Дневник гауптмана люфтваффе. 52-я истребительная эскадра на Восточном фронте. 1942—1945

Зенитки прекратили стрелять, очевидно потеряв нас. Но теперь у нас на хвосте были восемь истребителей эскорта «Бостона». Мор отвернул вправо и затем ушел вверх, в то время как мой «Мессершмит» просто отказывался лететь быстрее. Тогда я вспомнил, что открыл створки радиатора. Это могло бы стать смертельным для меня, потому что русские быстро приближались и определенно настигли бы меня, не исправь я вовремя свою ошибку. С закрытыми створками радиатора я оторвался от них.

Мы все еще летели на малой высоте и, возможно, уже были над своей территорией. Следующий взгляд назад показал, что русские отвернули. Я вызвал Мора. Затем мы развернулись влево и начали набор высоты. Я должен был знать, что стало с двухмоторной машиной. Осматриваясь вокруг, я увидел огромное облако дыма над восточной оконечностью Крыма, в месте, где, как я полагал, разбился «Бостон».

Мы сначала направились на восток, затем на север и увидели обломки «Бостона». Русские солдаты суетились вокруг горящей машины, очевидно пытаясь кого-нибудь спасти. Мы открыли огонь по «Бостону» с 1000 метров, чтобы гарантировать, что русским не останется ничего для восстановления.

Когда я выравнивал самолет, то почувствовал мощный удар, который подбросил его в воздухе. Поскольку он все еще реагировал на управление, это не могло быть серьезным повреждением. Мчась низко над землей, я оглянулся назад и увидел, что огромное облако дыма скрыло место падения самолета. «Бостон», должно быть, взорвался в тот самый момент, когда я пролетал над ним, и это взрывная волна подбросила меня в воздухе. На сей раз никакие русские истребители не появились позади нас, поскольку мы летели на скорости более 700 км/ч. Уже над немецкой территорией я снова набрал высоту и посмотрел на ад, сверкавший вдали. Наша миссия закончилась успехом. Естественно, об этой победе впоследствии было много разговоров. Я могу вспомнить очень «хорошие» слова Хейнца Захсенберга о том, что я давно миновал свой пик в качестве летчика-истребителя и вряд ли доживу до преклонных лет. Во второй раз он оказался почти прав. Несколькими днями позже после того, как сбил «Бостон», я встретил настоящего русского аса-истребителя. Лишь благодаря удаче я остался жив.

Как это часто случалось, я увидел над Керченским проливом двоих русских и поднялся вслед за ними, не обратив внимания на свою позицию. Моментально мы оказались втянутыми в восхитительную драку. Передо мной был вражеский истребитель, позади меня — молодой унтер-офицер, который выполнял свой третий вылет в качестве моего ведомого, а позади него — другой русский. После третьего виража я понял, что это становится опасным для моего ведомого. Русский позади него приближался, в то время как я был неспособен добраться до самолета перед собой.

Поэтому, выполняя мой приказ, ведомый вышел из виража и спикировал в направлении немецкой территории. В тот же самый момент русский впереди выровнял самолет и попытался уйти в восточном направлении. Взгляд назад убедил меня, что второй русский еще не может открыть огонь, так что я спикировал вслед за первой машиной. Мы оба снижались к большой плавучей зенитной батарее в Керченском проливе. Ситуация становилась слишком рискованной, и я отвернул. Теперь я летел на запад на высоте 500 метров.

Я все время следил за другим русским. Сначала он летел надо мной, а затем, пропустив меня, развернул свою машину и спикировал на меня. Мне ничего не оставалось, как только выполнить разворот. Я выждал момент, пока он не окажется в пределах досягаемости моего оружия, и бросил «Мессершмит» в настолько энергичный вираж, что за машиной появились два длинных конденсационных следа. Вражеский самолет немедленно выровнялся, развернулся вслед за мной и начал новый заход. Русский приближался, и я должен был снова быстро уклониться, чтобы не получить очередь. На сей раз русский последовал за мной. Он развернулся так же резко, как и я, и теперь был непосредственно сзади. Самолет был так близко, что я мог видеть стволы его пушек. Но он продолжал сближение, и носовая часть машины позади меня становилась все больше и больше.

Не слишком приятно чувствовать позади преследующего врага, особенно если он более маневренный. Русский пилот теперь должен был подойти еще ближе и учесть упреждение, если хотел добиться успеха. Иначе бы пули прошли мимо хвоста моего самолета, не причинив ему никакого ущерба. Практически все русские пилоты, которых я встречал, в такой ситуации начинали стрелять и тратили свои боеприпасы впустую. Как только весь боекомплект был израсходован, они отворачивали и исчезали. Однако этот вражеский пилот реагировал по-другому. Он заставлял меня ждать, лишь позволяя мне чувствовать крайнюю опасность. Я бесился и дергал за ручку управления, поочередно давил на педали руля направления, уклонялся, скользил на крыло и на мгновение оставался в покое. Но я не мог стряхнуть русского — он держался позади меня словно тень. Я не мог уйти от него с набором высоты, потому что его машина имела такую же скороподъемность, что и моя. Крутое пикирование, которое могло стать моим спасением, было невозможно, потому что высота была лишь 300 метров. Так что пришлось бороться за свою жизнь ругаясь и потея. Немецкие позиции начинались приблизительно в километре от места воздушного боя. Для истребителя недалеко, рукой подать. Но этот русский сзади не давал мне даже небольшого шанса приблизиться к ним. Я выполнил крутой вираж, а затем максимально долго летел прямо к немецкой территории. Но я ушел не более чем на 100 метров, потому что снова был вынужден начать разворот, чтобы не быть сбитым. Я сумел с разворота выполнить полупетлю, и поскольку моя машина не имела практически никакой скорости, я развернулся почти что на месте. В результате крутого крена противник несколько отстал, но, выполнив затем кабрирование, он оказался даже ближе, чем прежде. И тем не менее он не стрелял. Он находился вплотную ко мне. Если бы я летел по прямой лишь секунду или прекратил бы маневрировать, то был бы уже покойником. Я так работал ручкой управления и педалями руля направления, что моя машина едва ли не танцевала. Игра продолжалась уже в течение десяти минут без единого выстрела со стороны русского. Он теперь находился всего лишь в 20 метрах сзади. Меня могла спасти лишь удача. Именно в тот момент три Bf-109 прошли наверху, возможно в 1000 метров выше. Я закричал по радио: «Парни, снижайтесь! Я прямо под вами. Уберите этого ублюдка с моего хвоста, товарищ собирается прикончить меня!» Но, несмотря на то что я отчаянно кричал, мои товарищи не отвечали. Русский прилип ко мне сзади, словно пиявка, и тем не менее не стрелял. Я просто не мог больше это выдерживать и поставил все на одну карту. Я еще раз выполнил «иммельман» и направил свой «Мессершмит» к безопасному берегу.

«Почему он не стреляет? — думал я. — Если я упаду в воду, то, по крайней мере, не погибну. Лучше плавать в воде, чем выносить эту длинную пытку». Едва я подумал об этом, как в моем «ящике» послышался резкий шум. По крайней мере, напряженность спала. Появилось так много трассеров, что я не знал способа увернуться от них. Инстинктивно я коротко потянул ручку управления на себя, а затем резко пошел вниз в момент, когда он начал стрелять. Я снова услышал грохот его пушек и еще раз перешел в пикирование. Я был уже над землей и мчался в середину зоны огня немецкой зенитной артиллерии. Что лучше, быть сбитым врагом или собственными зенитками? Это был настоящий ад. Трассеры летели в меня со всех сторон, но я несся прямо через них. Затем неожиданно обстрел прекратился. Я посмотрел назад: русский исчез. Отвернул ли вражеский самолет или он был сбит? В этот момент я знал только то, что зенитчики спасли меня от неминуемой смерти. Я отправился домой и даже сумел посадить свой «Мессершмит». Совершенно мокрый от пота, я выбрался из кабины и в изнеможении стоял на крыле. Двадцать шесть пулевых отверстий в машине были доказательством навыков русского в теории и практике стрельбы. Меня никогда так не превосходили в воздухе. Я не смог заставить себя снова сесть за штурвал в тот день. Этот воздушный бой стал для меня уроком: больше никогда русский не прижмет меня сверху на малой высоте. На следующий день, в значительной степени оправившись от страха, я даже смог вылететь на свою излюбленную разведку погоды. Я появился над Керченским проливом на безопасной высоте 5000 метров и сразу же заметил двоих русских истребителей приблизительно в 1000 метров ниже меня. Оставив своего ведомого выше, я атаковал эти два Яка. Они, должно быть, увидели меня, потому что немедленно попытались развернуться.

Подражая русскому накануне, я не спикировал вниз. Вместо этого я ушел вверх и немедленно выполнил вторую атаку. Двое русских резко отвернули, за обоими самолетами заструился конденсационный след. Я спикировал ниже, затем ушел в сторону и стал набирать высоту, пока не оказался выше их, а потом выполнил третий заход. Я сбросил скорость своего «сто девятого», перевернул его на спину, круто пошел вниз и оказался в хвосте ведомого вражеского истребителя. Последний сделал переворот и начал полупетлю.

Наученный событиями предыдущего дня, я не спикировал за ним, а предпочел вцепиться в хвост другого русского. Очевидно, он был слишком горд, чтобы сделать полупетлю, подобно своему ведомому. Он позволил мне приблизиться почти на дистанцию прямого выстрела, а затем бросил свой самолет в энергичный вираж. Поскольку я ожидал этого маневра, то сделал то же самое и остался сзади него. Когда в течение нескольких мгновений он летел только прямо, я сумел несколько раз попасть в него. Русский немедленно снова начал разворот.

Я выполнил разворот с немного меньшим радиусом, чем мой противник, прицелился в точку перед его носом, открыл огонь и снова несколько раз попал в русского. В то время как он выполнял в воздухе самые удивительные фигуры, я летел прямо вперед, не позволяя ему уйти. К сожалению, после первых выстрелов пушка отказала, а множество попаданий из двух моих пулеметов враг был способен выдерживать.

В ходе этой бурной «собачьей схватки» другой русский снова набрал высоту и готовился напасть на меня сверху. Он все еще находился далеко, чтобы быть угрозой, но я должен был спешить, если хотел сбить того, кто был передо мной. Этот «товарищ» также был неплохим летчиком. Он маневрировал без остановок и не позволял мне занять позицию для стрельбы.

Мы крутились уже в течение более десяти минут, когда пилот впереди меня выровнял самолет и круто спикировал. Именно на это я надеялся и этого ждал. Поскольку «Мессершмит» был тяжелее Яка, я быстро приблизился к нему и затем нажал на все кнопки спуска оружия. В следующий момент передо мной раздался взрыв, и все, что упало в Керченскую гавань, было лишь обломками. Русский пилот раскачивался под куполом своего парашюта. Когда я отворачивал, мою машину сотряс мощный удар. Ага, я совершенно забыл, что позади меня был еще один. Я немедленно резко спикировал. Русский больше не стрелял, и я не видел его у себя сзади. Я продолжал пикировать к Керчи. На 1500 метрах и скорости 600 км/ч я потянул за ручку управления, чтобы выйти из пикирования. Она подалась удивительно легко. В тот же самый момент я понял, что все еще пикирую и что руль высоты не реагирует. Я мгновенно отбросил мысль выпрыгнуть с парашютом, потому что на такой скорости не смог бы покинуть самолет.

Керчь становилась все ближе, и через несколько секунд я должен был врезаться в центр разрушенного города. Вдруг у меня возникла мысль: триммеры. Проклятье, триммеры! Я установил их в положение «перетяжелить нос», когда начал пикирование.

С такой скоростью, на какую был способен, я начал обеими руками крутить штурвал управления триммерами[88]. Я выровнял самолет прямо над Керчью. Она была так близко! Поскольку я все еще находился в воздухе, то осмотрел свою машину и обнаружил пулевую пробоину в крыле, прямо около конца элерона. Я был потрясен, когда, отклонив ручку управления влево, обнаружил, что элерон заклинило и он лишь слегка двигается. Как приземляться без руля высоты и без работающего элерона? Но это было еще не все. Я нашел свой аэродром и собирался начать заход на посадку, когда самолет начал сваливаться в пикирование, едва скорость стала ниже 300 км/ч. Тем временем я приблизился к аэродрому. Стало ясно, что придется садиться «на живот» на скорости 300 км/ч. Я начал разворачивать машину, пока она не встала по оси аэродрома. Он находился прямо передо мной, и мне повезло, что в тот момент никто не собирался взлетать или садиться. Я осторожно снижался к летному полю и убрал газ перед самой посадкой. Лопасти винта немедленно ударили по земле. Машина подпрыгнула и упала на землю, затем снова подпрыгнула в воздух и опять ударилась о землю. Самолет еще несколько раз подпрыгнул и, наконец, заскользил на «животе». В конце концов он остановился перед маленьким пригорком на краю посадочной полосы.

Я выбрался наружу и осмотрел повреждения. На сей раз я получил только два попадания, но в этом случае мне больше и не требовалось.

Мой ведомый приземлился после меня. Он видел все и подтвердил мою 84-ю победу. Однако его подтверждение было не нужно, поскольку на командном пункте уже хорошо знали о моем бое. Там знали даже гораздо больше, и я смог узнать, что сбил одного из хорошо известных русских летчиков-истребителей. Наш пост радиоперехвата обнаружил частоту, использовавшуюся двумя вражескими истребителями, и перехватил следующие обрывки их радиопереговоров: «Внимание! Два мессера выше нас. Мы атакованы! Разворот! Внимание, атака снова! Он приближается! Продолжай разворот!» — «Я должен спикировать, иначе он подстрелит меня!» — «Выводи! Он не пошел за тобой! Скорее, он попал в меня!» — «Снова попадания! Быстрее, обстреляй этот жалкий мессер! Помоги мне! На помощь, на помощь! Я — М., прошу помощи. У меня жена и дети! На помощь, на помощь!»

