очень похожи. Туристы, коммивояжеры, дельцы, просто личности. Повышенная внимательность друг к другу. Неистощимая готовность удивляться. Некоторая наивность на грани с глуповатостыо. Они уверены, что все будет прекрасно. Это будет очаровательное путешествие. Их ожидают прелестные минуты, не правда ли? Все туристы мира уверены, что Вселенная существует только для того, чтобы раскрыть им свои ласковые объятия и принять нужную позу для фотографирования.

Альберт сердито отвернулся. Лучше в последний раз поглядеть на порт. На желтую вечернюю воду, на тюки с кофе, связки бананов, горы кокосов и таинственные ящики с броской надписью «Coixa para transporte de serpentes»[10].

Он спортсмен и ученый, Альберт Иванов, кандидат наук и мастер спорта. К тому же хорошо владеет английским языком, что весьма облегчило ему поездку на конгресс ботаников в Рио-деЖанейро. Как видите, он мог бы приехать в Бразилию не только на конгресс, но и на, скажем, олимпиаду. Вполне реальная вещь.

— Сколько у них парусников! — воскликнул Евгений Кулановский. Он стоял на борту «Святой Марии» рядом с Альбертом, рассматривал порт Белен и вступающих на палубу пассажиров.

Зеркало залива разрезали узкие лодки с косыми бурыми парусами. И долго потом тянулся по воде острый, клином сходящийся след.

— Рыбацкая беднота. Мотора не на что купить, — ответил Альберт и еще тверже уперся ногами в палубу.

На набережной громоздились трех-, четырехэтажные дома с множеством розовых, голубых, зеленых окон. Дома подходили к самой воде, и паруса закрывали нижние этажи. В стороне темнел знаменитый причал Вер-о-Пезо, он был сейчас почти безлюден. Яркий звенящий праздник кончился. Верхушки пальм были так же неподвижны, как и стрелы портальных кранов.

Мимо Кулановского проходили пассажиры первого класса. Разноязыкий говор их все еще волновал его, хотя он уже привык ко многому за месяц командировки и беспрестанных перелетов.

Там, на берегу, говорил себе Кулановский, чужая, совсем особенная жизнь. За зелеными и малиновыми окнами скрывались местные красавицы — необыкновенные, удивительные женщины. Кулановский очень живо представил себе водопады черных волос, влажный блеск голубых белков, порывистые, нетерпеливые движения.

Я их никогда не увижу. Никогда. И они никогда не узнают, что я был здесь, стоял на палубе и тосковал о встречах.

Сколько несостоявшихся свиданий, сколько несказанных слов, несделанных дел, непознанных тайн. Сколько?

Тихая освежающая печаль пришла к нему. Ему было чуточку жаль себя. Жаль несодеянного, несбывшегося.

Альберт тоже смотрел на Вер-о-Пезо. Он видел латаные паруса, окурки, конфетные бумажки и банановые корки, мерно покачивающиеся на мутной воде у самых свай, вспоминал, какая в Белене грязная набережная. Он вспоминал и запахи Вер-о-Пезо, и горло сдавливала спазма брезгливости. Он был рад, что уезжает отсюда. Он любил новые высокие дома, прохладные чистые стадионы и парки. Влажный отрезвляющий ветер. Здоровую ненаперченную пищу. Здоровый мир. Не то что здесь, где все быстро рождается, загнивает и умирает. Нет, тропики не пришлись по душе Альберту Иванову. Конгресс, на котором он так успешно выступил, был для него изнурительным испытанием. Неделя влажной банной жары, многоязыкая говорливая толпа, толчея, суета. И эта растительность. Они сами напросились в путешествие по Амазонке. Оно было кошмарным... А Женька в восторге. Несмотря на пиявок, москитов и эту ужасную фей-жоаду[11].

Альберт краем глаза глянул на Кулановского. Темный профиль его казался вырезанным из жести. Сверхримский нос Евгения четко выделялся на матовом фоне моря. Женька сделал неплохой доклад, удачно и остроумно ответил на вопросы. Его заметили. Дома будут довольны.

Что же, все идет как надо. По приезде домой придется засесть за докторскую. Засядем! А пока смотри, смотри во все глаза. Еще не скоро представится тебе подобный случай. И Альберт смотрел.

— Гляди, какой типчик затесался в наш бомонд, — дернул его за рукав Евгений.

