Помоги проекту - поделись книгой:
Григорий и Владимир чинно проследовали через границу. Князь с уважением поглядывал на своего спутника.
...Обезумевший от горя Добрыня сидел перед постелью жены, время от времени роняя на дубовый пол скупую мужскую слезу.
Войдя в покои, Владимир остановился в нерешительности. Григорий же протопал прямо к постели и приказал безаппеляционно:
— Очистить помещение!
— Ты кто таков? — подпрыгнул от неожиданности Добрыня.
— Лекарь это, Добрынюшка, лекарь, — успокоил его Владимир. Из народа человек. Святой, ежели не врет. Обещался зазнобу твою на ноги поставить.
— Пущай ставит, ежели обещался, — согласился Добрыня. — А не поставит, пусть на себя пеняет.
— Очистить помещение, — неприятным голосом повторил Григорий. — И ты, князь, тоже, между прочим, выйди, а то, не ровен час, на тебя хворь перекинется.
— Пошли, пошли, Добрынюшка, — заторопился князь и потянул богатыря за рукав.
— Да как же я жену свою... в спальне... с мужчиной... — начал Добрыня неуверенно, но Владимир тут же инициативу перехватил:
— Да ведь старец он уже, Добрыня. Святой, тем более. А медицина, брат, дело темное, разумению нашему не подлежит...
Наконец, князь выволок богатыря из комнаты, и Григорий с Забавой остались наедине. Григорий откашлялся и произнес в подрагивающую от рыданий спину:
— Ну, сказывай, красна девица, что у твоей болезни за симптомы?
Забава прекратила рыдать, обернулась, села на кровати, поджав под себя ноги, утерла слезы, улыбнулась во весь рот и ответила:
— А ты — страшненький, дядька. Лохматенький. Я страшненьких люблю. — И она озорно подмигнула. — Вот и Тугарин у меня был — такая страхолюдина, глянешь, дух захватывает. А я его люби-и-ла, — вновь принялась она размазывать по щекам слезы. — Страшный, зеленый, чашуйчатый, — шмыгая носом, продолжала Забава мечтательно. — Не то что этот, — презрительно кивнула она на дверь. — Розовый, гладкий, словно девка красная, аж потрогать противно! Еще и Добрыней кличут... добрый, значит. Бр-р! А Тугарин — злой был! Решительный! Настоящий мужчина. Ты, дядька, тоже злой, по глазам вижу, — заметила она, вглядываясь в дремучие распутинские космы. — Тоже, видать, решительный... Ну, иди ко мне, волосатенький, — протянула она к нему руки обольстительно, — иди, развей мои печали!
— Изыди, Сатана! — вскричал Григорий, отскочив к противоположной стене, — руки прочь, бесстыжая!
— Ругается! — умилилась Забава и ринулась за ним.
Распутин опрометью кинулся в двери и, захлопнув их перед самым Забавиным носом, подпер их собственной спиной.
С минуту за его спиной раздавались удары и толчки, потом все стихло, а затем в отдаление вновь послышалось девечье хныкание. Григорий расслабился.
— Ну что?! — обступили его с обеих сторон Добрыня и Владимир.
— Жить будет, — объявил старец авторитетно. — Случай однако сложный. Сглазили девку.
Владимир охнул, а Добрыня возопил:
— Кто?! Кто сглазил?! Скажи только, из-под земли достану!!!
Вот тут-то и выложил Григорий то, ради чего ко двору Владимирову прибыл, ради чего и весь спектакль с лечением Забавы затеял:
— Знаю, знаю я, кто это сделал. Не первый то случай на Руси могучей. Шастают по ней два басурмана — Смолянин да Кубатай, они и вершат дело черное.
— Ужель Смолянин?! Ужель Кубатай?! — поразился Добрыня. — А ведь друзьями сказывались!
— То у них, у басурманов, заведено так, — наставительно молвил Владимир. — Молод ты еще, Добрынюшка, доверчив... И как же заклятие сие снять? — обратился князь к Григорию.
— Один только путь есть: поймать басурманов, да пыткой выпытать. Окромя них — никто этого знать не может.
— Не верится что-то, — снова вздохнул Добрыня. — Ладно, разберемся. Дозволь, княже, мне со товарищами на поиски пуститься?