Я чувствовал жалость к этому бедняге, тем более что мог понять, как плохо ему, должно быть, было. Я сам был близок к призыву о помощи предыдущим днем. Возможно, эта проблема волновала бы меня в течение некоторого времени, если бы четырьмя днями позже тот же самый пост радиоперехвата не сообщил новость, что мой «товарищ» М. снова с увлечением носится в небе. Он благополучно опустился на парашюте и был выловлен из воды своими товарищами. Возможно, позднее он сбил некоторых из моих товарищей. В это время мой друг Хейнц Захсенберг снова стал предметом разговоров. Он ненавидел и презирал «собачьи схватки». Он отказывался вступать в маневренный бой с врагом, вместо этого одерживая свои победы элегантно и с превосходством. Он всегда утверждал: «Я постоянно выше всех. Если я лечу слишком низко, по неосторожности или вынужденно, то тогда я быстрее, чем кто-либо!»

Да, у Хейнца были свои причуды. Они начинались на взлете. Он всегда забирался в свою машину одним и тем же образом и мог трижды вылезти из своего «Мессершмита», стоявшего с уже работающим двигателем, и не взлетать, потому что его механик, обер-ефрейтор Роммель, не помахал ему, когда он собирался выруливать на взлет. Поднявшись в воздух, он первым делом надевал «шноркель»[89] — кислородную маску. Хейнц утверждал, что не может летать без кислорода и всегда носил маску. Однажды мне представилась возможность вылететь на самолете Захсенберга. В ходе пол эта я так и не смог определить скорость, на которой двигатель его желтой «восьмерки» работал бы ровно. Но почему? Все оказалось очень просто, Хейнц признавал лишь одно положение дросселя в воздухе — полностью открытым! Крымская погода также была не по вкусу Хейнцу. Облака обычно висели довольно низко, так что он летая очень близко к нижней кромке облачности на максимальном газе. Мы вместе летели в одном звене в один из этих тоскливых зимних дней, когда кромка облаков была на 2500 метрах. Мы набрали высоту и оказались над Керченским проливом. Хейнц не имел никакого желания летать над морем и вместе со своим ведомым резко развернулся, чтобы направиться на юг вдоль побережья непосредственно под облачной кромкой. Поскольку в назначенном нам районе были замечены русские, я хотел пролететь, по крайней мере, до косы Тузла — маленького острова посередине Керченского пролива К сожалению, врага нигде не было видно. Поэтому мы тоже развернулись и неторопливо полетели в юго-западном направлении к побережью.

Затем я увидел одиночный самолет. Внезапно из облаков выпал другой самолет и обстрелял первый. «Ага, — подумал я, — это Захсенберг». В то время как первый самолет упрямо придерживался своего курса, второй выполнил вторую атаку, отвернул и снова атаковал. За самолетом впереди уже тянулся большой шлейф вытекавшей охлаждающей жидкости, и он направлялся к нашему аэродрому. Русский — это, должно быть, был только он — снова исчез в облаках.

При заходе на посадку я увидел на летном поле обгоревший, дымившийся «Мессершмит». Это была желтая «восьмерка» Хейнца Захсенберга. Вот что случилось: осознавая свою высоту и скорость, Хейнц, как всегда, думал: «Никто не сможет достать меня!» Он перестал смотреть назад и сконцентрировался на обнаружении вражеских самолетов, уверенный, что его никто не застанет врасплох. Но вдруг из облаков позади него спикировал русский, получивший все преимущества. Когда пули начали стучать по обшивке его машины, Хейнца не взволновало, что дела идут не так, как надо: «Что-то с двигателем, сегодня он определенно стучит!» Лишь во время третьей атаки, когда очередью почти что срезало левый радиатор, Захсенберг не смог больше не замечать русского. Увидев прямо позади своего самолета большой красный нос врага, он начал маневрировать. Он спас свою жизнь, умело выполнив полупетлю. Его «Мессершмит» был кучей хлама, но он смог дотянуть на нем до аэродрома. Там он выскочил из него и успел отбежать перед тем, как взорвался боекомплект.

Глава 5

ОТСТУПЛЕНИЕ В КРЫМУ

24 января 1944 г. я в ходе одного вылета одержал свои 87-ю и 88-ю победы. Я продолжал выполнять боевые вылеты, пока 2 февраля не получил отпуск. В последнее время интенсивность боевых действий в воздухе возросла. Каждую неделю несколько наших пилотов не возвращались из полетов. Я был «на последнем издыхании», но собирался совершить перелет домой и обратно, хотя он мог бы стать столь же драматичным, как настоящий боевой вылет. Как и полагалось, перед стоянкой 6-й эскадрильи стояла «транзитная машина». Это был самолет, больше непригодный для боевых вылетов, который требовалось перегнать в Германию для капитального ремонта. Но сначала я должен был перелететь в Грамматиково, где базировались две эскадрильи из нашей II./JG52. Этот довольно короткий путь из Багерово в Грамматиково почти добил мои расшатанные нервы. Как только я поднял машину в небо, она начала болтаться и скользить из стороны в сторону; я должен был работать изо всех сил, чтобы удержать ее в воздухе. Это было трудно, и любой русский новичок мог легко меня сбить.

Обильно вспотев, я, наконец, приземлился в Грамматиково. Я совсем не собирался снова садиться в этот самолет, но я хотел добраться до дому настолько быстро, насколько это было возможно, а путешествие по железной дороге отпадало, поскольку русские полностью отрезали Крым. Длинный окружной путь через Румынию по морю также казался мне слишком опасным. Так что я передал эту «скотину» механикам для «объездки», а затем совершил на ней пробный испытательный полет. Самолет все еще летел не совсем нормально, но я был готов рискнуть отправиться на нем в Николаев. Я взлетел вместе с унтер-офицером, который тоже получил разрешение вылететь домой в отпуск. Немедленно после взлета мы начали набирать высоту и приблизились к русским позициям около Перекопа[90] на 5000 метрах. Мы слегка повернули на запад, в сторону моря. Я не испытывал никакой радости от полета над морем, потому что мой «ящик» настолько ужасно трясло, что я мог не бояться замерзнуть. Когда, наконец, я достиг высоты 6000 метров, то вспомнил о шести бутылках шампанского, уложенных в фюзеляже. Позднее, после посадки, я с облегчением обнаружил, что они благополучно пережили этот высотный перелет.

В Николаеве машину пришлось разобрать. Механики были поражены, что она вообще еще могла летать.

Я получил другой «ящик», чтобы продолжить свое путешествие. То, что он находился практически в таком же состоянии, я понял после первого испытательного полета. Мое недовольство усугублялось тем, что наш обер-цальмейстер[91] Фрейганг битком набил фюзеляж большим количеством почты, посылок и продуктов. Я предупредил его, что нет никакой гарантии, что этот «ящик» долетит до Германии. К сожалению, я заплатил за то, что не прислушался к голосу разума и не убедил его не делать этого. Результатом был ужасный страх, который я испытывал в течение некоторого времени в ходе полета. Я был настолько осторожен после вылета из Николаева, что решил не предпринимать никаких длинных перелетов. Сначала был 150-километровый перелет до Тирасполя. Там пришлось задержаться. Погода была, настолько плоха, что на улицу нельзя было высунуть нос. Даже большое количество красного вина, которым снабжал меня прюфмейстер[92] Ренке, не ободряло. Мой самолет стоял перед дверью, мое отпускное свидетельство было у меня в кармане. Но нельзя было ничего сделать, только ждать. На четвертый день погода улучшилась. Нижняя кромка облачности была достаточно высоко, но шел снег. Метеоролог предупредил меня, что полет возможен, но опасен. Ничто не могло удерживать меня далее, и я взлетел. Следующим пунктом назначения был Проскуров. При нормальных погодных условиях найти дорогу туда было нетрудно. Все, что требовалось сделать, так это следовать вдоль железнодорожной линии, и я достиг бы Проскурова приблизительно за сорок минут. Я летел над железнодорожной линией и сверялся по карте при каждом ее разветвлении. Все шло хорошо в течение приблизительно тридцати пяти минут. По пути я пролетел сквозь несколько снежных зарядов и снизился к самой железнодорожной колее. Затем начался мощный ливень. Вокруг потемнело. Видимость упала, вероятно, до 50 метров. Я ругал все на свете. Наконец, развиднелось, и мне отчасти стало веселее. Но где Проскуров?

Полет проходил уже в течение сорока пяти, затем пятидесяти и пятидесяти пяти минут. Я погрузился в размышления. Сбиться с пути я не мог, потому что колея была подо мной, а направление — верное. Может быть, я пролетел над городом и не заметил этого из-за сильного снегопада? Продолжая лететь на северо-запад в течение еще двух минут, я обнаружил, что нахожусь где-то почти на полпути между Проскуровом и Тернополем. Долететь до Тернополя, казалось, невозможно из-за малого остатка топлива. Моим единственным шансом было развернуться обратно и найти Проскуров. В любом случае была большая вероятность, что мне придется совершить вынужденную посадку около железнодорожной линии. Красная лампочка загорелась точно после часа полетного времени. Двенадцать минут спустя я увидел под собой аэродром, с которого только что взлетел Ju-52. Несколько других «Юнкерсов» стояли на летном поле. Я заметил маленькие бараки, в одном из которых, вероятно, был пункт управления полетами. Посадочная полоса была очень короткой для Bf-109, но я мог сесть, если бы коснулся земли точно в ее начале. Когда я выполнял конечный этап захода на посадку, снизу взлетела красная сигнальная ракета, означающая «набирайте высоту и уходите на круг!». Я проверил все приборы и, поскольку они были в порядке, не мог понять, почему я не могу приземлиться. Так как топливо могло закончиться в любую секунду, я решил садиться, несмотря на повторные красные сигнальные ракеты. Я коснулся земли почти точно на краю посадочной полосы. Самолет прокатился приблизительно 200 метров, когда хвост внезапно начал очень медленно подниматься, и никакие движения ручкой управления на себя или действия триммером не могли остановить это. Стало ясно, что должно произойти. Я быстро схватился обеими руками за свои привязные ремни и затянул их настолько сильно, насколько смог. Затем наступила ожидаемая авария. Колеса самолета утонули в мягком снегу, и он перекувырнулся на спину. К счастью, кабина уцелела. Я обо что-то ударился головой и потянул спину. Болтаясь вниз головой на привязных ремнях, я не мог справиться сам с этой неловкой ситуацией. Вокруг все было тихо. От волнения я расстегнул ремни и, естественно, упал на голову. Таким образом, я оказался в еще худшем положении, чем прежде. Затем, наконец, послышались голоса. Кто-то потряс самолет и спросил: «Вы все еще живы?» Я поспешил подтвердить, что жив. Потом я почувствовал, что машину начали поднимать, чтобы открыть кабину. Прошла целая вечность, прежде чем меня вытащили. На Ju-52 меня доставили в Проскуров, где я, как предполагалось, должен был провести в медицинском пункте три дня из-за контузии и ушибов. Но это продлилось только один день, потом я воспользовался представившейся возможностью и на другом Ju-52 вылетел в Бреслау[93], а оттуда поездом отправился домой. По пути обратно на фронт поступил приказ забрать в Кракове новый Bf-109. На новой машине я вылетел во Львов. Но там меня, казалось, ждали новые злоключения. Все летное поле было устлано бомбами. Они лежали фактически повсюду, и только взлетно-посадочная полоса оставалась чистой. Было достаточно трудно сажать Bf-109 на бетонную взлетно-посадочную полосу из-за его тенденции к рысканью. К этому добавился тот факт, что я впервые сидел в самолете после нескольких недель перерыва, а также меня пугали бомбы, сложенные штабелями поблизости от взлетно-посадочной полосы. При заходе на посадку с земли взлетело так много красных сигнальных ракет, что я набрал высоту и ушел на второй круг. Был слишком сильный боковой ветер! У меня не было другого выбора, как приземляться именно здесь, поскольку топливо заканчивалось. Я сделал широкий круг, а внизу на аэродроме занимали позиции санитарные и пожарные машины. Что мне выбрать, посадку вне летного поля или чрезвычайно опасное приземление на бетонной взлетно-посадочной полосе?

Указатель направления ветра на задании пункта управления полетами лежал почти горизонтально. Если бы машину снесло сильным боковым ветром и я врезался в сложенные штабелями бомбы, то это наверняка означало вознесение на небеса. Я сконцентрировался только на .посадке. Несмотря на ветер, я смог удержать самолет от рысканья. Когда, бледный и дрожащий, я выбрался наружу, то решил, что не хочу дальше продолжать путь на фронт по воздуху, по крайней мере в машине, которую я должен пилотировать самостоятельно.

Во Львове я встретил обер-лейтенанта Крупински, аса из III./JG52[94], имевшего на своем счету более 150 побед. «Граф Пунский»[95], как его называли, тепло приветствовал меня, и мы хорошо провели время. Он, конечно, не позволил мне скучать, тем не менее я хотел вернуться на фронт. Но затем у меня на шее внезапно развился фурункул, сделавший меня непригодным к боевым вылетам. Как только представилась возможность, я перелетел на генеральском Не-111 сначала в Николаев, а затем в Крым. Последние 200 километров до Грамматиково я преодолел на поезде. 1 апреля 1944 г. я совершил свой первый боевой вылет после возвращения из отпуска. Русские появились около Феодосии и атаковали гавани, которые находились в нашем тылу на восточном побережье Крыма. Когда я вместе с унтер-офицером Хаасом появился над Феодосией, Ил-2 уже сбросили свои бомбы и улетели. Но множество Яков все еще были там, ведя «собачью схватку» с несколькими «сто девятыми». Русские попытались развернуться на восток, потому что не могли долго оставаться в районе цели, если хотели благополучно преодолеть 200 километров до своего аэродрома.

Наши «Мессершмиты» вынудили вражеские самолеты продолжать бой. Я спикировал в кружившуюся массу с высоты 3000 метров. Мне повезло — прямо передо мной летел русский, преследуемый другим «сто девятым». Русский выполнил «иммельман», пытаясь уйти от немецкого истребителя, и при этом на низкой скорости пролетел точно перед моим носом. Я открыл огонь с дистанции прямого выстрела, и вражеский самолет ярко вспыхнул. Очевидно, я поразил пилота, потому что машина вошла в крутое пике, врезалась в воду и утонула. Затем я снова набрал высоту, оставив первоначально все Яки позади себя. Потом развернулся и зашел в хвост замыкающему русскому. Он не сумел заметить меня. Хотя он выполнял то левый, то правый крен, то набирал высоту, то снижался, он не поворачивал и упрямо продолжать лететь на восток. Он имел серьезные основания поступать так. Я не хотел бы оказаться на его месте, в 200 километрах от аэродрома, далеко во вражеском тылу и замыкающим всей группы. Интересно, знал ли он старую поговорку о том, что собака всегда кусает последнего. Подбираясь к нему все ближе, я слева и справа от себя видел сбитые самолеты. Это действительно было зрелище: впереди низко над водой приблизительно 20 русских, а позади них «Мессершмиты». Я открыл огонь со 100 метров, вспышки прошли по всей длине фюзеляжа, крыльев и хвостового оперения вражеского самолета. Но он не падал. Он пытался держаться со своей группой, хотя самолет был словно пылающий факел. Я приказал Хаасу, чтобы он снизился и добил русского. Ведомому также была необходима практика в стрельбе. Но оружие Хааса после нескольких выстрелов заклинило. Так что я снова снизился и стрелял до тех пор, пока русский не повернул в сторону берега. Затем я отвернул, но при этом ошибся и проскочил вперед, поскольку противник, очевидно, убрал газ. Весьма стойкий товарищ, подумал я. Он пристроился ко мне и открыл огонь. Трассеры пронеслись мимо моей машины. Я немедленно резко ушел в сторону и увидел позади падающую вражескую машину, она врезалась в море и утонула. В тот день 11 самолетов группы одержали в общей сложности 16 побед. К сожалению, наш командир, Герхард Баркхорн, также был сбит и совершил вынужденную посадку «на живот» вдали от своего аэродрома. 7 и 8 апреля я совершил по одному вылету, одержав в каждом из них по две победы. Свидетелем первых двух был один из самых сильных пилотов, мой сверстник, обер-лейтенант Батц, командир 5-й эскадрильи[96], имеющий на своем счету более 100 побед. 7 апреля я с фельдфебелем Мором вылетел к Феодосии. Пока мы скитались вокруг, пришло сообщение о тяжелом воздушном бое, шедшем над Сивашем, приблизительно в 100 километрах от нас. Мы не могли не присутствовать там! По прибытии на место мы увидели старую знакомую картину. Впереди двое русских, позади два «Мессершмита». «Сто девятые» атаковали, но не сильно преуспели в этом, поскольку русские летчики летали хорошо и великолепно маневрировали. Когда мы были выше их, два Me разделились. Один продолжал атаковать, а другой ждал выше, чтобы помешать возможной попытке бегства. Но русские уклонялись от каждой атаки, энергично маневрируя на очень малой высоте. Некоторое время понаблюдав за этой игрой, я спикировал, пристроился в хвост последнего русского и, прицелившись с достаточным упреждением, открыл огонь. Моя пушка опять не сработала должным образом, но немногие снаряды, которые она успела выпустить, попали в цель. Я, должно быть, вывел из строя пилота, потому что машина немедленно ушла в штопор и врезалась в болото. Другого русского охватила паника. Он попробовал уйти. Но оба Bf-109 были у него позади и вынудили его развернуться. Я собирался снова атаковать, когда услышал по радио: «Вызывает пять-один. Кто вы? Здесь обер-лейтенант Батц!» — «Viktor. Вилли, вы видели мою победу?» — «О, это вы? Я полагаю, что вы также хотите еще одну», — послышалось в ответ. Тем временем я быстро приближался ко второму русскому. Но он, должно быть, увидел меня, потому что начал настолько крутой вираж, что я подумал, что он потеряет скорость. Я поднялся над ним, перевернул самолет на спину и резко потянул на себя ручку управления. Снова выровнялся я прямо позади него. На сей раз он не смог отвернуть от меня. После первого разворота он сильно потерял в скорости и теперь поворачивался очень медленно. Для него это было гибелью. Я выпустил свою первую очередь с близкой дистанции. Она заставила его перейти в пикирование, оставляя за собой шлейф белого дыма. Но я сразу же пристроился к нему в хвост и снова открыл огонь. Русский, вероятно, полагал, что у него не было никакого спасения. Он спикировал до уровня земли и попытался на большой скорости совершить посадку «на живот». Я пролетел над ним, но, поскольку он еще не горел, я попросил Батца помочь мне поджечь самолет. После третьего захода он запылал, и мы направились домой. Хотя мы были хорошими друзьями, Вилли Батц так никогда мне не простил, что я увел у него из-под носа эти две победы, но тем не менее подтвердил их. Это были моя 91-я и 92-я победа. 8 апреля я сделал еще один «дубль». На сей раз одной из жертв стал Р-5. 9 апреля я сбил свой 95-й самолет — Як-9. Мы летели в качестве сопровождения «Штук», и русские кружили вокруг Ju-87. Я приблизился к одному из русских, в то время как он был занят обстрелом «Юнкерса»; несколько очередей, и он, загоревшись, рухнул вниз.

Моя 96-я победа была одержана в глубине немецкой территории. Служба обнаружения самолетов засекла русский разведывательный самолет Пе-2, приближавшийся на высоте 6000 метров к нашему аэродрому. Мы взлетели парой и благополучно достигли 6000 метров, почти что вися на своих пропеллерах во время набора высоты. Не было никакого следа Пе-2. К счастью, оператор наземной станции оказался расторопным и сообщил нам, что вражеский самолет все еще выше нас. Вскоре мы обнаружили его. Самолет летел приблизительно в 1000 метрах выше и держал курс на нашу базу. Мы поднялись выше. Непосредственно над аэродромом я незамеченным занял позицию позади него. Мой первый заход оказался неудачным, и я отвернул, не нанеся фатальных повреждений Пе-2. Верхний бортстрелок вражеского самолета был очень внимателен и добился не менее девяти попаданий в меня во время первого захода. К счастью, все они были в крылья. Когда ведомый, наконец, догнал меня, я уже делал второй заход. Пе-2 пытался уйти, круто пикируя в северном направлении. Между мной и его верхним бортстрелком началась настоящая дуэль. Приятель стрелял ужасно хорошо, но у меня было больше оружия. Уравнявшись в скорости с бомбардировщиком, я нажал на спуск и стрелял до тех пор, пока бортстрелок не вышел из строя. Было удивительно, сколько эта машина могла вынести. Русский пилот начал маневрировать. Он прыгал в небе на своем самолете, подобно сумасшедшему, но я упрямо сидел у него на хвосте, вцепившись в него и не позволяя ему избавиться от меня. Мы были глубоко над немецкой территорией, и у меня был большой запас времени, так что я позволил ему продолжать в том же духе, выжидая момент, когда он будет лететь прямо и горизонтально. Наконец мое терпение было вознаграждено, и я открыл огонь. Очевидно, я попал в топливный бак, потому что возникла огромная вспышка пламени и весь Пе-2 мгновенно загорелся. Я отвернул. Вражеский самолет круто пошел к земле, выровнялся и совершил посадку «на живот». Один человек выскочил из него и побежал прочь. Я кружил над самолетом, пока не увидел немецких солдат, спешивших на огонь, и наблюдал за тем, как русский, выбравшийся из него, был взят в плен.

Через два часа после боя, за которым внимательно наблюдали с аэродрома, привезли русского пилота. Он был единственным спасшимся из экипажа, состоявшего из трех человек. Мы поговорили с ним, как могли, и я выпил с ним несколько рюмок шнапса. Таким образом, я медленно приближался к своей 100-й победе. Я всегда испытывал известное почтение ко всем «юбилейным» победам. И могло ли быть по-другому по отношению к моей приближавшейся сотке. Летчики-истребители очень суеверны. Я испытывал очень странное чувство перед взлетом, и не удивился бы, откажи на моем «ящике» зажигание или произойди еще нечто подобное, что заставило бы меня повернуть обратно. Удача снова была со мной. Мы еще раз вылетели на сопровождение «Штуки» к Сивашу. Русские прокладывали на сваях дорогу через заболоченные лагуны между Гнилым озером и Черным морем, чтобы можно было выйти в Крым с севера. «Штуки» препятствовали осуществлению этих планов. Поэтому в те дни в воздухе над Сивашем наблюдалась значительная активность. Когда мы летели с юга с 15 «Штуками» и 6 истребителями, то увидели русскую группу из 30 Ил-2 и 20 истребителей, приближавшуюся с севера. Сначала стороны сосредоточились на выполнении своих задач, и обе группы прошли мимо друг друга в противоположных направлениях приблизительно на расстоянии трех километров. На обратном пути, когда бомбардировщики сбросили свой груз, мы встретились снова. Теперь началась свалка. Без всякого предупреждения Ju-87 спикировали на Ил-2, развернулись, зашли к ним сзади и начали стрелять, пока не были отогнаны русскими истребителями или даже сбиты. Мы вступили в бой с Яками и ЛаГГами и попытались осложнить им жизнь. Это была действительно большая драка! В ней приходилось заботиться только о себе, забыв об окружающих. Каждый должен был блюсти лишь собственные интересы. Ведомые получили приказ летать самостоятельно. Был огромный риск столкновения с другим самолетом или тарана. Эта дерущаяся толпа была слишком большой для меня. Я покачал крыльями, чтобы позвать другой самолет — желтую «тройку», и покинул место боя настолько быстро, насколько это было возможно. К сожалению, когда я пикировал вниз, то не заметил ниже себя Ил-2, который только что сбросил бомбы. Очевидно, он принадлежал к новой волне бомбардировщиков, которые только появились. Как и тот на Тамани, этот тоже был окрашен в белый цвет. Никто просто не смог бы пропустить его, и я спикировал за ним, нимало не беспокоясь о яростном немецком зенитном огне, ведшемся по нему. Задний бортстрелок открыл огонь, когда я начал приближаться. Я сжался в кабине как можно сильнее и решил больше не обращать внимания на трассеры врага. Мои попадания были настолько точны, что самолет противника немедленно загорелся и понесся к земле в крутом пике. Прежде чем он врезался в землю, мою машину сотрясли два тяжелых удара. Я сразу понял, что это было, тем более что вокруг начало распыляться масло. Попадание в маслорадиатор или маслопровод! Я ушел в восточном направлении на малой высоте и лихорадочно обдумывал свое положение. Родной аэродром находился приблизительно в 100 километрах, и добраться до него не было возможности. В районе боя нет никаких других аэродромов, так что моим единственным выбором было лететь как можно дальше, а затем совершить вынужденную посадку, по возможности около дороги. Как только я убедился, что русские не следуют за мной, осторожно поднялся на 1000 метров. Я понял, где нахожусь, когда достиг железнодорожной линии. Потом я повернул вправо и нашел автодорогу, около которой мог приземлиться, если это потребуется. «Еще одна вынужденная посадка, — подумал я про себя, — и, конечно, не первая». Жалко, что я был подбит собственной зенитной артиллерией, но иначе и быть не могло. Двигатель начал работать с перебоями, в кабине становилось все теплее и теплее; из опыта я знал, что скоро должно случиться, поэтому быстро нашел подходящее место "для посадки, в трех километрах от дороги. Посадка прошла гладко. Прежде чем этот «ящик» загорелся, я снял с приборной панели часы, выдернул рацию и зажал под мышкой парашют. К сожалению, я не смог прихватить с собой аккумулятор, потому что был одет в зимний комбинезон и стал мокрым от пота еще до того, как начал идти под горячим апрельским солнцем. Я медленно тащился на запад, в направлении дороги, по которой к южной оконечности Крыма непрерывно двигалось множество автомобилей.

Северную и восточную части Крыма невозможно было удерживать достаточно долго, поскольку русские слишком сильны, и, очевидно, мой самолет уже нельзя сохранить. Если это произойдет, то я хотел, по крайней мере, обстрелять и поджечь его в ходе своего следующего вылета, прежде чем он попадет в руки русских.

Мне потребовался почти час, чтобы достичь дороги, но как только я на ней оказался, попутный грузовик доставил меня в Каранкут. Хотя я понял, что грузовик принадлежит зенитной артиллерии, я не мог и подозревать о своей «удаче». Это выяснилось в ходе беседы с водителем, старым штабс-ефрейтором. Он сказал мне, что в минувший полдень его батарея обстреляла и сильно повредила Bf-109. Затем немецкий истребитель улетел на юго-запад, сильно дымясь. Я не стал ему говорить, что именно я летел на том истребителе. Для меня это было еще одним намеком судьбы на то, что не нужно слишком усердствовать. Тем временем русские прорвали фронт на севере и, двигаясь со стороны Перекопа, угрожали отрезать и окружить части вермахта, все еще находившиеся восточнее, у Керчи. В Крыму началась большая гонка, по крайней мере, для наземных войск. Первоначально все шло организованно, но с каждым новым днем отступление все больше и больше превращалось в паническое бегство. В конечном счете главной целью было найти способ отхода на юго-запад, в направлении Севастополя. Большинство армейских частей сумели отойти в юго-западную часть Крыма. Это было начало тяжелых времен для всех, кто держал оборону в Крыму. II/JG52 сначала расположилась на аэродроме Херсонес, расположенном на самой юго-западной оконечности полуострова, но несколькими днями позже она вынуждена была перебазироваться. Истребители освободили место для «Штук» и обосновались севернее, как можно ближе к фронту. Наш новый аэродром назывался Белобек. Он был узким, словно носовой платок, и имел пологий наклон в сторону моря. Кроме того, там была лишь одна-единственная взлетно-посадочная полоса. Если я, будучи уже опытным летчиком, испытывал некоторый трепет перед каждым приземлением, то как должны были чувствовать себя новички, имевшиеся среди нас. Часто мы стояли перед палаткой и наблюдали за посадками. Приблизительно каждая третья заканчивалась аварией, тем более что вдоль побережья тянулись заграждения из колючей проволоки и широкий ров. Каждый день по меньшей мере трое из наших пилотов повисали на этом препятствии. За короткое время, проведенное в Белобеке, в результате аварий при посадке мы потеряли одиннадцать самолетов, одержав за это же время только три победы. Наконец мы вернулись обратно в Херсонес. Аэродром располагался на плато, которое на юге с высоты около 30 метров обрывалось в море. На западе стоял старый маяк. Взлетно-посадочная полоса была частично покрыта торфом, остальная же часть была песчано-каменистой. Технический персонал ютился в «одноместных норах» или щелях-убежищах вокруг летного поля. На ночь все, за исключением часовых, отправлялись в Севастополь, где большинство пилотов были размещены в казармах.

Мое начало в Херсонесе не было многообещающим. В день перебазирования я и мой ведомый, унтер-офицер Миддельдорф, в ходе вылета на сопровождение «Штук» столкнулись с группой Ил-2. Я причинил серьезные повреждения одному из вражеских самолетов, но когда отворачивал, его задний бортстрелок попал в меня более чем десять раз. После этого я приказал своему ведомому добить машину противника. Но моему верному самолету едва не пришел конец, и он должен был провести некоторое время в ремонтной мастерской. Я получил новый «Мессершмит». В ходе первого испытательного полета я обнаружил, что машина полностью разбалансирована. Взлет был тяжелым, и я должен был изо всех сил тянуть за ручку управления, чтобы не «клюнуть носом». После благополучного приземления я самостоятельно приступил к его регулировке и, тщательно осмотрев Me, снова взлетел днем. На сей раз все шло значительно лучше. Машина в воздухе хорошо слушалась управления. Я полностью проверил ее на безопасной высоте более 3000 метров. Напоследок я хотел протестировать ее в пикировании, поэтому поставил самолет почти вертикально и начал набор высоты. На 5000 метрах я снова быстро проверил приборы. Все было в порядке. Не работала только рация; у меня не было никакой связи с землей, но я мог обойтись и без нее. Я начал пикирование и стал очень внимательно следить за указателем скорости и за усилиями на ручке управления. Когда на высоте 4000 метров скорость достигла 680 км/ч, машина начала слегка крениться. Я отклонил ручку управления вправо, но крен стал еще более крутым. На высоте 3500 метров и скорости более 700 км/ч раздался внезапный удар, я стукнулся головой о переплет фонаря, и это притом, что был пристегнут ремнями. Затем машина превратилась в злого, брыкающегося монстра. Потом я получил такой удар в левое предплечье, что оно и неделю спустя все еще болело. Мою левую ногу силой инерции бросило на приборную доску, и голень сразу же начала кровоточить. Я по-прежнему не мог восстановить управление, хотя делал все, что для этого требовалось. Я отпустил все средства управления и открыл створки радиатора, чтобы, по крайней мере, несколько замедлить самолет. Мой взгляд упал на индикатор положения шасси, и внезапно мне стало ясно, что означал тот удар: лампочка левого шасси горела, это означало, что левая стойка и колесо висели внизу. Моя попытка выпустить другую стойку, чтобы сбалансировать самолет, не удалась. А машина по-прежнему бросала меня из стороны в сторону. Если я не смогу прекратить это, то скоро должен буду выпрыгнуть с парашютом. Я предпринял новую попытку. Снова закрыл створки радиатора, убрал закрылки и дал полный газ. Одновременно я при помощи триммера изменил балансировку — и самолет пришел в себя. Взгляд на альтиметр показал, что я был на высоте 800 метров. Восстановив управление, я по привычке осмотрелся вокруг и заметил, что лечу через разрозненные разрывы зенитных снарядов. Но я увидел еще кое-что, что заставило меня мгновенно забыть свой недавний испуг. Прямо передо мной висела плотная группа "Ил-2, и отдельно от нее, приблизительно в 400 метрах, летела одиночная машина. Все произошедшее до этого было забыто. Единственное, что напоминало об этом, — неубранная левая стойка шасси. Но это теперь меня больше не беспокоило. Я быстро зашел сзади к Ил-2 и открыл огонь прежде, чем его бортстрелок успел заметить опасность. Хотя я должен был прилагать большие усилия, чтобы удержать врага в прицеле, мои первые же выстрелы достигли цели, и русский самолет сразу же вспыхнул. Я приблизился к нему почти вплотную. Когда я отвернул, фюзеляж Ил-2 горел, он летел словно пылающий факел. Затем фюзеляж развалился на части, и два больших куска упали на землю. Машина разбилась в нескольких километрах от нашего аэродрома. Моему приземлению предстояло стать тяжелым, потому что левая стойка шасси по-прежнему была выпущена. Несмотря на скольжение на крыло, пикирование или набор высоты, я не мог ни убрать одну, ни выпустить другую стойку. Я летал по кругу над аэродромом, вырабатывая топливо, а потом пролетел над своей стоянкой, покачивая крыльями. Увиденные мной пожарные и санитарные машины заставили вздохнуть с облегчением. Затем я приготовился к посадке на одно колесо. Самолет медленно приблизился к посадочной полосе, маяк прошел слева от меня, затем машина коснулась земли одним колесом. Посадка была удачной. «Мессершмит» постепенно заваливался вправо. Пока сохранялась скорость, я мог компенсировать это элеронами. Но чем скорость становилась меньше, тем самолет все больше заваливался, пока, наконец, законцовка крыла не коснулась земли. Последовал резкий разворот, но у меня не возникло чувства, что я нахожусь в серьезной опасности.

За моим боем и победой наблюдали с аэродрома, и множество людей подтвердили мою 101-ю победу.

Если сначала мы не понимали, то теперь стало ясно: началось финальное сражение за Крым. Фронт приближался с каждым днем; русские оказывали такое давление, что наши войска больше не могли противостоять, неуклонно отступая к южной оконечности Крыма. Паромы работали день и ночь, чтобы обеспечить эвакуацию раненых и наиболее ценной материальной части. Однако это было непросто, потому что паромы должны были преодолеть 340 километров до Мамайи[97] на побережье Румынии. Кроме того, русские бомбардировщики непрерывно находились в воздухе и потопили многие суда.

Мы часто поднимались в воздух, чтобы защитить паромы. 22 апреля я вместе с фельдфебелем Штольпе летел над морем. Нашей задачей было найти несколько немецких паромов приблизительно в 150 километрах юго-западнее Крыма и патрулировать над ними. После длительного поиска мы обнаружили суда и заняли позицию на высоте 3000 метров. Было очень трудно различить такие маленькие суда, и обычно мы следили за ними по оставляемым ими кильватерным следам.

Спустя приблизительно десять минут внезапно появились русские. Они прилетели на большей высоте, и, когда я заметил их, они уже пикировали. Я сбоку атаковал первую семерку машин и распылял свои трассеры перед их носами, чтобы сбить им прицел. Тем временем суда внизу начали выписывать такие дикие зигзаги, что бомбардировщики фактически оказались неспособными попасть в цель. Между тем подошла вторая группа из шести самолетов. Первоначально я позволил им пролететь мимо. Потом зашел в хвост замыкающему русскому, быстро приблизился к нему и стрелял до тех пор, пока Штольпе не оказался рядом со мной. Тогда я оставил этот бомбардировщик и сконцентрировался на следующем. Штольпе довершил то, что я начал, и сбил первый бомбардировщик. К сожалению, я не смог сосредоточиться лишь на русском впереди меня. Кроме него, я должен был обстреливать другие самолеты, летящие ниже и начавшие бомбометание. В итоге я не добился никаких побед, хотя все вражеские самолеты получили более или менее серьезные повреждения. Но я преуспел в том, что ни один из вражеских бомбардировщиков •так и не смог причинить никакого серьезного ущерба судам. В то время как я висел позади второй группы, продолжая вести огонь, первая группа развернулась и собралась атаковать суда с малой высоты. Поэтому мы бросили группу перед нами, сделали крутой разворот и снова напали на первую семерку бомбардировщиков. Я выбрал предпоследний, а Штольпе — последний самолет. Все бомбардировщики открыли заградительный огонь, когда мы начали приближаться. Я атаковал свой бомбардировщик сверху и с дистанции 300 метров добился попаданий, но яростный огонь его спаренного пулемета был столь точен, что я быстро спикировал вниз и попытался приблизиться к русскому снизу. Бортстрелок, очевидно, был сообразительным малым, потому что снова встретил меня огнем. Но я приблизился на 200 метров, и мои снаряды достигли цели. От бомбардировщика отвалились и пролетели мимо меня большие куски. Затем машина передо мной взорвалась. Моментально мой фонарь покрылся маслом. Не было никаких сомнений в том, что это было попадание в маслобак. Когда я уходил вверх, то через боковое стекло фонаря увидел, что русский самолет разлетелся в воздухе на части. Но это уже не могло поднять мое настроение, я готовился к возможному купанию. Используя имевшийся запас скорости, я начал медленно набирать высоту в северо-восточном направлении. Фельдфебель Штольпе понятия не имел, почему я это делал, но он сообщил мне, что за мной тянется черный шлейф. Я ответил: «Получил попадание в маслобак. Вы видите Крым?» — «Нет!» — был ответ. «Подойдите ко мне. Займите позицию немного впереди и ведите меня. Сообщите, как только увидите Крым!»

На высоте 1500 метров мой двигатель начал перегреваться. Жидкость в радиаторе должна была закипеть. Я повторил уже знакомую процедуру: выключить зажигание, зафлюгировать винт, закрылки вниз на 15 градусов.

Если я хотел дотянуть до Крыма, то это был единственный способ. Необходимо было ползти, включая и выключая зажигание. Я связался с наземным пунктом управления: «Получил попадание в маслобак. Не могу достичь „садового забора“, пожалуйста, вышлите в море торпедный катер!»

На 800 метрах приборы показали, что температура снова стала нормальной. Я убрал закрылки, установил рабочий шаг винта и включил зажигание. Двигатель сразу же ожил. Мой «Мессершмит» начал набирать высоту. Затем Штольпе доложил, что он видит Крым и что мы должны взять немного восточнее. Температура масла и охлаждающей жидкости снова начала подниматься. Я должен был опять остановить двигатель прежде, чем температура достигла предела. Нельзя позволить двигателю настолько перегреться, чтобы заклинило поршни, иначе ничего уже не спасет меня от купания. Мы теперь были приблизительно в 200 метрах над поверхностью воды. Я еще раз запустил двигатель и позволил машине набрать высоту. Крым был все ближе. Неужели мы сделали это? Теперь я должен набирать высоту до тех пор, пока двигатель не заклинит, а затем попытаться спланировать к побережью или, по крайней мере, поближе к нему. Когда я поднялся, то увидел берег, лежавший прямо передо мной. Если бы двигатель дал мне еще несколько секунд, то я мог бы даже достичь земли и сесть «на живот». Внезапно раздался удар. Винт замер. К сожалению, я приближался не с запада, где берег был пологим, а точно с юга, где были отвесны: скалы высотой 50 метров. Можно было сделать лишь одну-единственную вещь, если я не хотел упасть в воду: спикировать на последние метры до побережья, чтобы набрать скорость. Если я не смогу пролететь над скалами подобным образом, то у меня останется шанс на рискованный разворот и посадку на воду у подножия скал. Я спикировал, пока не оказался в нескольких метрах над гребнями волн. Скорость машины при этом повысилась до 250 км/ч, я пошел вверх и перевалил через кромку скал. Немедленно после этого моя машина начала снижаться и коснулась земли непосредственно за гребнем скал. Я сделал это!

Каждый, кто пережил те финальные дни в Крыму, никогда не сможет забыть их. Даже при том, что большинство солдат были спасены из ада Севастополя, наши потери были огромными. Своими значительно превосходящими силами Советы пытались прорваться через немецкие позиции с севера и сбросить наши войска в море. С нашей стороны суда работали день и ночь, забирая главным образом раненых. Все еще приземлялись и Ju-52, доставлявшие продовольствие и боеприпасы. По воздуху даже прибывали пехотные подразделения, но их было недостаточно, чтобы остановить вражеское наступление. Фронт становился все ближе и ближе.

В то время наш аэродром пока еще находился вне зоны огня русской артиллерии, но вражеские бомбардировщики и истребители делали наше положение затруднительным. Они находились в воздухе практически все время. Ночью русские использовали свои По-2 как пикирующие бомбардировщики, что сделало нашу жизнь еще более жалкой. Вместе с обер-лейтенантом Шуллером из 6-й эскадрильи и лейтенантом Захсенбергом я отправлялся на ночевку в новый лагерь, который был организован в пещере в скале. Там мы, по крайней мере, находились в безопасности от осколков бомб, поскольку бомбежки происходили непрерывно. Та же самая картина ждала нас утром на аэродроме. Русские бомбили взлетно-посадочную полосу, и все имевшиеся силы были брошены на ее ремонт. Обычно воронки не успевали заровнять должным образом, когда появлялась новая группа самолетов и сбрасывала бомбы. Хотя много бомб падало в воду, некоторые все же попадали в цель, причиняя большой ущерб. Так что было трудно не только подняться в воздух, но и приземлиться. Ведь никто не знал, что случится на аэродроме часом позже. Все это ужасно изматывало нервы и лишало меня уверенности в воздухе.