По трапу подымался небритый человек, одетый в поношенную, истертую на сгибах до известковой белизны штормовку. К солдатским брюкам прилипла красная сухая глина. Ботинки были разбиты вконец. Но человек выглядел сильным, гордым. Такими, наверное, были герои Джека Лондона. Шляпа тоже была под стать всему. С такой шляпой, конечно, выше третьего класса не поднимешься. И зачем он полез на лайнер международного класса? Самый затрапезный бродяга.

— Силен малый, — усмехнулся Альберт.

Кулановский внимательно рассматривал нового пассажира «Святой Марии».

Новичок живописен, решил Евгений, особенно на фоне остальной хлыщеватой публики. Но есть в нем какое-то несоответствие. Ага! Печальный усталый взгляд и воинственность амуниции. Такой наряд предполагает металлический блеск серых глаз, выдвинутую утюгом нижнюю челюсть и так далее. И напротив, теплым черным глазам незнакомца очень пошла бы, допустим, старая скрипка. Впрочем, такие руки не для смычка. А для чего? Для гитары, мотыги, кнута, винтовки?

— Симпатичный пиратик, — сказал Женя и чему-то улыбнулся.

3

Рибейра старался не привлекать внимания окружающих, но ему это плохо удавалось. Ступени трапа щелкали вызывающе громко. Ступая на палубу, он с треском зацепился карманом куртки за какой-то крючок. В довершение всего помощник капитана нарочито долго проверял его документы, что задерживало остальных пассажиров. Рикардо Рибейра, а проще Дик, не мог знать, что виной тому была не столько его внешность, сколько судьба, наградившая его билетом в четыреста первую каюту. Эта каюта пользовалась на корабле дурной славой. В ней всегда что-нибудь случалось во время рейса. Кража, самоубийство или убийство из ревности. Один раз там даже нашла приют болотная гадюка, которая смертельно перепугала занявшего каюту миссионера.

Но бедняга Рикардо всего этого, конечно, не знал и во всем вкнил одежду.

«Проклятый наряд! Проклятый наряд! Ну ладно, там посмотрим, как эти господа будут обходиться с Диком Рибейра через полгода. И все же Мимуазе не стоило брать дорогую каюту. Все деньги ушли на билет. Конечно, их все равно не хватило бы рассчитаться с толстым Педро, но приодеться бы он смог. Хотя в Штатах проделать все будет легче и дешевле. А сейчас не до переодеваний. Нет времени. Они идут по пятам. Быстрее, быстрее черт возьми».

Краем глаза он уловил приклеившихся к перилам двух тощих хлюпиков, которые таращили на него глаза. Мальчишки, вы бы еще рты пораскрыли! Не видели людей, которые возвращаются из сельвы? Мокрохвостые щенки! Хотел бы я видеть, на кого бы вы походили там! Дряни, побросать бы вас за борт. Скорее, черт возьми! И что этот толстяк копается? Неужели читать разучился?

— Документы в полном порядке, сеньор капитане, — льстиво осклабясь, сказал Дик. Проволочная щетина на его щеках и подбородке угрожающе оттопырилась.

«Конечно, в порядке, дьявол вас всех побери, ведь за это было столько заплачено! За это было заплачено все и всем. Молодец, Мимуаза, молодец, старушка, ты не подкачала. Не то что та, селедка, только знает ныть да хныкать. Ну да ладно, я никого не обижу, когда вернусь, но, разумеется, Миму будет первой. Это но просто женщина, это друг. Скорее, черт побери, скорее! Нырнуть в каморку, притаиться, затихнуть до самых Штатов...» — Проходите, — помощник протянул Дику документы и отвернулся. Его спина выражала глубочайшее неодобрение тем, кто продал билет такому господину.

— Я пойду поваляюсь в каюте, — сказал Альберт и с холодным достоинством вклинился в толпу иностранцев.

Поток пассажиров почти прекратился. Пиратик, очевидно, был одним из последних. Недовольно и глухо в утробе корабля заворчали машины. Застучали лебедки. Пронзительно, по-женски тонко завизжали в клюзах якорные цепи. Сейчас тронемся. Сейчас забурлит вода, и от борта к причалам побежит крутая мыльная волна.

Женя повис на перилах и приготовился смотреть.

«Чудак Алик, ушел в самую интересную минуту».

Стало еще темнее, вода блестела, точно покрытая слоем жира, в порту Белен зажглись разноцветные огни, море подмигивало дьявольскими красными глазами. Раскаленные змеи плясали в лакированной глубине.

— Каррамба! — пробормотал Женя, перевешиваясь через перила. Он увидел, как неизвестно откуда появившаяся лодчонка легонько клюнула носом в борт «Святой Марии». Две темные фигуры на лодке пришли в движение. У Кулановского слегка перехватило дух, но он еще сильнее свесился вниз. Не каждый день удается увидеть, как на океанский лайнер забираются зайцы.

«Они выплыли из мрака. Под покровом темноты, так сказать. Убогая идея, конечно. А они разные, эти два человечка там, внизу! Один большой и неподвижный, словно черный угольный мешок, а второй помельче, все суетится, суетится. Э, что они там делают?» Евгений увидел, как с лодки бросили стальную кошку. За ней по-гадючьи шмыгнула веревка. Евгению показалось, что якорь исчез в иллюминаторе каюты второго класса.

«Все понятно. Этим трап не нужен — у них свои пути. Налицо преимущество нетрадиционного мышления. Конечно, есть риск. Но он, говорят, облагораживает. Как и ожидалось, первым полез маленький. Толстяк его, кажется, пытается удержать, но куда там. Маленький рвется в бой. Быстро так дрыгает ножками. Отсюда, сверху, смешно наблюдать. Похоже, что руки и ноги растут у него из головы. И лодчонка качается, как престарелая утка.

Ого! Новое действующее лицо!»

Из иллюминатора высунулась лысая, в черном венчике волос голова и выкрикнула какие-то слова. Очевидно роковые, так как маленький оторопело застыл, затем молниеносно скользнул вниз.

«Ая-яй, лодка с толстяком за это время отошла, и малыш повис над водной пучиной. Хорошенькая альтернатива! Вверху грозная лысина, внизу море. Но нет, толстяк не бросил друга в беде: он сопит, как тюлень, он гребет, он идет к нему на выручку, и вот крошка вновь в своей колыбельке. То-то. Надо слушать взрослых. Лысина исчезает, потом вновь появляется и вышвыривает кошку, причем удивительно метко, прямо в лодку. Бах! С грохотом захлопывается иллюминатор. Справедливо и по-мужски. Бросайте в другие окна, а я занят. У меня послеобеденный сон. Ая-яй! Зайцы-то попались неугомонные! Они поплыли вдоль борта. Они ищут новых приключений. Их влечет незнаемое. И они, кажется, добьются своего. Опять! Неймется им! Ребята, а если снова вражья лысина?» Женя тихо повизгивал от восторга.

Живчик почувствовал, что веревка в одном месте сильно намокла и руки его с трудом держат скользкий канат.

«Проклятие. Проклятие. Пожалуй, не долезу. Слишком высоко для меня. Второй раз ползти по мокрой веревке. Стар я для этих штучек. Стар. Но шеф сказал, что он никому не позволит даром есть хлеб. Врет он. Кое-кому позволяет. Образина. Скот. Скот! Грязный скот!! Вонючий скот с вонючими потрохами!!! Ох, не долезу. Руки соскальзывают. Еще совсем немножко».

Ленивец смотрел, как медленно лезет Живчик, и улыбался.

«Ползет, вельо[12], ползет. Как шелкопряд по ниточке. Сытно жрать захочешь — поползешь. Нервничает, вельо. Зря нервничает. Боится промахнуться, вот и нервничает. Немолод, но еще сгодится».

Ленивец ощупал упругие резиновые борта лодки и тихонько рассмеялся.

«А ведь шеф у нас дурак. Дурак да и все. Он сказал тогда, что на это дело пойдут двое. Пойдет Живчик как опытный и старый. К тому же у Живчика хорошая реакция. Шеф так и сказал, мол, хорошая реакция. Умничает шеф, спортивные журналы читает. Науку под наше дело подводит. Аль Капоне ему спать не дает. И меня послал шеф. Сила, так сказать, и мощь. Вот как рассудил шеф. Ну и дурак, что так рассудил. По веревке ползать Живчику трудно, а мне и вовсе невмоготу. Еще неизвестно, пролезу ли в иллюминатор. Голова-то пройдет, а живот? Хотя, по правде, шеф не думал, что мы полезем в окошко...» Ленивец перенес руки с бортов лодки на свой арбузообразный пивной живот и покачал головой.

«Середнячка нужно было посылать на это дело, а не нас. А еще лучше — двух середнячков. Вот и выходит, что шеф дурак. Глупо рассудил, хотя и долго думал. Ну наконец дополз, вельо, а я-то думал, что снова свалится...»

Евгений Кулановский досмотрел захватывающую сцену до конца. Взбирающийся по канату Ленивец походил на гигантского клопа. Сравнение сразу снизило настроение. Стало не смешно, а тревожно. Ассоциативные связи увели в темноту, в бездну, где таилась опасность. Кто эти люди? Почему они бегут из прекрасного порта Белен? У них нет денег на проезд? Нет виз? Преступники, фальшивомонетчики, революционеры? Может, безумные диверсанты, цель которых — взорвать «Святую Марию»? У них все продумано до мелочей: и этот якорь с веревкой, и резиновая лодка, которую они втащили за собой в иллюминатор, предварительно выпустив из нее воздух, и время посадки, и способ ее. Все это не просто и неспроста. Нужно посоветоваться с Альбертом.

5

Пятидесятипятилетний сочинитель детективных и фантастических историй Питер Ик напоминал мушкетера. Он чуть-чуть подвивал седоватые локоны и в ниточку закручивал длинные усы. Он выгодно отличался от других пассажиров. Смотрел куда-то в недоступную даль, не разговаривал, был сдержанно вежлив и равнодушен. Он прошел по коридору подтянутый, выбритый, спокойный, как Атос в УДесять лет спустяы. Долго и лениво ковырял ключом в замке каюты. Замок не открывался. Но мистер Ик не спешил и не раздражался. Привычный поток сознания давал ему возможность абстрагироваться от шумного мира.

«Не знаю ни одной каюты в мире, которая открылась бы сраву. Даже на сверхфешенебельных кораблях барахлят замки. Почему? Это одна из тайн моря. У него много тайн, в том числе и плохие замки. А может, дело не в замках? Возможно, я виноват? Я просто открываю эти запоры не по правилам. Не в ту сторону. Щелчок замка — первый звук в симфонии уюта. Эту фразу надо где-нибудь использовать. Ого!» В лицо писателя были направлены два пистолетных ствола. «45 калибр»,молнией пронеслась мысль. Ленивец занял почти полкаюты. Живчик пританцовывал за его спиной, высунув руку с оружием через плечо приятеля.

Все трое стояли некоторое время молча.

— Чем могу быть полезен? — отрывисто спросил Ик. Голос его почему-то стал отдавать хрипотцой.

— Молчанием, — сказал Ленивец.

— Сохранением тайны на протяжении всего маршрута следования до Майами, — протараторил Живчик.

— Хорошо, обещаю, — сказал писатель, протягивая руку.

Последовали энергичные рукопожатия, после чего гангстеры покинули каюту. В проеме дверей промелькнули их незабываемые фигуры.

Ик пожал плечами.

«Пат и Паташон. Клоунада. Стопроцентная рафинированная клоунада. Что они стащили?» Он внимательно осмотрел каюту. Из-под койки торчал кусок темно-зеленой резины. Ик нагнулся и вытащил еще мокрую надувную лодку. «Образец МР-7 для ВВС США», — отметил писатель. Лодка была кое-как сложена и, очевидно, в спешке спрятана под кровать. Кажется, он помешал им. В лодке оставался воздух, в полости борта перекатывались большие пузыри.

«Оказывается, они ничего не стащили, а, напротив, даже оставили. Аванс за молчание и сохранение тайны на протяжении маршрута следования до порта Майами, как выразился маленький клоун. Что ж... В этом что-то есть. Стоит подумать...

Забавные ребята. Классические неудачники из гангстерского фильма. У меня, по-моему, тоже были такие герои. Один — проныра, другой — неуклюжий. Один — толстяк и глуп, как тюлень, другой — проницательный шустрик. Впрочем... Глуп ли этот только что вышедший отсюда пузан? Глазки у него маленькие, заплывшие жиром, но острые, ощутимо острые, точно сапожные гвозди. Глаза нельзя уподобить гвоздям. Значит, взгляд у него, как гвоздь. Взгляд, т. е. смотрение, или глядение, — это процесс, а процесс нельзя сравнивать с гвоздем. Фу, черт! Значит, этот толстяк смотрит, как будто вколачивает в человека маленькие необыкновенно острые сапожные гвозди. Так точнее, но очень длинно. Ладно, сойдет...

Итак, они приплыли на резиновой лодке, забрались ко мне в иллюминатор, который я никогда не закрываю, и, пригрозив пистолетом, выбрались в коридор. Теперь эти ребята — пассажиры «Санта Марии». Таковы факты. Вопросы: Что им здесь надо? Кто они? Цель?

Ответ. Не все ли равно?

Это мой хлеб, и я бы мог разгадать смысл их появления. Я один знаю их тайну. Да, один.

К черту! Пусть шатаются по кораблю, убивают, грабят, режут, насилуют — меня это не касается.

Тем более что я дал им слово...