— А чего ж, дозволяю, — покивал Владимир, польщенный тем, что просят его разрешения (чего давно уже не случалось). — И дурака с собой прихватите — надоел он мне пуще репы пареной. Все норовит доказать, что неверно я службу на Руси установил.
— Иван-дурак — очень даже не лишним нам будет, — согласился Добрыня. — У него к Кубатаю особый счетец имеется...
А князь, не слушая продолжал:
— То, говорит, надобно какой-то шаг особый — «строевой» — вырабатывать, то Устав какой-то писать. Войско-то почти уж все разбежалось, а он — в воеводы метит. Отправляйтесь, короче, вчетвером. Хоть какая-то от вас польза будет.
На том и порешили.
Глава шестая, в которой нам книги строить и жить помогают
— Стас! — я осторожно похлопал брата по выступающей части тела. Тот встал, отряхнул часть снега и задумчиво сказал:
— Холодно.
Да, в этом он был совершенно прав. Мороз был несильным, градусов десять, но школьная форма от него не спасала.
— Костя, а что мы здесь делаем?
Подумав я нашел самый правильный ответ и без колебаний поделился им с братом.
— Мы? Мы замерзаем.
— Плохо, — так же спокойно и неторопливо ответил Стас, начиная плавно притоптывать ногами. — Интересно, куда нас сволочь Кащей засунул? На Северный полюс? Замерзнем...
Попадание в коварную Кащееву ловушку подействовало на него удивительным образом. Братец начисто лишился своей неуемной энергии. Сообразив, что такой вареный, или, точнее, свежемороженный Стас мне в беде не помощник, я заорал:
— Стас, проснись! Делать что-то надо! Кубатай бы тебя не одобрил!
При упоминании любимого имени Стас слегка ожил. Я понял, что надо закреплять успех:
— Да что Кубатай! Разве в твоих любимых книжках так легко сдаются? Вспомни, эту... как ее... «Молчание Кондора». Или «Курятник в Зеленом лесу». Там ни в какой беде не унывают!
На самом-то деле я этих книг не читал. Только слышал, что они учат доброте и мужеству. Но напомнил о них удачно — Стас окончательно ожил. Книжки писателя Решилова были для него второй святыней, почти сравнимой с генерал-сержантом. Он потер порозовевший нос, обошел вокруг меня, потом заявил:
— Стой крепче. Я тебе на плечи заберусь, и осмотрю местность.
— Давай лучше я на тебя залезу! — возмутился я.
— Не стоит. Ты же выше. Если я на тебя стану, то больше смогу увидеть.
...Был тут какой-то прокол в стасовой логике. Но спорить не хотелось, да и времени не было — у меня от мороза аж уши звенели.
Я сел на корточки, Стас, пыхтя, вскарабкался мне на плечи, и началось... Кое-как распрямившись я топтался в снегу, а Стас, стоя на моих плечах, командовал:
— Направо. Еще. Еще направо. О... О!!!
— Что? Что?! — воодушевился я.
— Подпрыгни! — потребовал Стас. — Да повыше.
Деваться было некуда. Я поднатужился — и прыгнул...
Выбираясь из снега, Стас сообщил:
— Костя, мы спасены! Там дома!
— Молодец, — прошептал я. Стас зарделся. Сказал:
— Я смог их увидеть, только потому, что стоял на твоих плечах!
Вроде и ситуация была критическая, а как мне тепло от такого признания стало! Тепло-тепло... И сонно... Тут я понял, что просто замерзать начинаю, и завопил:
— Бежим!
И мы помчались, временами проваливаясь в снег по пояс.
— Жаль, что книжки Решилова у Кащея остались, — вздыхал Стас на бегу. — Такое собрание! Все есть — и «Побудка для сестрицы», и «Шофер на каждый день». А самое главное — там был новый роман! «Правда о летчиках и самолетах»! У нас он вообще еще не написан! Представляешь — раньше писателя бы прочитали!
— Ты сейчас холода надышешься, — осадил я Стаса, — заболеешь, и вообще ничего никогда не прочтешь.
— Почему?
— Да потому, что помрешь!