Еще труднее было сидеть в кабине в готовности к взлету. Русские летали без пауз. Лишь иногда в их атаках возникал перерыв в один или два часа. Тогда в воздухе нельзя было никого найти, и драгоценное топливо тратилось впустую. Поэтому мы дежурили в кабинах. Самолет должен был немедленно взлететь, когда русские приблизятся. Часто случалось, что враг появлялся над аэродромом внезапно и сбрасывал свои бомбы прежде, чем механики успевали рукоятками раскрутить стартеры наших машин. Тогда последние с быстротой молнии исчезали с крыльев, и пилоты оставались сидеть в своих кабинах, пристегнутые привязными ремнями и беспомощные. Мы не всегда могли выбираться из своих «ящиков» достаточно быстро. Но обычно механикам все же удавалось вовремя обеспечить взлет, и через огонь нашей собственной зенитной артиллерии мы поднимались в середину русских групп. Они пикировали на нас со всех сторон. Много пилотов было сбито во время взлета. Я всегда немедленно снижался до самой земли или воды и никогда не покидал зон огня наших зениток, поскольку русские избегали их. Зенитная артиллерия на Херсонесе стреляла исключительно точно. Несмотря на неблагоприятные условия в севастопольской зоне боевых действий, II./JG52 была способна сбивать каждый день приблизительно по~20 самолетов, и я сам делал это весьма успешно. Кульминация и финал трагедии пришлись на 7, 8 и 9 мая 1944 г. В первый день нас отделяли от линии фронта 6—8 километров. Если бы русские смогли ночью прорваться где-нибудь, то с нами было бы покончено, потому что взлететь ночью на «сто девятых», особенно с такого узкого аэродрома, как Херсонес, было невозможно. В течение этих последних дней выполнялось очень мало вылетов, и никто никогда не знал, сможет ли он снова приземлиться на аэродроме. 7 мая стало для меня еще одним удачным днем. Я дежурил в кабине своего самолета, когда над летным полем появились два русских истребителя. Мы сразу же взлетели, но эти русские, скользя на крыло, улетели на север. Вместе с ведомым я барражировал над линией фронта. Лишь русская зенитная артиллерия уделила нам внимание. Но мы непрерывно меняли высоту и курс, и в итоге зенитчики прекратили огонь. Спустя час мы вернулись обратно и приземлились. Надо подождать, подумал я, и что-нибудь случится!

Я снова взлетел в 9.30. Пришло сообщение, что к нашему аэродрому направляются две группы русских самолетов. На сей раз перед взлетом мы подождали, пока вражеские самолеты не появятся; скоро мы заметили вдали рой русских самолетов. Ведомый и я поднялись в воздух и снизились к поверхности воды в юго-восточном направлении. Когда мы это делали, первая группа уже сбрасывала бомбы. Я летел настолько низко, что концы лопастей почти касались воды. Главное, чтобы нас не заметили те, кто был выше, иначе не избежать проблем. Набрав достаточную скорость, мы круто ушли вверх. Первая группа снизилась к морю непосредственно к северу от нас и направилась домой. Развернувшись, я увидел другую группу, которая еще только подлетала к аэродрому. Мы приблизились к русским сверху со стороны солнца. Один из них начал набор высоты, очевидно уклоняясь от зенитного огня, и оказался прямо передо мной. Я нажал на спуск оружия и разнес кабину вражеской машины. Неуправляемый Як немного поднялся вверх, затем свалился в штопор и врезался в воду. Почти в тот же самый момент фельдфебель Штольпе подтвердил мою победу.

В то время как наземный пункт управления поздравлял меня, я увидел, что другой русский оставил свою группу и поднимается в моем направлении. Когда он повернул к нам свой нос, я понял, что он хочет сделать, и быстро опустил нос своей машины. Пули, предназначавшиеся нам, прошли намного выше наших самолетов. Русский потерял скорость и перевернулся через хвост. Прежде чем он восстановил управление, я уже был у него сзади. К сожалению, я смог попасть в него лишь несколько раз, поскольку его машина всегда была в движении. Придя в себя, вражеский пилот начал отчаянно маневрировать и показал, что он кое-что знает о полетах. Я послал своего ведомого наверх и начал яростную «собачью схватку» с Яком. Каждый раз, когда я занимал позицию позади, русский летчик настолько резко бросал свою машину в сторону, что не было никакого смысла стрелять. Однажды он на развороте ушел вниз и зашел ко мне сбоку снизу, что было крайне опасно. Но прежде, чем он успел открыть огонь, я взял ручку управления на себя, перевернул «Мессершмит» на спину и выждал, пока мой оппонент не пролетит мимо меня. Затем, скользя на крыло, я снизился и вышел в позицию приблизительно в 80 метрах позади него на той же самой скорости.

Теперь русский не мог уйти. Я повторял каждое его движение. Внезапно Як опустил свой нос. После пологого пикирования более чем на 2000 метров он выровнялся и круто пошел вверх в сторону солнца. Когда мое зрение восстановилось после перегрузки, я увидел его выше себя приблизительно в 500 метрах. Мы оба были на грани срыва, и, хотя имелась опасность, что он может врезаться в меня, я нажал на спуск. Я увидел вспышки попаданий и как русский закувыркался назад. Як немедленно загорелся и пролетел вниз справа от меня. Мне действительно очень повезло, потому что вражеская машина едва меня не протаранила. Неожиданно начала стрелять зенитная артиллерия. Когда бой завершился, мы все еще были над нашим аэродромом, и я попытался показать зенитчикам, что мы свои. Но внезапно там снова появился русский. На этот раз Штольпе первым заметил вражескую машину, одиночный Як. Как и мы, он летел прямо к южной оконечности Крыма и был несколько ниже наших «Мессершмитов». «Вперед, Штольпе. Он ваш!». Я остался выше и следил за воздушным пространством вокруг и выше нас. Фельдфебель начал свою атаку, но, подобно большинству новичков, он открыл огонь слишком рано. Русский увидел трассеры, свистевшие мимо, и бросил свой самолет в крутой вираж. Я подлетел немного ближе и начал давать своему ведомому указания: «Делайте новый заход. Я сообщу вам, когда стрелять. Атакуйте, сближайтесь, еще ближе». Но Штольпе опять открыл огонь с 1000 метров и предупредил русского. Последний начал в небе пляску, в то время как мой ведомый вцепился в него, дико стреляя. Я теперь держался между вражеским самолетом и землей, готовый предотвратить любую попытку русского сбежать в направлении Крыма. Затем я вызвал Штольпе и начал руководить новой атакой. Это была бы его вторая победа. Он медленно вышел на правильную позицию позади Яка. Я приказал, чтобы он стрелял, но оружие Штольпе молчало. Он подошел к вражескому самолету так близко, что я подумал, что он может протаранить его. Затем я услышал его крик отчаяния: «Мое оружие заклинило!» Как позднее выяснилось, оружие Штольпе не заклинило, просто он израсходовал все боеприпасы в ходе предыдущих атак. Когда он нуждался в них, у него не осталось ничего. Да, как часто то же самое случалось со мной и сколько верных побед я потерял таким образом? Я приказал фельдфебелю переместиться назад и, уменьшив скорость, осторожно приблизился к противнику. Русский немедленно отвернул, но это не помогло ему. В ходе второго полного разворота я перевернул свою машину на спину, и, скользя на крыло, начал опускаться вниз внутри радиуса виража русского. Сделав достаточное упреждение, я открыл огонь и заставил Як пролететь сквозь мои очереди. Он развалился на части и скрылся в водах Черного моря.

В тот день я выполнил еще один вылет, но без успеха. Однако было достаточно и трех побед. В последние дни пребывания в Крыму русские четыре раза бомбили наш аэродром. Мы не могли подняться в воздух и в ходе этих налетов потеряли шесть машин. После страшной ночи наступил рассвет 9 мая.

В результате ужасных событий последних тридцати шести часов я утратил большую часть своей уверенности. Во всех следующих вылетах я не одержал ни одной победы. Я дошел до предела своих сил и возможностей, как и все другие пилоты, и, в конце концов, должен был быть счастлив, что меня самого не сбили. 8 мая я совершил только один вылет, испытывая чувство апатии и неуверенности. Мой ведомый из-за механической неисправности рано повернул назад. Когда часом позже я возвращался обратно, чтобы приземлиться, то услышал по радио, что русские снова бомбят наш аэродром. Затем я увидел гигантское облако дыма и пыли. С земли мне сообщили, что посадка запрещена. Красная лампочка в кабине уже горела, и мой выбор состоял в том, должен я сажать машину между воронок на летном поле или на воду около берега. Посадка «на живот» на неровной поверхности остававшегося плацдарма означала почти верную смерть. Тогда я вспомнил о маленьком аэродроме недалеко от линии фронта, который использовали Ju-52. Я пролетел низко над этим ^аэродромом и увидел лишь несколько воронок и выбоин. Сделав еще один проход, чтобы определить направление посадки, я затем выполнил заход, не выпуская шасси до последнего момента. Я уперся в тормоза обеими ногами, и машина несколько раз качнулась на нос, угрожая скапотировать. Но сесть все же удалось. Я порулил к баракам, остановил двигатель и как можно быстрее покинул самолет. Русские пулеметные очереди уже свистели над аэродромом, но, к счастью, бараки располагались в неглубокой низине, которая пересекала середину летного поля, и в значительной степени были скрыты от глаз противника. Я пополз обратно к своему «Мессершмиту» чтобы взять все, что мог унести с собой: парашют, кислородную маску, летный шлем, рукоятку стартера и часы с приборной панели. Потом я побежал к позициям, находившимся немного позади меня, и нашел там автомобиль, который доставил меня обратно в Херсонес. Вечером того же дня в сопровождении топливозаправщика я вернулся со всеми своими вещами и, как только Мишина была заправлена, взлетел прямо над головой русских. Мой самолет имел девять пулевых пробоин, но в целом был в порядке, и я приземлился на нашем аэродроме, когда уже начало темнеть. Но весь риск, которому я подвергался, спасая свой отважный «Мессершмит», оказался напрасным. На рассвете прямое попадание бомбы превратило Bf-109 в дымящиеся обломки. В распоряжении эскадрильи осталось всего три «Мессершмита». Я выбрал лучший из них и в 4.30 поднялся в воздух.

Численное превосходство в воздухе было за русскими, но тем не менее я немедленно атаковал их. Однако все, что я смог привезти домой, — это три попадания в мою собственную машину. Поскольку дыры в фюзеляже были довольно большими, самолет должен был сразу же встать на ремонт. Я забрался в последний Bf-109 и подготовился к взлету, но, выруливая на старт, заехал в воронку и оказался неспособным освободиться самостоятельно. Приехал автомобиль, чтобы вытащить меня. Как только это сделали, механик начал раскручивать стартер двигателя, но именно тогда над аэродромом появились русские. Все бросились в укрытия. Каким-то чудом машина и я остались целы, но вой бомб заставил меня испытать отвратительные чувства. Наконец двигатель машины запустился. Я прокатился 10 метров, когда почувствовал, что левая шина пробита. Еще раз самолет пришлось отбуксировать назад на стоянку. Я просто не мог подняться в воздух! Я отправился к майору Баркхорну, командиру нашей группы, и сказал ему все, что думал о дальнейших вылетах с этого аэродрома. Я также сообщил ему, что в эскадрилье осталась лишь одна машина. В тот же день мы должны были эвакуироваться из Крыма и перелететь в Румынию. Какой был смысл рисковать этим единственным самолетом? Согласно приказу Баркхорна я был обязан поднимать в воздух каждый имевшийся самолет, даже в том случае, если он должен был лететь один, что обычно строго запрещалось. У других эскадрилий с самолетами дела обстояли лучше, поэтому и 6-я эскадрилья тоже должна была продолжать летать. Поскольку у меня остались способными к вылетам лишь четыре молодых пилота, я решил полететь сам, забрался в последний «ящик» и взлетел. В ходе этого полета я не получил ни одного шанса, сколько ни старался. Я приземлился между воронками и, едва выбравшись из самолета, должен был бежать к ближайшему окопу. В тот день русские почтили нас своим посещением шесть раз.

Особого упоминания достойна наша зенитная артиллерия. Зенитные пушки часто держали русских на почтительном расстоянии. Многие самоуверенные вражеские пилоты должны были извлечь тяжелые уроки из того, что наши зенитки готовы к упорной обороне, даже в такой безнадежной ситуации. Действия солдат-зенитчиков еще более достойны уважения, потому что эти люди знали, что покинуть Крым у них нет никакой возможности.

Когда я вылез из своего укрытия, моя первая мысль была о самолете. Но он горел, и ему нельзя было ничем помочь. Взрывавшиеся боеприпасы вынудили меня снова искать укрытие. А русские уже опять были над аэродромом. Я действительно не видел никакой возможности продолжать боевые действия. Возможно, одна из машин в ремонтном ангаре могла быть готова 'к вечеру.

В последние несколько дней многие пилоты уже перелетели на материк и перегнали туда все самолеты, которые были не полностью готовы к боевым вылетам. Первая боеготовая машина вылетела в Румынию после полудня. Каждый самолет, покидавший ремонтные мастерские, должен был немедленно отправиться туда же. Я оставался около своего «Мессершмита» и ждал. Я, как мог, помогал в ремонтных работах и надеялся на то, что повреждения удастся устранить в кратчайшие сроки. Кроме поврежденной шины колеса, в нем теперь были пробоины от осколков бомб. Я справедливо опасался каждого нового русского налета. Время шло, и мои чувства колебались между надеждой и отчаянием. Уже приближался вечер. Мой Bf-109 был готов! Я собирался взлететь, когда русская артиллерия неожиданно обстреляла стоянку. Прежде чем я понял, что произошло, левое крыло моего самолета было изрешечено. Моя последняя надежда на то, чтобы покинуть Крым на самолете, исчезла. Я был в отчаянии, которого никогда не испытывал прежде. Было стандартной процедурой, что каждый улетавший истребитель брал дополнительно одного или двух человек из технического персонала, которые размещались в фюзеляже или в кабине. Bf-109 конструировался для одного человека, и все знали, насколько трудно было разместить в нем еще одного человека. Но ситуации, подобные этой, достаточно часто доказывали, что «Beule»[98] мог вместить даже двух человек. Это просто должно быть сделано! Это было возможно, если люди имели маленький рост, поскольку они должны были разместиться в узкой, короткой кабине. Мое обсуждение этого вопроса с командиром группы закончилось приказом лететь в багажном отсеке самолета, принадлежащего адъютанту, лейтенанту Ван де Кампу[99]. Я был намного более опытным летчиком, но Ван де Камп никогда не смог бы поместиться в столь узком пространстве. Мы сложили наиболее ценные вещи в фюзеляж «Мессершмита», и я, как мог, втиснулся в кабину. Лейтенант взлетел, и на этот раз русские оставили нас в покое. Что мог сделать Ван де Камп с его двадцатью боевыми вылетами, если бы этого не произошло?

Я скрючился в кабине, согнув ноги настолько, насколько это позволял узкий фюзеляж. Несмотря на это, верхняя часть моего тела занимала часть кабины, и Ван де Камп был вынужден наклониться вперед так, чтобы я, по крайней мере, мог положить свою голову на его плечо. Старт прошел успешно, и я был счастлив, когда машина поднялась в воздух. Теперь мы должны были надеяться на то, что никакой вражеский самолет не заметит нас и что машина все это выдержит.

Мы летели к месту нашего назначения на максимальной скорости, оставаясь на малой высоте, близко к поверхности воды. Когда Крым скрылся из вида, Ван де Камп начал набирать высоту.

Мое тело затекло так, что я должен был пошевелиться. Это был настоящий акробатический подвиг, и я поздравил себя самого с тем, что уделял так много времени спорту и стал достаточно гибким. Мое лицо теперь находилось прямо у щеки лейтенанта. Он сидел со сжатыми зубами и явно испытывал затруднения. Из-за необычного дополнительного груза машина была полностью разбалансирована и так сильно перетяжелена на нос, что Ван де Камп мог удерживать ее на прямой и горизонтально только при том условии, если постоянно тянул ручку управления на себя и вправо. Через пять минут настало время снова повернуться. Я просто не мог дольше оставаться в одном положении. Наконец, сорок пять минут прошли, и с высоты 4000 метров мы увидели землю. С нами теперь больше ничего не могло случиться. Это было почти что спасение. Мы пересекли побережье недалеко от аэродрома Мамайя. Оттуда выстрелили зеленой ракетой — сигнал, что можно приземляться. Ван де Камп попытался выполнить заход, не обращая внимания на направление ветра. При этом он пропустил указатель направления ветра на крыше пункта управления полетами под законцовкой одного крыла больше, чем требовалось, зашел слишком широко и был вынужден набрать высоту и уйти на второй круг. Я скрючился около него, неспособный помочь. Он сделал еще одну попытку. Во время третьей попытки я понял, что мы заходим слишком высоко, но лейтенант не смог или не захотел выполнить новый заход и направил машину, летевшую еще весьма быстро, вниз к земле. Мы коснулись взлетной полосы далеко за посадочным крестом и понеслись по земле. Тормозить было бесполезно, самолет мчался к штабелю из бочек с топливом, который был сложен на летном поле. Ван де Камп сделал единственно правильную вещь. Он сильно надавил на левую педаль руля направления и тормоз, так что Bf-109 резко повернул влево и стойка шасси подломилась. Мы заскользили по траве, и машина остановилась перед самыми бочками.

Хотя мы были в последней машине, перелетевшей из Крыма в Мамайю, некоторые другие пилоты не отделались так легко, как мы. Доказательством этому служило множество разбитых и перевернувшихся самолетов, находившихся на летном поле. К счастью, поспешный перелет не стоил никому из пилотов жизни. Не было никаких повреждений, кроме царапин и шишек. Я отпраздновал этот перелет и счастливую встречу со своим другом Хейнцем Захсенбергом. Он также перебрался туда, но его путешествие в Мамайю было значительно более трудным.

Глава 6

РУМЫНСКОЕ ЛЕТО

Первоначально в Румынии не было никаких полетов, потому что Jagdgeschwader 52 находилась в небоеспособном состоянии. Все мы нуждались в отдыхе, и в физическом и в моральном. Отдых — это было все, что нам требовалось. Личный состав нашей группы и штаба эскадры, но без самолетов, отправился в Зарнешти, маленький город в горах северо-западнее Бузэу. Выло много вина, которым мы неоднократно отметили наше спасение. Большинство офицеров и командиры эскадрилий жили вместе с остальными пилотами в так называемой офицерской столовой. Я же остановился на частной квартире и скоро подружился со своими хозяевами, которые сильно помогли моему восстановлению. Но даже хорошие дни могут в конечном счете стать утомительными. Мы, пилоты, скоро преодолели или забыли все ужасы Крыма и почувствовали, что пришло время вернуться к своей работе, для которой нас и готовили. Мы хотели летать, хотели получить новые самолеты.

24 мая 1944 г. я сел в «Мессершмит» впервые после крымской трагедии. Сначала мне разрешили сделать только пять тренировочных полетов. Четыре дня спустя в группу пришел приказ, согласно которому одна эскадрилья направлялась для противовоздушной обороны рейха. Мы все слишком хорошо знали, что это фактически был смертный приговор для каждого, кто должен будет отправиться в рейх. Но ни один из нас не думал об отказе. В 6-й эскадрилье было больше всего пилотов, и предполагали, что по этой причине будет выбрана именно она. Командиры 4-й и 5-й эскадрилий, лейтенант Вальдман и обер-лейтенант Батц, пришли, чтобы «поздравить» меня с такой «удачей». Но вслед за ними появился командир группы и сообщил нам, что для противовоздушной обороны рейха отобрана 4-я эскадрилья.

Я должен признаться, что эта новость сняла камень с моей души. Естественно, я бы вылетал против стратегических бомбардировщиков и «Мустангов» и, наверное, смог бы сбить некоторых из них. Но результат был предсказуем. Любой летавший в составе ПВО рейха рано или поздно «сгорал». То же самое могло случиться и в ходе боев с русскими, но здесь были намного более высокие шансы снова вернуться домой целым. Лейтенант Вальдман, который позднее был переведен в JG3[100], а потом — в JG7, действительно погиб в марте 1945 г. в Голландии в результате столкновения с другим Ме-262[101]. Число его побед достигло 134. Две оставшихся эскадрильи нашей группы 27 мая были переброшены на аэродром Хуши, около реки Прут. Оттуда мы возобновили боевые вылеты. В Хуши также базировались «Штуки» майора Руделя[102]. Нам, летчикам-истребителям, было поручено обеспечить их сопровождение, когда они летали на Яссы. Начиная с 31 мая 1944 г. я в ходе таких вылетов сбил в общей сложности девять вражеских самолетов. Скоро мы узнали, что русские в этой зоне боевых действий могли летать, так же как и мы. Ведомый и я медленно приближались к линии фронта на высоте 2500 метров, осматриваясь по сторонам, потому что поступили сообщения о множестве Ил-2. Затем мы увидели их, приблизительно в 1000 метрах ниже. Из предосторожности я перед атакой еще раз огляделся вокруг и заметил две вражеские машины с красными носами, приближавшиеся к нам со стороны солнца. Быстро проинструктировав своего ведомого, чтобы он держался ближе, сам выжидал и действовал так, как будто не вижу нападавших. Когда русские вышли на дистанцию огня, мы резко бросили наши машины в крутой вираж. Две «Аэрокобры» пронеслись мимо, поскольку из-за своей большой скорости не могли последовать за нами. Однако они не отказались от продолжения. Эти два истребителя ушли вверх и снова спикировали на нас. Они беспрерывно атаковали, вынуждая нас постоянно снижаться. Вместо двух вражеских самолетов теперь уже было четыре. Мы выдерживали одну атаку за другой и не имели никакой возможности стрелять сами. В ведомого даже несколько раз попали. Тогда я резко передвинул рычаг дросселя вперед, перевернул самолет, до отказа потянул ручку управления на себя и с 1000 метров по спирали ушел почти до уровня земли. Выровнявшись, я над самой землей помчался на юго-запад. Я увидел в позиции на 7 часов[103] самолет и с облегчением понял, что это «сто девятый» моего ведомого. Он твердо держался позади меня и даже следовал за мной в снижении по спирали. Я не собирался позволить русским поймать нас так легко второй раз, и потому мы быстро поднялись на 4500 метров. Но даже на этой высоте несколько «Аэрокобр» набросились на нас сверху и задали такую трепку, что я пришел в себя лишь по пути домой. В ходе третьего вылета мы поднялись на 6000 метров; я никогда прежде не сталкивался с русскими самолетами на такой большой высоте. Но и в этот раз мы даже не смогли достичь линии фронта. Все, что я успел увидеть, — это были «Аэрокобры» выше нас. Они еще раз вынудили нас бежать. Теперь с меня действительно было достаточно, и после крутой полупетли я с ведомым отправился домой на максимальной скорости. До этого дня не было случая, чтобы русские даже не позволили мне занять позицию для атаки.

В свой следующий вылет я столкнулся с «истребительной школой», о которой уже докладывал Хейнц Захсенберг. Я достиг линии фронта на высоте 5000 метров и приблизительно в 20 километрах в глубине русской территории увидел добрую дюжину самолетов, великолепно выстроенную по горизонтали и вертикали и тоже летевшую к фронту. Возможно, они были на 1500 метров ниже. Сначала я проигнорировал их. Позволив им мирно пролететь внизу мимо меня, я вместе с ведомым занял позицию со стороны солнца и последовал за ними в направлении фронта.

«Позволь им лететь, — думал я, — пока они держат курс на запад, это работает в нашу пользу. Вражеские самолеты должны скоро повернуть домой». И они сделали это. Мы спикировали на них в тот момент, когда русские сосредоточились на развороте с сохранением возможно лучшего порядка и на том, чтобы не столкнуться друг с другом. Я оставил две замыкающие машины Брандекеру, своему ведомому. Сам же направился к третьему русскому, летевшему на той же самой высоте, что и последние вражеские самолеты, и слева снизу обстрелял его плоскости и фюзеляж. Самолет тотчас задымился и круто пошел вниз.

Набирая высоту, я следил за ним. К моему разочарованию, на высоте около 1000 метров русский самолет выровнялся и попытался уйти на восток. Я не думал, что это возможно, потому что добился достаточного числа попаданий с близкого расстояния. Решив закончить начатое, я спикировал на него. Пилот не заметил моего приближения, и через несколько секунд все было кончено. Несколько очередей — и самолет взорвался и упал на землю. После своей победы я хотел вернуться к «ученикам», но они спаслись бегством. Вместо этого я столкнулся с одиночным Як-7. Его пилот был настолько безрассудно смел, что зашел к нам в лоб и открыл огонь. Я видел его приближение. Моя машина набрала скорость и прежде, чем русский закончил разворот, была уже над ним. Я открыл огонь и попал в него несколько раз, но этого оказалось недостаточно, чтобы сбить его.

Як немедленно выровнялся и попытался уйти в пикирование. Это была большая ошибка. После нескольких очередей он пошел вниз и упал на землю в 8.05, ровно через три минуты после своего предшественника. В тот же день я сделал второй «дубль». Снова моим ведомым был унтер-офицер Брандекер. На сей раз он, участвуя в бою, сбил Пе-2. Вскоре после 11.00 мы взлетели из Хуши и поднялись на 3000 метров. Я случайно заметил внизу большое количество разрывов зенитных снарядов, говорящих о том, что идет стрельба по русским самолетам.

Мы выполнили разворот и спикировали к разрывам зенитных снарядов. Тогда я увидел, чем был вызван весь этот переполох. На очень малой высоте летели 12 больших самолетов, настолько больших, что их нельзя было не заметить а над ними патрулировали истребители эскорта. Я спикировал, и один из русских оказался прямо передо мной. Открыв огонь, я сразу же отстрелил ему половину правого крыла. Он начал падать, немного вращаясь, и врезался в землю.

После этого Брандекер и я выровнялись и приблизились к вражеской группе снизу. Я снова попал во вражеский самолет, который пошел вниз, оставляя позади шлейф бело-серого дыма. Мы снова атаковали. Русские рассеялись, пытаясь уйти поодиночке. Но мы проигнорировали истребители и снизились в направлении бомбардировщиков. Они начали стрелять в нас, и вокруг замелькало множество трассеров. «Берите замыкающий бомбардировщик, — приказал я Брандекеру. — И не стреляйте, пока я не скажу!» Наши преследователи, русские истребители, были все еще далеки от того, чтобы занять хорошую позицию для стрельбы. Вечеринка начиналась. «Сейчас, Брандекер!» Я бросил быстрый взгляд в сторону и увидел вспышки огня из стволов «Мессершмита», летевшего слева от меня. Настало время стрелять самому. Я тщательно прицелился, в то время как бомбардировщик передо мной становился все больше. Мне хотелось попасть в правый двигатель. Это было не слишком трудно, поскольку вражеская машина летела прямо и горизонтально. И очень скоро двигатель русского самолета полыхнул огнем. Я скользил на крыло сквозь огонь заднего бортстрелка, чтобы поразить левый двигатель, но машина передо мной внезапно пришла в себя. Она скакала, раскачивалась и танцевала настолько яростно, что мне было трудно прицелиться должным образом. Я с беспокойством заметил, что истребители позади нас стали стремительно приближаться, и если не покончить с бомбардировщиком в следующие несколько секунд, то настанет моя очередь. Я опустился ниже бомбардировщика, надеясь, что это успокоит его. И действительно, русский отреагировал, как я и наделся. Он отстал от своих компаньонов и теперь пытался быстро присоединиться к ним. Однако это стало гибельным для него. Я пошел вверх и поразил его всем, что мое оружие могло выпустить за полсекунды.

Левый двигатель бомбардировщика теперь тоже был в огне, в то время как позади меня на землю упал горящий самолет, сбитый Брандекером. Для нас настало время спикировать, потому что истребители были уже на хвосте и дико стреляли. Мы исполняли настоящий вальс, борясь за свою жизнь., и к юго-западу от Ясс свернули в долину, ведшую в направлении Хуши. В ходе этого боя я получил три попадания в крылья, а Брандекер — восемь, но по возвращении я имел четыре победы, одержанные за один день.

Скоро группа была переброшена в Манцар, в юго-восточной части Румынии. В целом мы провели время там достаточно спокойно, удобно устроившись на частных квартирах.

После достаточно длинного периода затишья начались так называемые «звездные полеты». Это были вылеты против американских четырехмоторных бомбардировщиков. Но первоначально подобные «звездные полеты» проводились лишь в тренировочном режиме.

Ситуация стала серьезной 11 июня 1944 г. Большое количество американских самолетов направлялось в район Плоешти, чтобы атаковать находившиеся там нефтеперерабатывающие заводы. Мы на 16 машинах вылетели в Цилиштеа[104], дозаправились там и снова взлетели. Благодаря превосходной работе наземных операторов наведения мы вышли прямо на вражеское соединение и немедленно установили контакт с «жирными автомобилями»[105]. Это сильно отличалось от вылетов против русских. Число самолетов было ошеломляющим. За этими огромными группами тянулись длинные, толстые конденсационные следы, которые невозможно было не заметить. Выше бомбардировщиков, вероятно до 10 000 метров, в небе роились истребители. Их было так много, что я не отваживался смотреть вверх. Что мы могли сделать против такого подавляющего числа? Пока мы оставались далеко от бомбардировщиков, у них не было причин для беспокойства. Мы развернулись и начали подниматься, подбираясь поближе. На 5500 метрах «Либерейторы»[106] все еще были выше нас. Когда мы набирали высоту, то пролетели через стаю американских истребителей, которые полностью проигнорировали нас! Они приняли нас за своих? Достигнув 6500 метров, я заметил одиночную «Крепость»[107] в нескольких сотнях метров ниже. Захсенберг также увидел ее. Он присоединился ко мне. Я сосредоточился на четырехмоторном бомбардировщике. Это была лишь часть моей работы! Чем ближе я был, тем большим становился этот самолет. Но теперь настало время стрелять. Американский бомбардировщик не делал никаких попыток обороняться; возможно, как и истребители, его экипаж думал, что я был одним из своих. Эта «баржа» передо мной не помещалась в мой прицел; я открыл огонь и видел, что мои трассеры исчезают в ее фюзеляже. Я сконцентрировался на правом, внешнем двигателе. «Крепость» летела прямо и горизонтально, и мой прицел был хорошим. Скоро загорелся и второй двигатель. В то же мгновение, к своему ужасу, я увидел плотный поток трассеров, проносившийся над моей кабиной. Я ушел вверх. Но это были не американцы, а мой друг Захсенберг. Летя вверх ногами, я видел с близкого расстояния, как он поджег два других двигателя, а затем висел позади громадной машины, пока ее полностью не охватило пламя. Вскоре «Крепость» развалилась на части и в воздухе повисли пять парашютов. Но теперь на нас пикировали вражеские истребители, почти 50 машин. Можно было сделать только единственную вещь: дать полный газ, взять ручку управления на себя и до отказа нажать на левую педаль руля направления. Все остальное зависело от моего храброго «Мессершмита». Я по спирали опустился до уровня земли, выровнялся и помчался прочь. Я не собирался позволять сбить себя так легко. И ни один американец никогда не смог подбить меня, в то время как русские делали это пять раз. Наконец, я увидел под собой Дунай, и, таким образом, смог приблизительно определить свое местоположение и найти дорогу в Цилиштеа. Четыре «Мессершмита» уже приземлились там, один из них имел восемь пулевых пробоин. Всего же домой не вернулись три наших пилота.

Тем вечером мы собрались в столовой и отмечали наше первое столкновение с американцами и свое безопасное возвращение тоже. Мы многое извлекли из этого первого контакта с новым противником. Все понимали, что вступать в бой с таким превосходящим противником было чертовски опасно. К сожалению, ни один из нас не мог ничего сказать о боевых качествах «Мустанга», поскольку не было времени определить их. В любом случае этот тип был довольно опасен, трое из наших пилотов погибли. Мы не беспокоились о бомбардировщиках. В будущем необходимо пытаться избегать встречи с этой массой истребителей как можно дольше.

Следующий «звездный полет» оказался ложной тревогой, поскольку американцы не прилетели в зону наших боевых действий, и мы ни с чем вернулись обратно в Манцар. Следующий приказ на вылет поступил после тринадцатидневной паузы. Поскольку мы потеряли троих летчиков в ходе последнего вылета, то взлетели с довольно смешанными чувствами. В небе не было ни облачка, когда пришло сообщение о приблизительно 300 стратегических бомбардировщиках. Эта новость сделала нас еще более молчаливыми. Я распределил пилотов, и каждый из них делал перед другими вид, что все в порядке. Мы снова взлетели из Цилиштеа на наших оставшихся девяти самолетах, едва успев дозаправиться. Я разработал план действий. Ни в коем случае нельзя нападать на одиночный бомбардировщик, потому что такие машины зачастую оказывались так называемыми «зенитными крейсерами», которые вместо бомб несли усиленное оборонительное вооружение. Такие самолеты летели в одиночку, чтобы привлечь к себе немецкие истребители.

Наведение с земли было великолепным, и скоро мы заметили вражеское соединение. Когда мы набирали высоту, я увидел три большие группы, в каждой приблизительно по 40 самолетов, пролетавших высоко над нами. Истребители сопровождения летели еще выше. Самолетов было так много, что я смотрел на них словно зачарованный. Мы медленно приближались к сверкающим серебряным птицам. Первая из трех групп располагалась впереди и несколько выше, вторая — в центре и ниже, а третья — на той же высоте, что и первая. Очевидно, эти две группы на большей высоте прикрывали нижнюю своим оборонительным вооружением. Заградительный огонь 120 машин мог стать настоящим фейерверком! И не нужно было ничего говорить о множестве истребителей, которые скоро будут у нас за спиной. «Не падай духом, о, крошечная шайка!» Мы обогнали вторую группу американцев в сомкнутом боевом порядке. Я решил первую атаку начать спереди и вызвал своих пилотов: «Внимание, мы собираемся изменить курс на противоположный и выполнить лобовую атаку. Всем держаться рядом и не стрелять, пока я не начну!» Разворот и сбор в плотный боевой порядок были делом нескольких секунд. Фактически мои пилоты выполнили все так, как будто принимали участие в тренировке, и в других обстоятельствах это доставило бы только удовольствие. Я находился во главе группы, и теперь противник, казалось, заметил наше приближение. Возможно, он не предполагал, что несколько «сто девятых» посмеют напасть на него. Бомбардировщики попробовали уклониться от нашей атаки, изменяя курс, но было слишком поздно.

Мы сближались с потрясающей скоростью. Верхняя группа открыла по нас огонь. «Не стрелять, не стрелять», — повторял я своим пилотам. Затем пришло время, и мы открыли ответный огонь. Казалось, разверзся настоящий ад. Я не видел многого из того, что творилось вокруг меня, тщательно прицеливаясь в приближавшийся самолет. Вспышки попаданий были видны по всей длине бомбардировщика, и потом я ушел вверх, чтобы не врезаться во вражеский самолет. Я пролетел близко над группой, затем немедленно спикировал и начал осматриваться вокруг, ища американские истребители. Ни одного из них не было видно. Около меня летели шесть «Мессершмитов», несколько отсутствовало. Я повторно собрал свою маленькую «шайку» и немедленно начал разворачиваться, готовясь атаковать американцев сзади.

Пока мы поворачивали, в рации раздался голос: «Где контакт с противником?» Если наши наблюдатели просмотрели эту демонстрацию сил, им уже нельзя было ничем помочь. Я ничего не ответил и посвятил все свое внимание предстоящей атаке. Тем временем мы собрались в плотный боевой порядок и медленно приближались к стратегическим бомбардировщикам. Американцы открыли огонь намного раньше, чем мы. Мы пронеслись сквозь всю группу, стреляя непрерывно, и как только оказались на безопасном расстоянии впереди них, снова развернулись. На сей раз бомбардировщики сорвали нашу атаку, изменив направление полета. В результате мы смогли обстрелять спереди и сбоку лишь замыкающие машины группы. После этой атаки я увидел, что около меня остался только мой ведомый, молодой унтер-офицер Тамен. Но где же остальные?

Я утратил весь свой энтузиазм относительно нового захода на «жирные автомобили». Две машины против приблизительно ста — это уже слишком. Я не стал тратить время, вызывая других пилотов, вместо этого я приказал Тамену держаться ближе и вместе с ним напал на нескольких отставших, летевших позади основной группы. Их было по меньшей мере восемь, и все они были повреждены. Для своей атаки мы выбрали один самолет.

Когда я выполнял первый заход, американец все еще энергично оборонялся. Я поджег один из его левых двигателей. Тамен, который летел прямо позади меня, тоже хорошо стрелял. Проверив, что поблизости нет вражеских истребителей, я снизил скорость, чтобы она соответствовала скорости бомбардировщика, и стрелял в его фюзеляж, пока тот буквально не разлетелся на части. Это все произошло настолько быстро, что ни у одного из членов его экипажа не было времени покинуть самолет. Немного впереди ковылял второй «Либерейтор». Мы напали и на него, не обращая внимания на заградительный огонь. Каждый выполнил по две атаки, и самолет уже горел, когда у Тамена закончились боеприпасы. Я занял позицию позади бомбардировщика и оставался там до тех пор, пока он не взорвался. Я видел, что два члена экипажа успели выпрыгнуть с парашютами до взрыва «Либерейтора». Всего немецкие истребители одержали девять побед, две из них были на счету нашей группы: одна — Тамена, а другая — моя.

Вместе с унтер-офицером Таменом я приземлился в Бузэу. Выбравшись из своих самолетов, мы обняли друг друга и затем отпраздновали наши победы и благополучное возвращение. Мы были единственными, вернувшимися на аэродром целыми и невредимыми. Пятеро наших товарищей были сбиты американцами, двое из них погибли. Лейтенант Эвальд сумел выпрыгнуть с парашютом из горящего самолета в самый последний момент. Он получил такие серьезные ожоги, что в течение некоторого времени его излечение было под вопросом. Две машины из-за полученных в бою повреждений совершили вынужденные посадки «на живот».

Итог этого «звездного вылета» был катастрофическим. В двух эскадрильях, которые до этого гордо именовались группой, осталось лишь два пригодных для боевых вылетов самолета. Еще одиннадцать пилотов без машин были, если можно так выразиться, бесполезными. Но еще более тяжелым, чем нехватка самолетов, было впечатление, которое произвели на нас сражения со стратегическими бомбардировщиками и с численно превосходящим противником. Пилоты в настоящий момент чувствовали, что они ни на что не годны. Командир эскадры, должно быть, так же понял это, потому что после этого отправился в штаб авиакорпуса и договорился о нашей переброске в Польшу.

После 24 июня 1944 г., когда нам нанесли такое ужасное поражение, и до того, как нас перевели в Замосць, в Польше, полетов было немного. 27 июля над русской территорией я смог сбить Ил-2. Это была моя 129-я победа.

Тогда командиром 1-го авиакорпуса был генерал Дейхман[108]. Наша группа часто действовала под его непосредственным контролем. Он делал все, что было в его власти, чтобы облегчить нашу жизнь на фронте, и мы отвечали ему благодарностью, выполняя все, о чем он нас просил. Дейхман часто во всеуслышание заявлял: «II./JG52 — моя гордость». В то время, когда мы находились в Манцаре, не имея самолетов, я начал подозревать, что военные врачи и некоторые офицеры из отделения IVA[109] вели разговоры с нашим командованием о нашем плохом физическом состоянии из-за чрезмерного употребления алкоголя. Наша репутация могла серьезно пострадать. Поэтому я решил организовать день спорта для пилотов наших двух эскадрилий. Мы хотели воспользоваться случаем, чтобы доказать генерал-майору Дейхману[110], что находимся в хорошей физической форме. Каждый вечер мы тренировались в прыжках в длину и высоту и в беге на 1000 метров и скоро достигли приличных результатов. На наши соревнования, которые должны были состояться в субботу, мы пригласили соперников из нескольких расположенных вокруг нас частей. Но мы вынуждены были сократить программу соревнований, поскольку Дейхман, также прибывший на них, привез с собой приказ о нашей переброске в Польшу. Но он все же увидел соревнования по нескольким видам спорта и неоднократно повторил: «Очень хорошо, Липферт, очень хорошо».

Приказ о нашем перебазировании был настолько неожиданным, что некоторые пилоты, получившие к тому времени новые самолеты, не смогли найти необходимые карты для перелета в Польшу. Даже я, исполнявший обязанности командира группы — Баркхорн находился в госпитале после ранения, — имел лишь самую примитивную карту. Перед взлетом мне сообщили, что я должен пролететь на северо-запад приблизительно 400 километров над вершинами Карпат. Через какое-то время мы должны прибыть во, Львов. В качестве меры предосторожности, особенно на случай, если мы собьемся с курса, под фюзеляжи наших «Мессершмитов» подвесили дополнительные баки. Это давало нам дополнительный запас топлива, чтобы найти аэродром около Львова. Все самолеты благополучно взлетели, и после прощального круга над аэродромом мы взяли курс на Львов. Первоначально все шло по плану, и я не испытывал никаких затруднений, определяя наше местоположение на карте, но по мере продвижения это становилось все труднее и труднее. Скоро я уже понятия не имел, где мы находимся. Тогда я услышал по радио голос Захсенберга: «Шесть-один вызывает Радетцки, где мы сейчас находимся?» Я ответил: «Хейнц, в настоящий момент я не могу ответить, но в любом случае мы летим в правильном направлении». После нескольких секунд молчания Захсенберг, подражая голосу нашего генерала, произнес: «Очень хорошо, Липферт, очень хорошо». Несмотря на всю ущербность наших карт, мы благополучно достигли Львова и оттуда вылетели на новый аэродром Замосць, приблизительно в 150 километрах севернее Львова. Это было 12 июля 1944 г. Двумя днями позже я сбил «Аэрокобру». В это время происходило множество событий, и едва ли был день, который не приносил нам встречи с врагом. Летая с этого аэродрома, я в течение недели одержал 10 побед, в том числе три — за один вылет. Затем 21 июля мы перебазировались во Львов. В ходе этого перелета я еще раз оказался на волоске от гибели. В действительности это не было для меня неожиданностью, потому что уже несколько дней у меня было предчувствие, что близится новое испытание. И оно пришло. В то время я летал с новым ведомым, унтер-офицером Далецким. Мы получили инструкции вылететь снова к линии фронта, а потом приземлиться уже во Львове. Необходимость выполнения боевого вылета, как части перелета, а значит, и возможный бой с противником не очень нравились опытным летчикам-истребителям. Никто не знал условий нового аэродрома, а в фюзеляже и багажном отсеке машины у каждого были сложены его скудные пожитки. У меня в кабине вместо парашюта лежала брезентовая сумка, поскольку в багажном отсеке для нее не нашлось места.

Я сказал своему ведомому, что мы лишь бросим быстрый взгляд на линию фронта, а затем немедленно возьмем курс на аэродром. И в заключение я, в первый и последний раз, не надел свой летный шлем со встроенным микрофоном, а вместо этого полетел в кителе и фуражке. Ведомый держался так близко от меня, что мы могли общаться при помощи сигналов руками. И в таких условиях мы направлялись к фронту.

Я заметил двоих кружившихся русских, хотя те были весьма далеко. Они, казалось, гонялись друг за другом вокруг облака и играли в эту игру с большим азартом. Мы находились в 50 километрах от Львова, приблизительно на 30 километров в глубине вражеской территории. Небо было свободным от других самолетов, так что я мог сделать попытку. Мне не требовалась никакая особая позиция для атаки, потому что оба русских были очень заняты собой и не подозревали об опасности. Едва я начал пикировать, как первый русский резко нырнул обратно в кучевые облака, а другой немного набрал высоту и висел над облаками, чтобы увидеть своего товарища, когда тот снова появится. Русский шел со снижением в пологом левом развороте, когда я появился сзади и открыл по нему огонь из всего, что у меня было. Пилот немедленно сбросил фонарь кабины и покинул самолет. Вскоре купол его парашюта раскрылся. Я пошел вверх, ища другого, но инстинктивно чувствовал, что что-то идет не так. Казалось, что приближалась какая-то опасность.

Я увидел русского, который выскочил из облака и искал своего товарища, но продолжал набирать высоту, пока не оказался рядом со своим ведомым. Я снова проверил приборы, осмотрел окружающее воздушное пространство и приготовился к новой атаке.

Но русский, казалось, тоже что-то заметил, потому что неожиданно спикировал в северо-восточном направлении. Я спикировал вслед за ним и определенно мог догнать его, но меня снова охватило внезапно вернувшееся ощущение неуверенности. Вняв своему предчувствию, я набрал 2500 метров и развернулся в направлении аэродрома. Ведомый следовал за мной немного выше. Мы находились еще, вероятно, на 20 километров в глубине вражеской территории, когда раздался громкий удар. Я уже знал, что дальше произойдет, винт замер. Когда моего носа достиг знакомый запах, я начал прикидывать: если машина не загорится и никто из русских не подстрелит меня, то я могу, планируя, пролететь около 20 километров. Этого могло быть достаточно, чтобы достичь наших позиций. В любом случае я был вынужден оставаться в самолете, поскольку у меня не было парашюта. Я спокойно зафлюгировал винт, слегка выпустил закрылки и поплелся на скорости 270 км/ч. Я намеревался лететь на запад до тех пор, пока самолет все еще держался в воздухе. После приземления необходимо было определяться, в чьих руках находится территория: русских, польских партизан или немцев. По крайней мере, обнадеживало то, что ведомый сопровождал меня. Мой самолет терял высоту. Пришло время побеспокоиться о площадке для приземления. Но везде, куда бы я ни посмотрел, был только лес. Разве один пилот недавно не сказал, что «сто девятый» действительно возможно посадить на верхушки деревьев? У меня не было никакого другого выбора. «Подойдите как можно ниже, максимально затормозите машину, а затем мягко опускайтесь на верхушки». Однако трехтонный «Мессершмит» все равно упал бы на лес на скорости 160 км/ч. Это было смертельно. Высота 50, 30, 10 метров. Я уже собирался начать приземление, когда заметил слева от себя маленькое свободное пространство. Его пересекала дорога. Хотя я знал, что резкий разворот на малой скорости, возможно, означал катастрофу, я все же рискнул. Я осторожно посадил самолет «на живот», он подпрыгнул над дорогой и остановился прямо перед лесом на другой стороне. Еще до того, как «Мессершмит» замер, я расстегнул привязные ремни и открыл фонарь кабины. Спрыгивая с крыла, я увидел бегущих ко мне солдат в серой полевой форме. Я был в безопасности. От солдат я узнал, что нахожусь всего в трех километрах от линии фронта и что желательно подготовить машину к уничтожению. Пока мы беседовали, мой преданный ведомый летал вокруг. Убедившись, что я приземлился на своей территории, он умчался на запад. Пехотный лейтенант угостил меня крепкой выпивкой, в которой я нуждался, а потом заминировал мою машину.

Приблизительно в полдень, чтобы подобрать меня, прилетел «Шторьх»[111], но во время посадки он скапотировал и сломал винт. Теперь на маленьком свободном пятачке находились две поврежденные машины. Наконец, на позаимствованном на время автомобиле я добрался до Львова и немедленно послал другой «Шторьх» с несколькими механиками. Они смогли отремонтировать первый «Шторьх», который смог снова взлететь, но мой «Мессершмит» был потерян. Тем же вечером он был взорван, непосредственно перед появлением русских. Наше пребывание во Львове тоже было кратким. На следующий день мы перебазировались в Стрый, и во время перелета я снова сбил вражеский самолет — «Бостон». Мой ведомый также сбил одного русского. Я видел его победу, но он не видел машину, сбитую мною, так что этот «Бостон» не был мне засчитан.

Однажды служба воздушного наблюдения не сумела выполнить свою работу и не предупредила нас о появлении вблизи нашего аэродрома большой группы русских. Когда я увидел ее приближение, то вскочил в свою машину настолько быстро, что взлетел еще перед дежурной парой. Я держал свой «Мессершмит» у самой земли, пропустил русских над собой, а потом набрал высоту. Русские закончили бомбить наш аэродром прежде, чем я набрал высоту, достаточную для успешной атаки, и развернулись на северо-восток. Но на подходе уже была другая группа. Чтобы помешать ей достичь своей цели, я полетел прямо навстречу приближавшейся процессии из 20— 30 машин. Встретив мощный заградительный огонь, я ушел вверх, ища отставших. Но русские сохранили боевой порядок, так что я снова полетел к ним, начав обстреливать самолеты с большой дистанции. Это произвело на русских желательный тревожащий эффект. Ил-2 попытались как можно быстрее сбросить свой груз, и ни одна из бомб не упала на аэродром. Затем русские выполнили привычный разворот и повернули в сторону дома. Но, должно быть, среди них был новичок. Я понял это потому, что он явно еще не знал правил игры. В то время как другие, завершив разворот, исчезли с максимально возможной скоростью, он отвернул вправо вместо стандартного левого разворота и вышел из боевого порядка группы, засмотревшись на топливную емкость, горевшую на нашем летном поле. Все это происходило на высоте около 600 метров и на виду у всех, кто был на земле. Этих немногих секунд для него было достаточно, чтобы оторваться от своих компаньонов и позволить мне приблизиться. Я толкнул рычаг дросселя вперед и снизился, чтобы занять позицию непосредственно позади него. Русский увидел мое приближение, и первая атака не удалась. Я не добился никаких попаданий, поскольку вражеский пилот немедленно ушел в сторону. Я положил машину в почти вертикальный крен и развернулся вслед за ним. Медленно уменьшил скорость и, подойдя к нему как можно ближе, ждал его следующего шага. У меня было время, потому что ему предстоял длинный путь, чтобы добраться до дома.

Я распорядился, чтобы второй обнаружившийся «Мессершмит» — это был унтер-офицер Буххайт — держался в 500 метрах над нами, обеспечивая прикрытие сверху. Тем временем русский пилот сражался за свою жизнь. Он настолько резко тянул ручку управления, что машина вздрагивала и несколько раз позади законцовок ее крыльев возникали конденсационные следы. Едва он попытался выровнять свой Ил, я сразу же открыл огонь. Он был вынужден возобновить разворот, но на его самолете возникли вспышки от нескольких попаданий. Тогда русский на высоте 600 метров начал полупетлю, в которой я не мог следовать за ним. Затем я спикировал вслед за ним, но враг уже выиграл несколько километров. Однако я скоро догнал его, и он опять должен был уворачиваться. Я добился большого количества попаданий, когда русский снова попытался выровнять самолет.

Мои пули, должно быть, повредили его управление, потому что он продолжал оставаться в пологом левом вираже, и я приближался к нему сзади. Через доли секунды мои снаряды врезались в его фюзеляж. Я отвернул и пролетел очень близко от самолета. Именно в тот момент он взорвался. Горящие части рухнули на землю, а я в своем «сто девятом» ощутил всю силу взрыва. Это была моя последняя победа, одержанная в ходе вылетов из Стрыя, потому что 25 июля мы перелетели в Милек[112], а три дня спустя — в Краков. Это ознаменовало начало еще одного «сухого» периода. Контактов с противником было мало, да и чего можно было ожидать почти в 100 километрах от линии фронта. Победу, которую я, в конце концов, одержал 2 августа 1944 г., никто не смог подтвердить, так что ее тоже можно рассматривать как «пустой номер».

В Кракове произошло одно знаменательное событие: между двумя вылетами я женился. Но подробнее о сопутствующих этому обстоятельствах — потом. Хотя об одной вещи необходимо упомянуть. В то время Захсенберг возвращался из отпуска. Он подошел к посту охраны и спросил часового: «II./JG52 базируется здесь? Лейтенант Липферт здесь?» Часовой ответил, что упомянутое подразделение находится здесь, но что тут нет никакого лейтенанта Липферта. Есть гауптман Липферт, который накануне женился. Друг Хейнц был ошеломлен: «Липферт — гауптман и женился? Нет, этого не может быть, он был в общем-то достаточно нормальным».

В течение тех трех месяцев, пока Захсенберг был в госпитале, восстанавливаясь после своего «нервного срыва», мне было присвоено звание гауптмана и я получил Рыцарский крест.

Из Кракова мы перебазировались в Радом, оттуда — в Мжураво, а затем снова в Краков. 21 августа мы поднялись в воздух, чтобы совершить длинный перелет через Венгрию в Румынию, в район Манцара, который был нам хорошо известен. Тем временем я одержал еще две победы и, когда возвратился в прежнюю зону боевых действий, на моем счету были 143 победы. Но мы снова недолго оставались на месте, поскольку русские танки уже приближались к нашему аэродрому. Так как связь со штабом авиакорпуса была потеряна, я должен был принимать решения самостоятельно. Я ни при каких обстоятельствах не хотел, чтобы потом меня обвинили в трусости. Оставление своих позиций без приказа было рискованным делом. Я послал один Bf-109 в штаб корпуса, но прежде, чем он вернулся, первые Т-34 уже катились мимо аэродрома. Теперь я оказался в чертовски щекотливой ситуации. Если бы я остался на аэродроме со своей половиной группы, то, конечно, русские нас просто бы раздавили и машины и пилоты были бы потеряны. На летном поле было 18 или 19 машин, но в моем распоряжении только 12 летчиков! Если я начну эвакуацию аэродрома, а русских удастся снова остановить, то трибунал мне был почти гарантирован.

По-прежнему не имея возможности связаться со штабом авиакорпуса, я начал эвакуацию на свой страх и риск. Имевшиеся Ju-52 были загружены наиболее ценным оборудованием, а на обратном пути они должны были доставить пилотов из разведывательной эскадрильи, чтобы мы могли перегнать все свои машины.

Первый «Юнкерс» приблизился к аэродрому очень низко и благополучно приземлился. Второй транспортник был обстрелян, но тоже успешно сел. Русские появились, когда мы взлетали вместе с последними транспортными самолетами. Ju-52, который только что поднялся в воздух с частью технического персонала на борту, должен был лететь сквозь довольно плотную завесу зенитного огня. Когда взлетел последний транспортник, русские истребители и бомбардировщики были уже над аэродромом.

Мы позволили им беспрепятственно сбросить их бомбы, но они не смогли причинить никаких новых повреждений аэродрому. Затем мы набрали высоту и атаковали. Каждый пилот делал это, не обращая внимания на свою позицию и не заботясь о том, будет или нет его победа замечена и подтверждена. В этой свалке я сбил Як, который собирался подстрелить Хейнца Захсенберга. Победа не была подтверждена, но я спас жизнь своему другу. На полпути в Галац, летя в одиночестве, я снова столкнулся с противником. Самолет, на котором я летел, был настоящей рухлядью и определенно готов к отправке в ремонтную мастерскую. Поэтому я хотел избежать боя и летел на бреющем, но представившийся случай был слишком хорош, чтобы его упустить. Однако это все едва не закончилось для меня плачевно. Внезапно передо мной появились два Ил-2. Они обстреливали немецкие части, двигавшиеся на юго-запад. Я толкнул вперед рычаг дросселя и открыл огонь. От обеих машин полетели куски.

Оба Ил-2 получали попадание за попаданием. Я был настолько поглощен этим, что испытал шок, когда очередь трассеров ударила по крылу моего Me. Я молниеносно ушел вниз и в тот же самый момент увидел приблизительно в 100 метрах позади себя Як.