Но Стаса мои слова лишь на время от болтовни оторвали. Так всю дорогу и разлагольствовал, даже когда от холода у него язык заплетаться начал. И лишь когда прибежали мы к домам — было их штук десять, все такие приземистые, крепкие — замолчал. Подойдя к домам поближе, мы увидели табличку на столбе.
«Станция „Молодежная“
— Это где? — спросил Стас, который по географии знал лишь долину Нила.
— В Антарктиде, — поднатужившись, каким-то чудом вспомнил я.
— А где полярники? — возмутился Стас. Покрутил головой и вдруг воскликнул:
— Во! Глянь, у них митинг какой-то! Руками машут...
Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал, и чуть не засмеялся, хоть нам было и не до смеха. В километре от нас, и вправду, по снегу прыгали черные фигурки и махали крылышками.
— Балда! Это пингвины!
— Допустим, — не смутился Стас. И повторил: — А где полярники?
Я только плечами пожал. Снег вокруг домов был чистый, нетронутый. Сразу видно — давно здесь никто не зимует.
— Надо внутрь попасть, — решил Стас, и мы принялись обходить дома. Легко сказать — внутрь! Все двери были на такие могучие замки заперты, что их и ломом не своротишь.
— Это ж надо, — возмущался Стас, стуча зубами. — Дети замерзают, а они от воров все позакрывали.
Только одно здание, поменьше других, с вывеской «Красный уголок» было заперто халявно — на обычный английский замок. Шансов, конечно, было мало, но... Я достал из кармана наш домашний ключ и попытался повернуть...
Дверь открылась!
Мы с братом ввалились в маленькую комнатку, вроде прихожей. Там еще дверь была. Зашли, видим — просторный зал, полки с книгами, как в Кащеевой библиотеке, сквозь замерзшие окошки кое-как пробивается свет. Посреди зала железная печка, на ней — коробок спичек и пачка «Беломорканала». В углу — железная койка. И холодина — как на улице.
— Все равно замерзнем, — решительно заявил Стас. — Так уж получается.
— Не замерзнем! — сказал я с неизвестно откуда взявшимся оптимизмом и стал снимать с полок подшивки газет: «Труд», «Комсомольская правда» и «Спид-ИНФО».
Когда в печке газеты как следует разгорелись, я придвинул Стаса поближе к огню, накрыл одеялом с койки, сам в другое укутался. И мы принялись оттаивать.
...Минут через сорок вся изморозь с нас сошла, а у Стаса даже ноги снова шевелиться начали.
— Газеты-то кончаются! — ехидно, словно рад был замерзнуть, заявил он. — Что делать будем?
Я оторвался от увлекательного чтения — той странички в «Спид-ИНФО», которую печатают кверх ногами, с удовольствием запустил газету в огонь и сказал:
— Твоя очередь огонь поддерживать. Вон... книжек много.
У Стаса отвисла челюсть.
— Книжками? — простонал он.
— А чем еще, — вздохнул я. — Ну, че получше оставляй, а всякую лабуду — в огонь.
— Нехорошо... — Стас замотал головой. — Люди старались, писали... А мы — сжигаем?
Ах, он же у нас теперь начинающий писатель! Я рассвирипел:
— Запомни, Стас, жизнь человеческая, тем более детская, важнее книжек!
— Ну да, — поколебавшись сказал брат, — об этом и Решилов писал.
— Вот! И все писатели с радостью бы сожгли свои книжки, ради того, чтобы нас спасти! Уверяю! Даже Лев Толстой бы сжег, он детей очень любил.
— Вот с него и начнем, — решил Стас. Но Толстого он нашел не сразу. Вначале мы грелись Достоевским, тем более, что тот сам говорил: ничто, мол, в мире, детской слезинки не стоит. Потом Лермонтова нашли... но он мало написал, к сожалению. Диккенс нас окончательно согрел, а на середине Льва Толстого температура в комнате стала вполне приличной. Мы сбросили одеяла, придвинули койку к огню поближе и начали военный совет.
— Книжек нам на недельку хватит, — рассуждал Стас. — А за это время мы другие дома откроем, всяких деревяшек запасем, может и радиостанцию включим...
Поделиться книгой: